Под крылом ворона

Драконы улетели в глубь леса, размахивали широкими крыльями и лавировали меж особо высоких сосен. Рык ледяного вырвал Нагайну из раздумий о тленном, о плохом. Блестящая чешуя метнулась ввысь, всполохнув в небе и разгоняя облака, а потом так же резко спикировала, устремляясь к высоким горным пикам, хватая со скалы замешкавшуюся козу. Раскатистый мрачный смех заставил ледяного улыбнуться, махнуть хвостом, приглашая на ужин. Борея разрывало на части чувство свободы и желанного ветра в ушах, что гладил его раны и шрамы, играл с тихо звенящими шипами, как с колокольчиками. Никогда в своей жизни он не радовался полету и охоте, как сейчас. Он наконец смотрит на горные пики не с тоской по воздуху и ухающему чувству в ребрах. — Малыш-ш, дорвался до горных ветров? — ласково спросила Нага, догнав дракона и приземлившись на этот же острый и высокий выступ с козой поменьше. Камни покатились в них, падая с высоты. Сначала животное, зажатое в мощный когтях, блеяло в испуге, но, оказавшись со свернутой шеей, замолкло. — Не такой уж я и маленький, — чешуйки на лбу сдвинулись. Борей хмурился, начиная есть, сплевывая в сторону комки шерсти. Голос ледяного звучал по-другому, будто пока он говорил, кто-то рядом крошил и ломал сосульки, а их звон и треск вторил согласным. — На вид больше сотни лет тебе не дашь, — она хмыкнула, обжигая свой перекус фиолетовым огнем. В льдисто-голубых глазах напротив этот свет отразился как приятный и успокаивающий блеск. — Вообще-то, мне сто четыре! — зарычал Борей. Да, его обижало, когда другие говорили, что он сопляк. Хоть и по сравнению с людьми он уже живет вторую жизнь, для драконьего племени он все еще только недавно вышедший в свет. Зрачки пристально следили, как умело струйки огня обволакивают добычу, сжигают мех, весело скачут по холодной скале и затухают. Он смотрел удивленно не потому, что никогда не видел, как его сородичи извергают огонь. Просто Наге не должно быть подвластно пламя. Она явно была рождена от мракокрыла, пожирающего своей тьмой луну, и от металлического, который наверняка ковал лучшие мечи, почему она выдыхает огонь?… — Тоже хочешь? — она склонила голову на бок, тихо смеясь, потому что мордашка дракона напротив так смешно хмурилась. Он помотал головой, сплевывая шерсть снова. Зазвучала мелодичная ледяная корона. Нагайна отказ приняла сразу. Все же, они разные, и питаются тоже по-разному. И жизнь у них была разная. На августовском солнце можно было лишь с трудом погреться, а на высоте, где башня казалась крохотной точкой, ветер к тому же нещадно бил по чешуе. В душе мерзко копошился надвигающийся мороз, дарил переживания, неуверенность в новых днях. Как их пережить? Каждый год Нагайна задавала один и тот же вопрос, каждый год все проходило гладко. Ледяному проще, он на то и холодного белого цвета, чтобы не ощущать лютые морозы и жестокие ветра северных берегов. Нагайна задумалась. А бывал ли вообще Борей там: в промерзших до самого центра мира землях, на бескрайних заметенных снегом пустошах? Или он полжизни томился в клетке, в подвале королевского замка или где его так успело помотать, и страдал от неволи, подчиненный человеку… — Почему тот рыцарь посмел считать себя твоим хозяином? — спросила дракониха, сметя остатки козы: рожки, ножки и прочее, в сторону, мигом сжигая до тла. Она устремила взор на немного растерявшегося дракона, развалившегося на спине и расправившего крылья, что свисали с камней. Он сыто и уставше посмотрел на мракокрылую. — А для чего ты интересуешься? — сухой ответ, ледяные глаза всматривались в фиолетовые всполохи, неестественный цвет и свет, что исходил от Нагайны пугал. Мутил все вокруг и будто угрожал проникнуть в самые недры драконей души, выскребаяя ее из тела без остатка. Да не нужно объяснение! Люди всегда ставили свои желания и прихоти выше всех остальных живых существ. Они