Под крылом ворона

— Что это, гребаную вашу мать, значит!? — злобно вскрикнул Лютер, пальцами проходясь снова и снова по новоявленным узорам. — Остынь. — строго сказал колдун, кладя обжигающую кроватной теплотой руку на светлое плечо. Он впервые слышал, как ругался юноша. Его мягкий тон, плавные скулы и светлые волосы совсем не подходили тем грязным словам, что вылетали изо рта. Такой странный, полный противоречий… — Я и не вспыхивал. — буркнул в ответ, опуская голову. Светлые ресницы трепетали, он чувствовал что то не то, фантомная боль ушла, больше нет мучений, только волнующее и покалывающее ощущение близости источника. Источника силы. Колдуна. — Лишь не понимаю что это и почему оно… такое? Мне больше нравились отпечатки ладоней. — И чем же тебя не устраивает новый рисунок? — съязвил маг. — Тем, что старые отпечатки напоминали о всех, кто пожертвовал своими жизнями в битве, тех, кто пытался храбро сражаться, о рыцарях, которых предал их товарищ. — отвечал смело Лютер, внутри грызя свою душу. Снова вспомнил летящую в свое лицо кровь и порезы на шее. Боль во всем теле от чужих искр и терновые кусты. Как сложилась судьба Бури, графского сына и того рыцаря, что тоже остался жив? — Не думал, что тебе нравится вспоминать людские страдания, когда глядишь в свое отражение. — отшучивался колдун. Ему не было стыдно или плохо от того, сколько жизней он унес своей рукой. Что убивал не только рыцарей. Только Волтер переживал, что его прошлая жизнь могла оставить и на юноше свой отпечаток, в какой то момент заставить его воткнуть нож в спину. Старался отбросить все дурные мысли, не думать о своем страхе предательства, идущем с детства. Пока что в глазах Люта горела только решимость выйти из тени этого мира. Юноша был уверен, что колдун приложил руку и к вспышке эпидемии «Черной Розы», или как там было, и к тем загадочным смертям в рабочем квартале. Но у всего были причины, оправдывать Волтера бесполезно. Нет того, что могло бы загладить его деяния в чужих умах и душах или ослабить тот вред, что он принес. Но ведь он защищал свой дом, тоже был на грани смерти, ведь приходили за его головой. Слишком двойственно. Волтер наклонил голову подобно диковинной птице, поднимая чужую руку на уровень своих глаз и оглядывая чернеющий узор. Он контрастировал с блеклой, почти прозрачной кожей, какие то полосы повторяли форму синих сосудов, какие то подчеркивали друг друга и сливались в танце. Бесспорно, выглядело красиво, как будто искусный художник вытатуировал это тончайшей иглой, каждый изгиб не повторяя ни разу. — Это моя сила. Она обрела на тебе форму, отразив душу. — начал объяснять колдун, большим пальцем проводя по ряду точек. Юноша вздрогнул всем телом, как от холода, буквально подпрыгивая на месте. Как ценитель настоящего искусства Волтер рассматривал его тело, хитрый взор не упускал ни единой детали: выпирающие худые ключицы обтягивала бледная кожа, кадык неуверенно подрагивал, по плечам спускалось золото волос. А грудь быстро вздымалась и опускалась, просвечивались ряды ребер. Подобно образу с икон, нежный юноша смотрел с нескрываемой тревогой, но глаза сияли подобно двум маленьким озерам. Оказывается, он красив. — Я уже понял. Вопрос, — Лютер дернул свою руку, прижимая к телу и не давая больше грубым пальцам касаться его. Он не чувствовал себя отвратительно, когда ощущал легкое покалывание на коже. После всплывших на поверхность воспоминаний не комфортно стало в одном помещении с магом, страшно, — почему? — Что, «почему»? — Волт скрестил руки на груди и переместил вес на одну ногу, слегка приподняв бровь. Мышцы на руках колдуна напряглись, когда он поправил свою осанку, выровнял плечи и высокомерно задрал голову. Серые глаза щурились, на утреннем солнце, бьющем сквозь щель штор, умиротворенно блестя. Понравилось разглядывать собственную силу на чужом теле гаду. — Почему он черный? Моя душа сильно похожа на воплощение тьмы? — не унимался юноша, все крутясь перед зеркалом. Не считал он себя таким уж ужасным. А то, что сбежал и не вернулся в родной дом, фактически предав его, не должно было настолько очернить его душу. Хоть и возможно всё. Для него такое преображение с какой то стороны облегчение, а с какой то новая проблема, хотя, к перчаткам привыкнуть не сложно. — Добро пожаловать в мир магии! — колдун хлопнул в ладоши, чем вызвал отнюдь не радостный, даже предупреждающий взгляд, словно его готовились сожрать. — Я знаю, что узоры такого рода, как у тебя, запечатлевают последнюю использованную энергию, отражая ее своим определенным цветом. Всего их пятнадцать. Овладеть всеми видами можно, но в идеале предпочтительно орудовать двумя-тремя, не более. Слишком много вредно для организма, да и выучиться сложнее… — Как человек определяет, чем владеть? — впопыхах оттарабанил Лютер, быстро разворачиваясь к Волтеру. Хотелось отвлечься от мыслей о том, что он набился в ученики к монстру, сволочи, что убивала людей. Только сейчас страх начал бродить под кожей, не давая покоя. Он еще больше связался с колдуном, в нем его энергия, магия, черт пойми что, они в одной комнате, общаются по дружески. Вчера даже Лютер предложил обучать колдуна тому, как стать человечнее. Незавидное положение. Тогда с какой стати не хотелось сбежать?! Почему нет желания сойти с выбранного пути? — Да чем хочет, тем и пользуется, по началу. Потом или сам понимает, что у него выходит лучше, к чему предрасположен, или заказывает определительный