эгоистичны. Неправильны. Грубы и отвратительны. Пытаются исполнить свои низменные желания, уничтожая других. И так понятно, что раз человек решает быть хозяином, должен быть и зверь. — Просто прочти меня и дело с концом. Не напрягай язык. Нагайна фыркнула, рассматривая, как кровавые ленты спускаются из чужой пасти, капают на камни. Прочти, просто прочти! Как легко это сказать дракону, который ни разу не сталкивался с сотнями барьеров, как ментальных, так и природных. Каждый вздох — барьер, миг отзывается неприятным послевкусием. Чтобы кого-то читать, Нагайне нужен либо приказ, который никто ей дать не в силах, потому что развалится на части, либо согласие существа, но главное это ее собственное желание рыться в чужой душе. Крайние случаи, когда это необходимо для выживания, не в счет. — Почему ты был подчинен? — она не сдавалась, размеренно и серьезно задавая вопросы, хоть и звучал весь разговор скомкано и глупо, хоть Борей и согласен был на то, чтобы она копалась в его голове, — Расскажи о том, что лед делал в ловушке человеческого огня?. Ответ пришлось подождать. Бореалис думал, как лучше сказать, поймет ли его соплеменница или скажет, что он не достоин называться драконом из за столь паршивого и недостойного прошлого. Тихо произнес, рыча через слово: — Я осмелился испытать чувства к человеку, который меня предал и променял. Закрыл в клетке, не сказав другим про теплые беседы у костра, про то, что я могу быть полезен и интересен. Приставили ко мне палача. Был я заключенным, он надзирателем. Кормил, следил, сменял порванные мною защитные покрывала, когда я в очередной раз пытался разломать клетку. А мне всего-то нужно было выйти, полетать, поговорить. Но все решили, что я агрессивная и опасная ледяная ящерица. В целом, люди не очень умные. Колдунам отрубают головы, ведьм сжигают, драконов считают неразумными тварями. Им стоит задуматься над сменой образования или правительства, — ледяной качал головой, слегка похрустывая шипами. Когда дракон вздыхал, чешуя на боках двигалась, скользила, и меж широких пластин иногда проскальзывал ветерок. Гребень из шипов на спине раздувался, угрожающе нависая над изящной фигурой. Безобидным Борея назвать сложно. — Это болезненно осознавать, что такой душка, как ты, был заперт неучами в клетке, — Нагайна вздохнула, расправляя крылья и как бы накрывая ими себя. Подбородок лег на когтистую лапу, совсем человеческая поза. — Не льсти, я не без греха, — с укором отрезал Борей. Мракокрылая чуть шире распахнула ядовитые глаза, прожигая интересом безмятежного соплеменника. Такой же светлый, такой же крупный, как то видение прошлого. — Н-да? Сомневаюсь, что ты сжигал целый том запретного знания, а потом выживал после удара молниекрыла. — отчеканила Нагайна, жалея, что сейчас не у Реки, так бы могла и показать что-то, являя в отражении свои старые кошмары и новые переживания. Все же оторванный от драконьей жизни должен знать что произошло еще до его рождения. — Ты?! Запретынй том? — резко вывернулся из лежачего положения дракон, подползая к старшей подобно мальцу, что жаждет услышать интересную сказку из уст воспитателя. Кажется, он стал понимать, как дракониха обрела свою неестественную силу. Нага тускло улыбнулась. В отражении чужих глаз она могла разглядывать, как в зеркале, как в прозрачной ледяной глади, несколько следующих дней ледяного: он резвился в холодных облаках, цеплял хвостом скалы, обрушивая вниз камни, вдоволь, до боли в крыльях, парил в бескрайнем небе. — Именно. Далеко-далеко отсюда есть Академия в драконьем поселении. Лететь и днем и ночью много недель, и сквозь топкие болота, и через поля, — она передернула плечами. В левой ноге снова вспыхнула острая жгущая боль, она не хотела утихать, как бы Нага не укладывала ее. Ожог болел, как в первые недели после появления. Ныл, почти дымился и был точкой остановки всех мыслей. Рычать, не то, что