артефакт. Ну, штучка максимально легкая. Пятнадцать шнурков, лент, огрызков бумаги, чего угодно, да что то, на что их можно прицепить. Самоуничтожаются те, которые не нашли с человеком единения, то есть, не подошли… Ты, чего так смотришь? Информацию Лютер впитывал лучше губки, пытаясь обмозговать побыстрее. И тут в голове вспыхнуло яркое «Подними и отдай, пожалуйста». Он в городе, на главной площади, а вокруг бушующая толпа, которая так и норовила выкрикнуть единственному выжившему из отряда, какой он плохой, какой негодяй. И браслет. В виде цепи с огромным числом лент, цвета которых отпечатались в памяти пестрым месивом. Он помнил, как они красиво горели, как он ронял слезы на булыжник, с которого сдуло пепел в ту же секунду, как относил королеве испорченное украшение с белыми лентами, еле различимыми от голубых, и черными. — Черная, белая и светло-светло-светло голубая! Что это значит? — вскрикнул юноша отчего колдун даже немного пошатнулся, потому что к нему развернулись решительно, делая шаг. — Тьма, что значит негатив, свет, являющий страх или чистоту, и лед, безразличие, колкость. Все вроде логично, — глаголил давно понятную себе истину маг, уча чему то новому своего друга. Лютер дернул головой отрицательно, видимо, мысли привели его к чему что, с чем он не смог согласиться, — Кто это успел всучить тебе определитель? — Ее Величество, Королева Райна Альверона, когда я вернулся из второго Избавительного похода, — голубые глаза поднялись на колдуна и тот, сев на постель, взмахом руки велел продолжать рассказ, а сам внутри себя усмехался. Пришло же в голову кому то назвать эти жалкие попытки его уничтожить «Избавительными походами». И смех и грех, — Она бросила мне цветастый браслет и попросила его ей вернуть, а потом на нем осталось всего три цвета ленточек. Я сильно испугался, но она только… погладила меня по голове. Это она так проверяла на что я способен, да? — Хм, — маг задумался, снова осматривая с ног до головы раскрасневшегося юношу, который в суматохе новой информации и обрывков собственной памяти совсем забыл об одежке, — Я думаю, она хотела понять, почему я не убил тебя. — Это не логично. Она бы, узнав, что ов мне есть потенциал и вы, возможно, захотите меня прикарманить, убила бы самостоятельно, вместо вас, не раздумывая. А Королева мало того, что не тронула, так еще и отправила меня обратно вместе с Бореалисом. — Лютер устал стоять столбом и приземлился на единственный стульчик, чтобы сидеть напротив Волтера и заглядывать ему в лицо каждый раз, когда появлялся новый вопрос, на который могло не найтись ответа. Было интересно наблюдать, как он хмурится и шрам на скуле слегка натягивается, белея. Страшно становилось, когда в глазах загорался огонь, а черное пятно немного выходило из берегов зрачка. — С одной стороны, да. Но почему ты не думал, что у нее есть какие то свои скрытые мотивы? — он закинул ногу на ногу, опираясь локтем на колено. — Потому что надеялся, что хотя бы она не будет огромным неведомым нечто в этом мире. Теперь сомнений все больше. Райна общалась с Бореем в какой то странной манере, будто заранее знала, что он поймет и даже согласится. — поудобнее усаживаясь на стул, ерзая на жестком дереве, юноша перекинул одну руку через спинку, как бы облокачиваясь. Раз уж он вспоминает, то пусть и Волтер размышляет над тем, что стало его волновать. — Но откуда королеве знать, что драконы умеют говорить? — Ты же тогда не обратил внимание на их человеческие глаза, скорее всего. — щелкнул пальцами колдун и ввел в ступор Лютера. — Я про то, что драконы смотрят осмысленно. Не как звери, даже собаки не могут так. Ну и по глазам сразу понимаешь, что перед тобой именно крылатая ожившая легенда, разумное существо, а не какой то пастушок, умеющий считать до ста. Ну и в человеческой ипостаси по глазам понимаешь, что это дракон, а не человек. — Драконы могут обращаться в людей? — удивленно вскинул брови юноша, понимая, к чему клонит колдун и видя утвердительный кивок. Еще один пункт, который нужно выведать у Нагайны или Борея. — Значит, Королева не просто так обращалась к ледяному, как к другу, они были знакомы до этого. Они… — Были любовниками или товарищами по оружию. Я склоняюсь к первому. — он быстро выставил на показ свою точку зрения, наблюдая замешательство друга. — Отчего же любовники? — риторический вопрос, — Хотя, в жизни все может быть. Гадать тут бесполезно. Волтер безмолвно согласился. Если так подумать, то отношения дракона и человека хорошим оканчивались редко, в Нойде-Ланде тем более. Это королевство просто не предназначено для жизни таких могучих существ. Их все боятся, презирают и в целом ставят только в позицию тупого и не мыслящего животного. Оттого здесь появляется все больше вопросов к королевской чете, к тому, какими еще путями они свяжутся с чуждым для простых людей миром. Ведь определительные артефакты кто попало не делает, создание защитных амулетов должной силы не дается каждому мастеру, а особенно когда речь идет об амулетах с использованием драконьей чешуи. А Волтер как то раз делал такой за очень приличную сумму золотых. — Нужно спросить у ледокрылого. Как бы я хорошо не знал род Альверона, не могу ручаться за то, что случается за покровом ночи в их жизнях. — потуже затянул ремень маг, немного кряхтя. Для него было привычным сидеть без верха в своих покоях, как никак огонь в его жилах каждый раз грел, нет, даже сжигал изнутри. Так что холод лишь формальность. Его кожа, годами прожигаемая палящим солнцем, даже зимой имела приятный загорелый оттенок, такой красивый в утреннем темном свете, нежный, чуть напоминающий корочки хлеба. — Вы знакомы с ними? — нерешительно спросил юноша, всем телом подаваясь вперед чтобы не упустить новую историю. Если знает с королевский родо, значит в курсе, откуда у сына палача магические артефакты, значит Волтер гораздо глубже и лучше посвящен в жизнь города и, возможно, тогда то Лютеру и откроются его мотивы. — Мой отец был лучшим из лучших в рядах королевской конной гвардии. И лет так до шести я мог узнать все, что хотел, ошиваясь в казармах и прячась под столами во время рыцарских пирушек. И короля видел молодого, и королеву, только-только вступившую в брак. — Лютер слушал с упоением, но знал, что счастливого конца истории не будет. По крайней мере такого, который хотелось. Жизнь вообще перестала делиться на черное и белое с того дня, как он впервые уносил ноги из башни. Словно… мир начал открываться, и его свет, и его жестокость и грубость тут же обнажились перед глазами юноши. Сейчас хоть и есть место хандре, какой то непонятной грусти, он видит многое целиком, спрашивает мнение других и через чужую призму тоже рассматривает все вокруг. И ему все меньше и меньше нравится быть затворником собственной головы. Он жаждет большего, увидеть бескрайние поля, другие города или те места, где есть такие же, как Волтер: яркие, темные, всякие, а главное не лишенные возможности колдовать, если такие хоть где то остались. — А ваша матушка? — выдернул мага из короткой паузы Лютер. — Бордельная дорогая шлюха, да и к тому же ведьма, которая повелась на деньги моего отца, родила меня. А потом, когда все вскрылось и под угрозой стояли их собственные задницы, отец решил утопить свое дитя, и жену заодно, в речке. Но я умел плавать и догадался зацепиться за бревно. Интересная судьба, не так ли? — Волтер говорил спокойно, словно это все стало такой давней обыденностью, такой мелочью. Он даже, пока рассказывал, успел занять свои пальцы и магическим образом облачился во вчерашнюю рубаху и сапоги. Все мысли тут же заняли чужие слова. Ком подступал к горлу даже просто от возможности дальнейших расспросов, но желание узнать пересилило все и затмевало необъяснимое чувство несохранности. — Назовите вашу фамилию от рождения, пожалуйста, — вежливо попросил Лютер. Маг глухо вздохнул. — Я больше не пользуюсь своей фамилией. С того дня, уже как двадцать один год, моя фамилия Лейтмарк, род моей воспитательницы и приемной матушки Нагайны. Больше вспоминать свое происхождение я не хочу и тем более приписывать себя в родственники этому уроду. — Лют только усмехнулся, смотря в горящие нестерпимой ненавистью глаза. Он понял, какую часть жизни колдун желает стереть и что заставляет его чувствовать боль от собственного колдовства. Он догадывался о том, какой человек скрыт за новой личиной чернокнижника и темного колдуна. — Тогда скажите, вы знали рыцаря из рода Иверли? — решил задать последний вопрос из этой сложной темы Лютер, встав со своего места и начиная постепенно приводить комнатушку гостиницы в порядок, укладывал простыни, взбивал подушки и попутно, прибирая со стола так и не съеденные поздние фрукты, натягивал сапог. Волтер только покосился на него, с подозрением оглядывая с ног до головы уже готового отправляться Лютера. — Да. Это был один из друзей моего отца. Самый, как сказать, добродушный что ли. — кивок юноши и его нежная улыбка не заставили себя долго ждать. — Догадывался, что вы знали такого прекрасного человека. — парнишка собрал светлые волосы в тугой высокий хвост, который выделил его худоватую челюсть и слегка выступающие косточки скул и мигнул голубыми глазами, — Если мы ненадолго в городе, то позвольте мне забрать вещи из поместья Равеназ. Это займет не больше получаса. — Ты ведь в курсе, что петухи еще даже не пели? — осведомил колдун, взмахом руки отодвигая шторы и проливая рыжеватые лучи на постель и их лица,— да и какие у тебя там вещи? — Да, конечно, — сложил руки на груди Лютер, сдувая пушковые волосы с лица и складывая руки на груди. Выглядел строго, решительно, — Так даже лучше. А насчет вещей. Там остался очень дорогой мне материнский платок и амулет. Я думал навсегда похоронить их в стенах особняка после моей смерти, потому что взять с собой в походы к Вам не решился. В первый раз уверенный, что вернусь, во второй, что точно там умру, в а третий не зная, позволите ли остаться с вами, да и шанса забрать мне не дали. — И ты знаешь, что делаешь? — недоверчиво спросил Волтер. Ох и боялся же он таких опрометчивых решений. Особенно когда их принимает ни черта не смыслящий, по его мнению, конечно, юнец. И все таки Лютер это человек, которого можно было бы описать двумя словами, по началу. Но потом все становилось глупее, безрассуднее и страшнее с каждым днем. Волтер рад, что ему открывается сильный человек, прятавшийся в четырех стенах слабости и бессилия. — Черный ход, коридоры в каждой стене. Я изучил весь дом лучше своего собственного тела. Уверяю, все пройдет нормально. — в примирительном жесте он выставил перед собой ладони, наблюдая, как колдун встает и тут же, покрываясь черной пеленой, струящейся из пальцев, преображается в походное одеяние. — Я встречу тебя неподалеку, примерно у таверны, которую мы проходили вчера, когда закончишь. — и на этом все. Оба молча кивнули друг другу, а потом разошлись. Волтер остался в