говорить, желание отпало сразу. Отвратительно. Тело не хотело раскрытия правды. Но она раскроет. Молчать сотню лет просто ужасно и невыносимо. Хоть своему человеку она и поведала, что изгнанница и откуда достала столько знаний, какие то куски истории беспощадно скрыла, вырывая все мысли о них с корнем. — Для защиты любимых и дорогих мне драконов от угрозы, я разрушила архивный барьер, вытаскивая одну из книг с заклинаниями. Мне пришлось прочесть одно, чтобы наложить на библиотеку пелену грез, — Нага, стискивая зубы, говорила, но Борей явно не понял, что за заклятье, почему запретное. Она видела это искрящееся недоумение. Пояснила, — Это заклятие убивает сознание, попавшего в иллюзию изнутри, стирая его и превращая в, ну, скажем, ящерку, курицу, только в прежней оболочке. А после, когда я почти убила всех солдат снаружи, книгу прятать обратно стало некогда, меня уже заметили. Но там было столько знаний, тысячи страниц. Хоть мы, драконы, обычно не используем читки, когда колдуем, я приняла решение вжечь в свою голову все, что там было написано и нарисовано. Мечтательно она вскинула голову к небу, морщась, роняя слезу нестерпимого горя на камни. — Меня приговорили к казни. Но книга внутри не дала умереть. Или это лишь воля судьбы. И теперь я навсегда изгнана из всех драконьих земель и помечена смертельной меткой, — Нагайна не опускала морду, говорила в небо, пряча жалкие слезы от глаз молодого дракона. — Книгу переписывала, пока бежала, летела, уносила ноги. Приютила в пещере Волтера, думала, что помер, раз в речке на бревне плыл, а он жив был. Пришлось полюбить. А потом и башню вместе эту нашли, пока скитались и шли против течения Реки, отстроили наш дом. Обучила его по старым записям. Он нашей магией пользуется, крылатый. Наконец, смогла взглянуть собеседнику в лицо. Она как мать, хоть и не родная, любила, ухаживала и лелеяла человека, потом становясь его наставником и другом, верным драконом. От них обоих отвернулся их мир, те, кто должен был быть на их стороне, бросив умирать в одиночестве на отвесных скалах нового дня. Сердце ледяного разбилось, разлетелось на осколки и не смогло собраться обратно. Почему все так жестоки? — Ты вырастила поистине сильного мужчину, стойкого, но непонятного, — Бореалис повесил голову, улыбка Наги, только появившаяся, дрогнула и тут же пропала, — А я убил собственного сына. Не смог дать столько любви и магии, чтобы он выжил и родился. Он был от человеческой женщины, что ныне королева этих земель. Очередь удивляться перешла Нагайне, но она лишь в трауре склонила голову. Помнила, что людям сложнее выносить внутри себя силу иного рода. Драконята пожирают энергию родителей, словно саранча уничтожает плантации, а когда появляются, в виде человеческого ребенка или яйца, становятся главным счастьем. Не для всех. Но род драконов и так не особо велик в этих землях. Может далеко отсюда и есть место, где испокон веков никому не нужно скрывать свои широкие крылья… А мысли ледяного мчались, становились почти осязаемыми кристаллами льда, сосульками, пробивающимися насквозь. Мракокрылую передернуло. Она резко поднялась на лапы, разминая когти и пытаясь хоть как то ослабить фантомную боль, трусила бедром. — Борей, закончили. Я и без дара вижу, что ты сейчас треснешь от боли, — Нага еще раз потрясла ногой, а Борей шмыгнул узким носом, мигая глазами. Медленно и не сговариваясь драконы приблизились друг к другу, перекрывая крыльями спинные шипы, перекрещивая длинные и сильные фаланги и перепонки, безмолвно склоняя шеи в изящные арки. Хвосты едва-едва соприкасались. Не были они знакомы и близки, чтобы сплести их даже после таких откровений. Скорая горная вьюга и холод, заставляющий тело мракокрылой дрожать, извещал о надобности лететь отсюда поскорее. Нага почувствовала что все так, как должно быть. Судьбы пяти навсегда сплетены нитью из прочного металла.