комнатушке, а Лютер двинулся на выход, перекидывая через плечо свою сумку. Попрощавшись с девушкой, что, видимо, дежурила ночью в отсутствие хозяйки-старушки, смело шагнул на морозную улицу. Пар валил из носа и рта, мирно струясь по воздуху большими клубами, а потом исчезая. Сердце юноши замерло. Город, что не успел проснуться, еще не заполненный бурей голосов оказался безумно красивым. Немного покрытые инеем фонарные столбы манили чудными узорами, а с крыш ветром сдувало легкую снежную пыль. Все было до дрожи в ногах красивым, он мог рассмотреть каждый скромный уголок дома, обшитый деревом, старые камни в основаниях зданий и темные задернутые шторами окна. Пустые улицы означали только одно: он успеет пробраться в свое прежнее жилище до того, как проснутся господа и основная масса слуг, которые обычно вставали не так рано. Его путь проходил сначала через невысокие квартирные домики с покатыми крышами, смирно стоящие в ряд, а потом через одиночные большие участки. Никого не было и в помине на улицах. Только Лютер, что улыбался каждому столбу и пустому цветочному горшку на чьем то подоконнике. Он помнил пышный виноградник, который сейчас выглядел как поле с воткнутыми в землю палками, за ним небольшая конюшенка с самыми резвыми лошадьми, каждую из которых он хоть раз отмывал от грязи и дорожной пыли. Когда он нашел такое замечательное место для работы, еще не думал, что так повезет. Да, хозяева, ныне давно мертвые, были не из простых людей, много требовали. Но и платили ого-го по меркам всех слуг. Хватало на обеспечение хорошей жизни для матушки. В горле встал ком. После грубого прямоугольного строения, внутри которого мирно сопели кобылки, несколько скромных домиков. Для садоводов, уличной прислуги, да и тех, кто не был привязан лично к кому то из графской семьи. Осмотрев улицу и поняв, что он оставляет за собой еле-видный след по сухому хрупкому снегу, Лютер быстро нырнул в щель забора. Если он продолжил бы идти по дороге, кто то что то мог бы и заподозрить. Сотни раз он так выбегал из поместья, а теперь снова, повторяя свои давно позабытые движения, тихонько пробирался по заднему двору. Воспоминания одно за другим всплывали в его голове. Первым он вспомнил отца. Высокий и широкоплечий он добро улыбался. На лице появлялись мимические морщинки, когда папа щурился от теплого летнего ветра. Он тот, на кого, вне сомнений, можно равняться. А после пустоты детства, к Лютеру пришли уже поздние воспоминания из поместья. Добрые глаза кухарки, что в детстве ругала его за упавшие картофельные очистки, разъяренный господин, готовый швырнуть в кого угодно кочергу или прибить молотом к стене прямо в сей миг. Стояла в памяти картина знойного радостного лета, мимо летели озорные бабочки-крапивницы, а он отмывал заляпанный в какой то харче, или непонятно в чем, нагрудник и полировал его с маслами и воском. Жизнь была мирная, спокойная. Прямо как это утро. Но безумно скучная, чего не сказать о новом дне. Поместье скоро начнет просыпаться, нужно успеть меньше чем за десять минут и не наделать шуму. Кажется, решение вернуться было глупым. Нет, не так, оно было чертовски ИДИОТСКИМ. Взяв из под коврика на пороге запасной ключ от черного входа нужного ему крыла, Лютер только потянулся открыть замок, как его прибило дверью. И почему же он не услышал, как в замочной скважине поворачивается вечно скрипящий ключ и как кряхтят железные петли? Хилая мужская рука дрогнула и человек по ту сторону так и не шагнул на улицу с зажатой в зубах дешевой папиросой. Как олень, Лютер глядел на высокого, стройного и испуганного слугу. Чужие золотые глаза проморгались, а папироса упала бы наземь, не поймай ее Лют у самого подбородка своего давнего знакомого. — Скажи, ты мертв, ты дух, призрак? — дрожащим голосом еле выдавил из себя кудрявый и очень сильно осунувшийся и похудевший слуга, держась на ногах только благодаря дверному косяку. — Набе… Не сдашь меня?— Лютер смог лишь тихо прошептать чужое имя и свою скромную просьбу, лихорадочно думая о том, можно ли просить помощи у его старого приятеля, о котором часто вспоминалось ночами в башне. — Живее всех живых! О, Всевышний, ты живой, живой…— теплые объятия окружили со всех сторон, не давали вздохнуть, грели. Такие родные, хоть раньше его никто так не обнимал, как сейчас, кроме матушки. Лютер зарылся пятерней в растрепанные и запутанные кудри, а второй рукой крепко прижал к себе Набе. — Не сдам, милый, не сдам. Хоть убей, я молил Бога, чтоб дал увидеть тебя еще разок. Рад, очень рад, ох, милый-милый. — Не время. — юноша сунул ключ обратно под ковер также быстро, как выпутался из кольца мешающих ему тонких рук. В душе расплылось такое приятное чувство, а в голову врезалось осознание. Больше, чем остаться в живых, Лютер хотел знать, что нужен кому то в мире, что будет человек, вспоминающий его грустными вечерами как хорошего друга. Всегда хотелось быть нужным, любимым не только своей матушкой, но и кем то другим. Если бы не уличный мороз, не заметил бы, как горячая единственная слезинка обожгла краешек собственного глаза. Все же он сделал не правильно, раз позволил себе снова появиться в этом месте, да еще и так глупо попасться на глаза одному из слуг Равеназ. Но сделанного не воротить, так же как и не избавиться от гложущего чувства сомнения. Набе кивнул, мол, понял. Но по нему видно, всё изнутри рвется расспросить, всё выпытать. Лют отдал папиросу владельцу, быстро шмыгая в темный коридор, — Мне нужно забрать вещицы из моей каморки. Она пустует? — Нисколько. — на грани слез отвечал ему слуга, припрятав сигару до лучших времен. Юноше на это осталось только вопросительно приподнять брови, выразительно стреляя глазками, — Там теперь я живу. Захотелось переехать. Облегченный вздох прокатился по коридору, а улыбку стало не видно как только захлопнулась дверь наружу. Молча оба, подобно теням, скрытые от чужих глаз тьмой коридора в несущей стене, добрались до каморки под лестницей и заперлись в ней на ветхий, но наконец появившийся замок. Ничего не поменялось. Все тот же далекий запах блюд из кухни, знакомый аромат дерева и чего то кожаного. Только на крохотном столике появилось перо с чернилами, да крошечная записная книжка, а над зеркалом висела черная фатиновая ткань. Знак траура. — Прости, — окликнул задумавшегося Набе, протягивая к Лютеру руки, — прошу, э, м-можно коснуться тебя еще раз? — слуга шептал так тихо, что еле было слышно. Кажется, что тот попутно еще и молился. — После вашего у-ухода я потерял всех. Геральт не вернулся, ты тоже, я так скучаю. Я вижу ту сцену на площади в кошмарах, вспоминаю ваши лица, я хотел закончить свою жизнь, я-я, я… Лютер не мог это дослушать, просто не мог. Он видел, как натягивается кожа на месте чужого безобразного шрама, когда Набе морщился, чтобы согнать с глаз град горьких слез. Эта отметина на щеке выглядела именно отвратительной. Не что то полученное в бою, чтобы смотреть в зеркало и гордо выпячивать грудь вперед, а знак униженного и опущенного человека, запертого в стенах чужого дома. Юноша бросился к своему знакомому на шею, не задавая ни единого вопроса. Он узнал что хотел. Молодой граф домой решил не возвращаться по какой то неведомой причине, а его слуга страдал в одиночестве, перебрался в когда то полную жизни каморку человека, с которым так мало общался, но дорожил. Стало стыдно от своего выбора. Нынешняя жизнь была богаче, радостнее и лучше, Лют знал, что его мать в надежных руках, он видел своими глазами, но совсем не подумал о тех, кто тоже считал его другом. Оказывается, что такие были. И он прямо сейчас гладил безутешного молодого слугу по спине, бухнувшись с ним на жесткую постель. Тихие всхлипы глушились меховой накидкой, в нее же и капали слезы. Лютер тоже заплакал. Снова почувствовал себя маленьким ребенком, вспомнил, как в горе его укачивала мать, сейчас он, подобно ей, лелеял Набе. Он гладил кудри, крепко в них вцепился, показывая что он не мираж, не галлюцинация, самая настоящая реальность. Пробивало до костей, когда его в ответ обнимали, тоже гладили и расчесывали светлые волосы одними пальцами. Никогда еще не было так плохо. И зло на себя, и обидно, и при этом, от горького привкуса прошлого на языке становилось так хорошо. Родная светлая комната, уже не совсем единственный друг, такие теплые ладони на его теле. Ему дарят град слез, сдавливают грудь, но от этого только светлеют собственные слезы. Лютер позволил себе всхлипнуть носом, уткнувшись в еле-еле загорелую кожу шеи. Но больше звука не издал, тихо слушая, как истеричные и рваные вдохи, мольбы и звонкий голос сходит на нет. Остаются мерные покачивания и его собственные тихие мелодичные напевы: — Ти-ши-ну в сачок поймай, Свет мой, слезы не ро-оняй, Завтра будет новый де-ень, Мы поймаем солнца тень. — позабытая мелодия родилась сама собой, а голос исполнил ее со всей возможной нежностью. В носу кололи иголочки, но он продолжал вспоминать строчку за строчкой, укачивая, успокаивая. — Я прошу тебя, не-пла-ачь. Грусть свою ты о-ду-рачь. Точно будет новый де-ень, Будет лучше, ты по-ве-ерь. Наступившая после детской колыбельной тишина распустила внутри их сердец букеты цветов. Они распирали изнутри, сразу тысячи чувств заставляя вырываться, а грудины ныть от их напора. А когда золотые глаза всмотрелись в голубые, мир замер. Все остановилось ради той искренней улыбки, застывшей на губах Лютера и снова вызвавшей новые бегущие по щекам слезы, заставившей поджать губы и стараться улыбнуться в ответ, даже криво, неумело, неловко. Искренне. Только в жгучей горечи познается ценность родных глаз и улыбок. Когда позади пропасть, а впереди ничего, миг настоящего кажется волшебным даже без капли магии. Нужно любить то, что есть, что является в лицах близких, их слова и нежные губы, целующие в лоб. Когда нибудь их не станет, они исчезнут, пропадут, но навсегда впечатаются в памяти. Запомнятся теплые руки, взгляд. А пока все это еще рядом, нужно ценить, крепко прижимать к своему сердцу и шептать, заявлять, что это действительно важно в жизни. Не стоит думать, что улыбка это бессмысленная вещь. Для родного человека это лучший подарок, для любимого — повод быть счастливее. Цените. — Я тоже скучал по тебе, Набе. Надеюсь, ты сможешь простить меня, мое решение о совершенно новом. Не могу вернуться сюда. — чужие пальцы еще подрагивали немного, когда гладили смелое плечо юноши, проходили по меховой накидке и останавливались на едва потрескавшихся губах, тут же с них исчезая. — Набе, моей единственной просьбой будет одно. Обещай, что ты сохранишь свою жизнь, свою душу. — Обещаю, милый Лютер, обещаю. А ты, клянись, жизнью своей, что постараешься навестить меня снова, прислать какое нибудь письмецо, весточку, фонарик. Что угодно. — голос нешуточно дрожал. Набе схватил юношу за воротник, почти угрожая, но на самом деле слезно умоляя одним только золотом глаз не бросать его. Не уходить внезапно