***

— Ваше Высочество, осторожнее, ради Бога, обожжетесь, — трепетал Лютер, уже который месяц живущий в башне и не уходящий за пределы обозначенных для себя границ. Сильно холодало. Осенние листья больше не слетали с деревьев, будто кружащиеся феи, они гнили друг на друге, погребенные под легкой насыпью первого снега, что выпал этим утром и разбудил завыванием ветра. Снежные хлопья залетали с открытого балкона, кружились в покоях и тут же таяли в тепле, смачивая шкафы и волосы. Благо, имелись широкие двери, что в летнее время всегда открыты. Только вот холодное помещение, темница, где в страхе жила принцесса, не пощадило молодую девушку. От окон дуло, печка, засоренная, еле грела. — Пфелефный фкуф! — не жуя и очень радостно улыбнулась Алита, выпивая похлебку из сушеных грибов и птицы. Деревянная тарелочка, украшенная резьбой, опустилась на переносной столик, помещенный на пуховые одеяла. Сейчас от женственной принцессы осталось только худое личико: все остальное скрыто в ворохе одеял и носовых платочков. — Поправляйтесь скорее, а пока, прошу, укутайтесь лучше, — юноша, которого слугой назвать можно с трудом, поправил упавшую с одного плеча девичью шаль, возвращаясь к намеченному делу. Очистить печь. — Даже во дворце такое не подают, это прекрасно, может потому, что сделано с душой, — рассуждала девица, абсолютно не мешая уже с головой залезшему в потухшее горло камина Лютеру. Он тщательно выгребал золу, скоблил камни чем то, отдаленно напоминающим совок или мастихин, а когда грязь не вываливалась прямо на него, то тыкал ввысь длинным шестом, на который накручены жесткие прутики и сухие травинки, вроде длинного веника. — Когда я выходила с папенькой на балкон, помню, все рыцари так радовались и хлопали. Меня держали на руках, маменька ярко улыбалась. Все было так хорошо, — принцесса вновь залилась кашлем, утирая нос платочком. Зеленые потухшие глаза слабо моргнули, осматривая с ног до головы грязного юношу, что чертыхался, но вытаскивал комки пепа в приготовленное для этого ведро. Еще раз ткнув веником в трубу, черное облако стремительно вырвалось из камина, пачкая пол, его самого и даже частично долетая до принцессы на той стороне комнаты, лежащей на твердой кровати. В темнице разразился яркий смех. Алита смотрела на Люта с черным носом, частью щеки и полностью покрытыми чернотой волосами и смеялась, искренне, будто скоро пойдет на поправку. Да только Лютер сомневался. Нужно слетать за микстурами от кашля и жара, а лучше, за лекарем. Он помотал головой, отбрасывая скверные мысли. Не до них было, пока приводил в порядок темницу. Тут паутину убрал, там пустой улей сбил шваброй и лестницу намыл снаружи. Сейчас вот, камин в порядок привел, окна помыл, перед сильными заморозками, да тряпками заткнул. — Ты просто спаситель! — воодушевленно лепетала принцесса, решая все же пожевать пряник, оставленный ей на сладкое Лютером. Он и свой отдал, и ее прихватил после того, как Волтер принес из города. — Уже чувствую, теплее становится, ах, да в этом месте не так угрюмо, — не замолкала Алита, наблюдая, как ловко юноша разжигает камин, подбрасывает туда мирно скрипящие поленья и крохотными щепками расширяет пламя, делая ярче, больше. Железная дверца захлопнулась как по маслу, только что им смазанная. Теперь ночью тут будет гореть не только тусклый канделябр, разбавляя одиночество. — Знаешь, Лютер, я в замке не встречала таких слуг. Они все, словно каменные глыбы, без чувств и души! Это так расстраивало. Даже моя нянечка не позволяла себе лишнего, — принцесса поддалась вперед, впиваясь зеленью глаз в Лютера, в то, как он, не боясь холодной воды из чистого ведра, отмывал лицо, оголял плечи и смывал с себя черную золу, выжимая полотенце в поломоечную кадушку. — Расскажи, прошу, как вы, слуги, живете в домах попроще? Вы дружные? Как к вам относятся графы и маркизы? Бывший слуга тяжело вздохнул, стряхнув с головы остатки пепла и присаживаясь на недавно вымытый подоконник. Тяжело вспоминать о плохих днях своей работы и вообще зажигать образы былого в памяти. — Ваше высочество, все слуги служат по одному простому