и не оставлять одного с горем за плечами и неведомой ни одному другому существу печалью. Лютер таял на глазах, срывался вместе со своими слезами в пропасть и начинал чувствовать. Начинал понимать людей и наконец осознал. Он жив. И жизнь не должна проходить и состоять из одних и тех же эмоций. Это не правильно и плохо все время жить в страхе, а потом в безразличии. Должно быть горе, слезы радости и обязательно лучи света. В безумии и неведении каждый день чудился одинаковым. Теперь все не так. И никогда прежним не станет. Он будет стремиться, больше работать на тренировках, сам себе поклялся защитить то, что дорого и тех, кто нуждался. Лют отстранился от друга, начиная рыться в шкафу, пробираясь к его задней стенке через тряпье. — Я пришел сюда за парой своих вещей. Заберу, и мне нужно будет уходить. Меня ждут. — юноша делал все быстро и точно, отворил тайную дверцу шкафа, выудил оттуда холщовый мешочек, внутри которого прятался ярко-красный шелковый платок, почти шарф, упрятал его в сумку. Потом достал шкатулку, ключик к ней, потряс, и тоже убрал прочь, закрывая тайник и разворачиваясь к тихому и внимательному к его действиям Набе. — Прощай. — пробурчали ему в след, когда Лютер принялся открывать замок. — Не прощай, а до встречи, Набе. — шепнул юноша, приставляя указательный палец к губам и улыбаясь. Краем глаза заметил, как слуга бухнулся спиной на кровать и прикрыл лоб рукой с тяжким вздохом. Очень жаль этого парня. Да так жаль, что еще одна непрошенная слеза упала на деревянный пол, оставляя после себя только мокрую точку. На обратном пути Лютер ускорил шаг до бега. Стремительной рысью перемахнул через забор, потом понесся по улочкам, прямиком до большой широкой набережной, окружающей приток реки. Там уже и таверна недалеко. Он все придерживал сумку, ощущая внутри такой нужный и ценный платок. Его соткала мать. Шелковые нитки плотно-плотно друг к другу прилегали, полотно с желтоватым узором в виде птичек и цветов в голове был так же ярок, как на яву. Мама вышивала его несколько недель специально для единственного сына, как напоминание, что ее любовь к нему бесконечна, что она всегда будет рядом с ним, в его кармане или на его плечах, даже когда их разделяет расстояние. Лютер помнил каждый точный и ловкий узелок, легкую и набитую руку мамы, которая с усердием вышивала даже крохотный бутончик на только что собранном платке. Она долго зарабатывала себе на жизнь делая на заказ дорогие шарфы, носовые платочки и шали. Да и вообще перепробовала огромную кучу всего за свою жизнь. Ее работы имели невероятную ценность для Люта. Сейчас они снова духовно воссоединятся, пусть даже не видя друг друга. Утро пробуждало город. В теплых шубах и плащах все сновали по улицам, забегая как можно быстрее в лавочки и магазинчики, чтобы укрыться от мороза. Все люди суровые и серые, но кто то выделялся. Вот мимо прошагала статная барышня с огромной шляпкой, покрытой перьями. В ней наверняка было холодно. Навстречу шел мужчина в странных очках, какая то непонятная вытянутая вертикально оправа, цепочки, свисающие с душек. Вперед пробежала, нет, даже пронеслась низкого роста девчушка. В голубоватом свете русые волосы казались зеленоватыми, скорее всего какое нибудь заморское масло. Одета для морозной погоды уж очень легко. На ногах вместо теплых ботинок какое то подобие сандалий: укороченные, без меха, с дырками. Странно. Суровая погода обсыпала ресницы инеем, таким же белым, как выпавший за ночь снег. Неспешно Лютер дошел до места встречи и встал четко под массивную вывеску из цельного куска дерева. Большие выжженные буквы на доске крепились цепями к железному штырю в карнизе. Крохотные сосульки поблескивали и отражали искривленную улочку. Одна из них, сбитая веником какой то хозяйки с ее подоконника, упала на нос Волтеру. Колдун стряхнул с лица воду и забыл про время, рассматривая витрину за витриной. В одной дорогая посуда самых разных мастей, в другой приспособления для дома. А вот уже вокруг витал запах свежей выпечки и полностью отвлекал от всего. Особенно Волтер был рад затолкать поглубже в себя чувство тревоги, заставляющее волосы на затылке вставать дыбом. Глаза перестали бегать туда сюда в поисках чего поприметнее и быстро нашли нужную дверь с красивыми резными буквами. Булочная. Ах, нет ничего лучше с мороза зайти под звон колокольчика в теплое и яркое помещение, где каждый уголок пах свежим хлебом, мукой и печью. Только-только открылся магазинчик, а приветливый продавец уже спешил к прилавку. В печку засунули пока что бесформенную заготовку из которой потом получится белая буханка, при Волтере закрутили из теста конверты, наполняя их кровавыми ягодами малины и свежим грушевым вареньем. Яблочная заправка для совершенно нового вида булочек, которые назывались круассаны, сверкала на льющемся из окна солнце подобно янтарю. И его Волтер тоже попросил сделать с утра пораньше. Форма ему очень нравилась: слоеные, в виде полумесяца. Их вроде как начали печь еще лет пять назад, когда такая мода пришла из соседнего королевства. А сейчас в городе как раз местная делегация. Самое время почтить чужую культуру. Пока он ждал на удобном мягком стульчике, прислонившись одним плечом к стене, анализировал все, что происходило снаружи. Когда магия высвобождалась из тела, она могла принимать форму или оставаться простыми дуновениями энергии. Именно они, отдельно от тела мага, сновали по улочкам, тут и там просачивались сквозь