правилу: привязался к хозяину или нанимателю и ты труп, — голубые глаза, как куски льда, пробили сознание принцессы, склонившей голову в непонятных раздумьях. Она продолжала слушать. — Между собой у нас всегда разного рода связи, бывает, дружба, бывают рабочие романы, кто-то кому-то с самого детства из глубины невольной жизни заменяет родителя. Бывает ненавидят друг друга, строят козни и подставы. Но потом, зачастую, страдают от этого все без исключения и приходится просто тихо таить зло. Личным слугам, приставленным к определенному господину, позволено только существовать и работать. Круглые сутки нужно быть рядом, выполнять все прихоти, а о личной жизни забываешь после первой порки. На темных медных ресницах задрожали слезы. Лютер даже не заметил, как доброжелательный его тон вдруг огрубел, стал резким, граничащим с агрессией. Похоже, он задел принцессу своими словами. Да и как не злиться? Он с самого детства работал в чужом доме, знал каждый ход в стене, каждую пылинку, которых не было, ведь при нем любые покои блестели чистотой. Но у него был выбор к кому идти, кем и как работать и что делать. Он наемный, сам с помощью мамы выбрал поместье, господина, трудился, чтобы его приняли на работу в кратчайшие сроки. Ему платили медяками и серебряными монетами, иногда даже он мог подержать в пальчиках золотую, закатившуюся под комод. А у кого-то выбора не было вовсе. Для них семья и дом — это чужие люди в поместье. Невольными становятся по-разному. Бывает, что ставили собственную душу в картах на кон, бывает, до того беднели, что семья просто продавала детей для работы другим, пытаясь вылезти из вечных долгов и безденежья. — И там, в поместьях, совсем нет сказок, когда слуга в гармонии с господином? — она куталась в одеяла, закрывая голову. Только шмыгала холодным носом, торчащим из за шерстяной шали. — Нас вообще учили, что сказок не бывает, кто-то сам к этому приходил, кого-то подводила жизнь. Обычно и книг мы в руках не держим. Слуги не знают высшей грамоты. Мы умеем читать на простом письменном языке, говорить, но сказки нам недоступны. Только две помню из книг, остальные сочиняла моя матушка, когда отец был жив, — про себя, всего секунду, он помолился Всевышнему за благополучие родительской души там, где она есть сейчас, — или я выслушивал, как нянечки графского сына рассказывают ему древние байки, — делился Лютер, умещая подбородок на прижатое к груди и поставленное на каменный подоконник колено. — Я знал человека, который однажды полюбил своего хозяина. Казалось, такой факт очень раззадорил принцессу, она воспряла духом, показывая свое личико, раскрасневшееся от жара и спрятанных от юноши слезинок. А Лютер продолжал рассказывать, невзирая на то, что по хорошему ему нужно было вернуться наверх, к колдуну. — Человек был отзывчивый, приятный душе. Но хозяин обошелся с ним жестоко. Поставил клеймо, прямо сюда, — Лютер провел по своей скуле двумя пальцами, стертыми до мозолей и мелких царапин. Он вспомнил тот душный вечер на кухне, прислушался. Как и тогда трещал огонь, разум слушал лишь мерное журчание огня, а не вой ветра за окном. — И вы, верно, сами понимаете, принцесса, что знакомых из высших слоев у меня по пальцам пересчитать. Я не знаю о личной жизни господ, но видел, как они страдают так же, как и простые люди. Как тускнеют их глаза после смерти близких, как бывает больно, когда они застают свою невесту или мужа с другим на очередном балу. Хоть причины разные, боль у всех одна. Я знаю много обездоленных, рабов видел не мало. И они, и спертые родительской теснотой дети жаждут свободы. Те, кто живет от гроша до гроша, и те, кто хочет больше, ищут любой шанс выхватить больше денег. Мир жесток, но если рядом есть хоть кто то живой и добрый душой, становится радостнее даже в крохотной каморке под лестницей. — Ох, — Алита с грустью вздохнула, — И не скучаешь? Совсем-совсем не скучаешь ни по кому, кто у тебя был? Я вот скучаю. По папеньке и маменьке, да даже по няне. По всем! Лютеру стало жаль принцессу еще сильнее. Взаперти, больна, наверняка позабыла уже за столько месяцев все родные