стены, слушали разговоры и улавливали настроение людей. Были бы тут другие колдуны, Волтер смог бы вступить в невидимый бой, стараясь силой заглушить чужую энергию, перебороть, или наоборот, свести свою магию с чужой, резонируя, открывая для себя новые просторы. В управлении энергией важна концентрация и осознание каждой частички. Конечно, колдуны не так изучены, как простые люди, ведь живому грудь не распороть и меж ребер не взглянуть, есть ли там какие отличия, или нет. Умершие все одинаковые. Но в старых свитках говорилось, что каждое тело содержит в себе сосуд — хранилище силы. А уже от него разбегались крохотные, совсем незримые, тонкие волшебные вены, тянущиеся к каждой клеточке, органу или кости. Такая теория нравилась больше всего, забавляло, что даже перестань он колдовать совсем, никогда не избавится от того, что внутри заключена огромная сила, растущая с каждым днем. Черные невидимые нити магии наткнулись на нечто странное. Древоподобный барьер, мешающий пройти или, верне, проплыть в пространстве. Колдун хмурился, чуть потряся головой и прикрывая глаза ладонью. Оно гудело. И, что странно, не давало слушать окружение. Вот в какой то миг Волтер наслаждался тем, как ворковали воробьи на крыльце, а как только появилось это зеленое нечто, птички стали беззвучными тенями. Их силуэты проглядывались в мутной дымке, но таяли. Еще мгновение Волтер стучался в барьер, а как ощутил, что пустил по нему трещину, его энергия попятилась назад. Это ограждение было создано специально, не как защита, просто лишняя помеха на дороге, что то нетипичное. Оно изрядно насторожило и напугало, явно было живым и чьим то. Колдун благоразумно притушил силу, сбавил обороты и конечно отправился витать в другом месте, подальше. Недолго думая, Волтер перенаправил всю свою энергию, буквально пускаясь в бегство от незнакомого объекта. Терпеливо ждал, закалял выдержку, слушая треск снега на дороге, ржание лошадей на другом конце улицы, взволнованный знакомый голосок. Он почти надрывался, шепотом проклиная Волтреа. Только колдун очнулся и вспомнил, что уже много-много времени прошло и что он опоздал, как ему помахали рукой. На прилавке выложили в тканевых конвертах его заказ: круассан с яблоком и булочку с грушей и малиной. Маг сорвался с места. Бросил пару серебренников и медяков на столешницу и в обнимку с горячей выпечкой побежал по улице вниз, навстречу заждавшемуся Лютеру. Морозец окрашивал щеки, а спешка с подобием гостинцев заставляла улыбаться с каждым шагом все шире. А завидя хмурого юношу, мерзнущего под вывеской, совсем до ушей натянулась улыбка, обнажая белоснежные клыки. Лют ругаться сил не имел, возражать и пререкаться тоже. Просто устало прикрыл глаза и тоже, после минуты молчания, нежно улыбнулся, заправляя за ухо выпавшую прядь. — Вы опоздали, чертовски сильно. — слабо упрекнул Лютер, успевший за время ожидания вдоль и поперек продумать какие же лекарства стоит взять. Он не вспоминал утренний разговор, не думал и о своей каморке. В голове просто тут и там висели звенящие успокаивающие ледышки. — На, поешь, — вместо извинений почти что приказал колдун, протягивая булку с яблоком. Она хрустела в руках, как только юноша принялся разворачивать ее, чтобы укусить податливое тесто, сыплющееся запеченными корочками под ноги. Начинка была приятной, чуть кисловатой, а вместе с морозным воздухом ощущалась как горячий мед. — И снова что то сладкое, — Лютер обратил свой взор на Волтера, улыбнувшегося в ответ и отводящего взгляд. — Мне нравится. Нужно научиться готовить подобное. Но прежде, хочу сказать, я уже продумал все нужные лекарства, осталось только зайти в ближайшую лавку. — Мда, — хрустел своим скудным завтраком маг, слизывая приторное повидло с губы, подобно капли крови, — Нам нужна не ближайшая, а лучшая. Это в другом квартале, вперед. — махнул рукой в нужном направлении и повел за собой друга, шагая к нему вплотную. Чужая энергия заметно возросла с прошлого вечера, будто ее очертания все больше и больше стали напоминать осмысленную картину, а не просто мазки. Теперь он знает, на него не злятся за опоздание, но все же переживали. Лютер внимания на изучающий взгляд, направленный прямо на него, не обращал, а про себя повторял все, что было нужно: от настоя ромашки, до какой то лечебной травы от кашля, не то солодки, не то чего то другого такого же противного, но полезного. — С вами я ощущаю свободу, — проронил Лютер, осторожно сворачивая тряпочку и убирая в карман. — А ты думал, будет наоборот? — ехидничали в ответ, пихая плечом плечо. Голубые глаза чуть зло мигнули в ответ и пришлось притушить веселый настрой во имя избежания ссоры. — Ты подумал про Алиту, не так ли? Тут все гораздо сложнее, юнец. Ты бы понял меня, будь хоть на пару лет старше. — Пфф, — Лютер фыркнул, складывая руки за спиной. Они оба монотонно вышагивали по брусчатке в своем медленном ритме, пока весь город, подобно мыслям юноши, куда то спешил. — Возраст тут не при чем. Могу быть хоть на двадцать один год младше, но все равно считать вашу тактику ее завоевания ужасной. Я просто удивлен, что у вас такое разное к нам отношение, хоть она для вас и приоритет. Могу идти куда хочу, делать что пожелаю, тренироваться с вами. А она, как канарейка. Почему вы не хотите и ее чему то обучить, постараться по другому заполучить доверие, раз уж не отступите? Проявите лишь каплю милосердия.. — И что оно даст? Я дарил ей украшения, любые вкусности приносил, даже из других стран. На своих крыльях летал. А она ни за что! Вот и…— теперь уже колдун перебила насмешливая фраза слуги. Голос полон понятного презрения. Конечно, обоснованного. И маг понимал, почему оно появилось. — Действительно хотели подкупить ее?. — сложил на груди руки и боковым зрением увидел, как колдун чуть ли не пышет огнем. А потом сдается? В миг потухает, утихает и… боится? С чем связана перемена? Он боится, что сделает больно, обидит или нечто глубокое скрыто за таким действием? Ответы на вопросы юноша не находит, но успевает ощутить животный ужас. Волтер схватил его за грудки, молниеносно затягивая в ближайшую подворотню. В грязную, никто никогда ее не подметал, не ухаживал за ней. Почему то по той атмосфере хаоса и обилия пыли и грязи она напомнила колдуна. Хоть Лютер сейчас и висит в паре сантиметров над землей в крепкой мужской хватке, прижатый спиной к стене, видит схожести. Никто не любил Волтера, не считал нужным соглашаться с его чувствами и мыслями. Его захламляли ужасным отношением, страхом окружающих, да к тому же ненавидели так же сильно, как он сам. Лют хватался за чужую руку, буквально дышал магу в лоб. Чувствовал, что его всем телом вжимают в стену, не нападают, а защищают. — Не с места! Жалкая ящерица! — громыхнула там, на светлой улочке, вместе с криком солдата и выбитая дверь. Доски вылетели на холодные камни. — Держи монстра! — бас прострелил ледяной воздух. Зеленое существо скалило острые, подобно маленьким ножам, клыки, очень похожее на человека, с лицом, глазами, окруженными пышными красивыми ресницами, но с узкими зрачками, длинными острыми ушами, похожими в начале на трубочки, а затем раскрывающиеся как лепестки. На нем была обернута тряпка, похожая на порванную в порыве гнева рубаху, штаны тоже оказались не в целости. Сзади бешено метался хвост, напоминающий ветку невиданного дерева. Широкие спинные шипы стояли торчком, расправляясь веерами, а зеленые волосы разлетались во все направления, стоило только длинным ногам, покрытым травяной чешуей, сделать выпад в сторону. Существо походило на девушку, милую на вид, но чешуйчатую, скалящуюся и раненую. Бордовая кровь, на солнце блестящая, как изумруд, стекала по виску, спускалась на шею. Видимо, в какой то момент она не успела уклониться от резвой атаки. Почему кровь будто зеленая, но все еще красная? — Волтер… — из груди вырвался писк страха. — Что там? — Дракон. — тихо ответил маг, уже отпустив юношу и придержав за плечо, чтобы тот не потерял равновесие. — Пусти, прокляну! — девичий голос прокатился по улочке, журча как сотни листьев. Крик как крик, но угадывалось что то не человеческое в интонации, в том, как рык превратился в шуршание коры. Лютер видел, как существо в очередной раз извернулось, избегая широкого лезвия, что так и норовило задеть ее корпус и оставить кровавые полосы. Грация смешалась с животной прытью. Когда дракониха делала шаг, у нее подгибались неестественно колени, вперед, но при этом задняя часть оставалась прямой и голые лапы, в ошметках от порванных ботинок, ступали по холодному булыжнику, царапая его когтями. Волосы смутно напоминали те локоны, какие Лютер видел по дороге сюда. Только гораздо ярче, как будто выкрашенные в самые зеленые цвета, какие только можно было найти на палитре. Салатовые пряди спадали на озлобленное и напуганное юное лицо. Ни морщинки, ни изъяна, но целое море боли и страха. — Нужно помочь. — твердо сказал Лютер, бросился вперед. Волтер даже не успел ничего возразить, хотя желал этого безумно. Помощь? Не знает он такого слова! Только не сейчас! Не в момент, когда их личности могут раскрыться по щелчку пальцев и все труды, все эти анонимные встречи с клиентами, тысячи полетов в город под прикрытием ночи — ВСЁ пойдет насмарку. Волтер направил свои чары, чтобы скрыть лицо юноши, облачая его в подобие черной маски, переходящей в шаль и закрывающую блеск золотых волос. Городская стража, что патрулировала улицы и сбежалась на шум и тревогу, не ожидала нападения со спины, тем более достаточно неумелого, но уверенного. Лютер буквально прыгнул на ближайшего солдата, пользуясь своей скоростью, ударял не кулаками, а врезался в спину с двух ног, тем самым прорывая себе путь в замкнутый круг из рыцарей, окруживших дракона. В руке быстро появился клинок, по сравнению с армейскими мечами, конечно, просто крошечный, но сильная хватка и воля задержали удар и отвели его в сторону, прямо как учил Волтер. — Зеленый монстр, мама! — плакал в толпе зевак какой то мальчик, — Я боюсь! — юноша твердо стоял на своем и не собирался отступать. Плана нет, как и сил сражаться с рыцарями. Но есть решимость, ловкость и хороший слух. Рядом с ним на неизвестном языке сначала чертыхнулись, а потом еле слышно жалобно шепнули: «Я не монстр…» — Ты можешь летать? — перекрикивал обезумевших от страха и гнева стражей Лют и отступил на шаг назад от громко орущего приказы солдата в красивых серебряного цвета латах. Он и девушка-дракон встретились спинами в центре своеобразного круга. — Эта тварь не должна уйти! Все приспешники черного колдуна отправятся на виселицу. — гремел строгий голос. Вот же дерьмо! Колдун мялся на месте, не знал что делать, но блеск голубых глаз его ученика… Его, черт подери, друга, тут же заставил опомниться. Он выступил вперед, сжигая до тла свое прежнее одеяние. Если они хотели узреть настоящего монстра, того по чьей вине они повесят невинного юного драконыша… Пусть смотрят!