голоса. Как и он. Но для него эта жизнь не ад. Да, тяжело, тренировки не даются, уличный холод пробирает до костей каждый раз, когда замерзшие на осеннем ветру пальцы берут в руки топор, чтобы нарубить дров. Давно забытая тоска уходит вглубь и не остается ничего… Чем больше он думает, чем больше волнуется, тем больше начинает понимать, что тот мир на крохотном островке земли, который он для себя очертил сам, постепенно теряет краски. Еда становится безвкусной даже с солью и перцем, воздух спертым и невкусным, как бы это смешно не звучало. — Скучаю. Отчасти по поварихе, по графскому сыну, бывает, вспоминаю и старшего господина, — Лютер усмехнулся, как делали это горничные, с язвительной искрой. В последнее время он стал учить сам себя давать волю мыслям и словам, действиям. Раз он обеспечил себе свободу, значит нужно постепенно учиться жить заново, обретать характер. Он вычитал эту идею в одной из немногих книг, которую смог прочесть, ломая голову и глаза над каждым вторым словом и буквой непонятного для него языка. — Признаться, граф Равеназ самый адекватный из всего семейства. Ни на кого в семье не бросался с розгами, жене не изменял, детей любил, хозяйство свое приумножал с каждым днем. Даже нам, авось, перепадало чего хорошего. — Вот видишь, не все так плохо! — уже совсем обрадовалась вновь Алита, заинтересованно глядя на слугу. Он на нее в ответ покосился странно, заметил, что личико её побагровело пуще прежнего, забеспокоился. — Расскажи побольше о нем, о графенке. Склонив голову, как птичка, Лютер недоумевал, принцесса так графа обозвала? — О Господине Равеназ? — переспросил он, меняя колено, на которое опирался. — Нет же, о его сыне, — после этого все сразу стало понятно и одновременно сложно. Ни разу не видавшая младшего графа принцесса упомянула о нем с нескрываемой детской нежностью и добротой. — Геральт изнутри горит делом, рыцарством. Самый благородный, — и еще, что хорошо, пока что живой, — терпеливый и честный человек, какого я встречал в поместье. Даже завидовал его слугам порой. Как он ими дорожит, не напрягает сильно. Достойный преемник своего отца. Он рвался в каждый поход, который устраивали рыцари, чтобы спасти Вас. Я видел, как тяжело он перенес смерть своих братьев, да я и сам, признаться, до сих пор потрясен. Но поверьте, с его стремлением, в какой-то день, он действительно приедет сюда вновь. — Геральт… — эхом за Лютером она повторила его имя. Зеленые глаза вспыхнули ярче печи, ярче солнца. А Лютер продолжил. — Он мил лицом. Каждый раз я дивился, как может в черных очах молодого графа быть столько жизни и желания. Желания защищать, биться, бороться и любить до потери пульса,— юноша покачал головой, улыбаясь. Он видел, как мечтательно принцесса устремляет взгляд в никуда, чувствовал, что чудится ей, то ли в болезненном бреду, то ли наяву образ рыцаря, который спасет её, у которого блестящие черные глаза и широкая добрая улыбка. Может, Лютеру бы тоже могло что-то чудиться. Прелестная служанка из другого поместья или даже подчиненная самой королевской семьи, а может и смелый рыцарь, что даже в изящных женских руках надежно держала бы меч. Но только окутанный в памяти тьмой образ стоял перед глазами пеленой. Светлые пряди волос, оскверненные магией жилки на мощной руке и широкая статная спина. И та энергия, горящая во всем теле. В миг, юноша вздрогнул, прогоняя наваждение. — А ты влюблялся в кого нибудь? Расскажи, какого это, — потребовала принцесса, выходя из раздумий. Никого он не любил, не хотел, да и времени не было. Наверное, даже не умел. Но об этом не думал, потому что не хотелось омрачать и без того ухудшающееся с каждым днем настроение. — Нет, не влюблялся, — твердо ответил Лютер, и поднялся со своего места. — Я навещу Вас позже, принцесса, — слабо улыбнулся, забирая и мусор, и свои инструменты, оставив поленья, да железную палочку, чтоб дрова ворошить, если вдруг что. Алита благодарно, но расстроено кивнула, подавая переносной столик в чужие руки и скромно краснея. Лютер покинул ее, не забыв плотно запереть дверь, с жалостью защелкнув цепь на ручке с той стороны.

***

— И за сколько мы долетим? — меланхолично поинтересовался Вотер, похрустывая засушенными яблоками с широкого золотого блюда. На нем не было верха, словно мужчина не чувствовал легкого холода, сидя на своей постели в одних штанах из невесомого шелка. В полумраке спальни, в которой кроме двери на балкон не оказалось окон, серые глаза совсем утонули и было не видно скучающего блеска. Горел только камин и пара парящих свечей. — Я вообще-то никуда в такой мороз не полечу, — отрезала Нагайна, зарываясь носом в крылья и ближе подползая к камину в основном помещении башни. Ничего здесь не менялось. Тот же балдахин, те же темные гобелены на стенах, вязаная лежанка и роскошный ковер. — Проси другого дракона. Волтер нахмурился, переводя взгляд на немного скованного слугу, мнущегося на одном месте. Прошло четыре дня, прежде чем выпала возможность отправиться в город. Все это время оба чешуйчатых летуна пропадали неясно где и как, что даже Волтер начинал волноваться за дракона. Свое отсутствие Нага назвала «отпуском от людских заноз в хвосте», а Борей в тот момент просто тихо ухмылялся, лежа на холодном полу и полусонно моргая глазами. Чернокнижник обернулся на ледяного, что как барин разлегся сейчас около книжных стеллажей и с интересом читал какие то записи Нагайны на старых папирусах. Как только на него упал взгляд мужчины, массивный ледокрыл вскочил и бодро заявил: — Я не я, и хата не моя! — с треском и легким рыком разнесся его голос по покоям. Он осторожно, но быстро, уложил в свиток закладку, поднимаясь на лапы. Хотел он было, блеснув чешуей устремиться прочь, распахнув дубовые двери и прыгнув в студеное небо, но ощутил, как горячие человеческие руки на полпути к выходу обвили его шею, не отпуская. Морозного цвета чешую на горле и уходящую на пузо щекотала меховая накидка слуги, его ладони с надеждой цеплялись за плотные пластины на загривке. — Борей, пожалуйста, отвези нас в Нойде-Ланде. Принцессе срочно нужны лекарства и травы. Своим ходом мы будем добираться слишком долго, — дракон угрюмо согнул шею и фыркнул в сторону соплеменницы, выдыхая клубы снежинок из приоткрытой пасти. Шипы прижались плотнее к спине, чтобы ненароком не поцарапать постепенно мужающего, но все еще хрупкого Лютера. Свирепые искры разгорелись в глазах ледяного и он извернулся из теплых объятий, стремясь избежать лишних касаний, а особенно щекотки. Нага заметила это и сделала пометку в своей голове, а потом поежилась. Кажется, полеты на мерзлом воздухе у самых пиков гор не принесли ей пользы. Главное не начать чихать огненными искрами, а то вскоре придется съехать из уютной гостинной куда-то в подвал, чтобы не поджечь все вокруг. Мракокрылая снова передернула плечами, переглядываясь с тихим Волтером, что естественно для него ранним утром. Колдун безмолвно стащил с кровати пуховое одеяло, накрывая им своего дракона и нежно касаясь золотистых загнутых вниз рогов. Нага свернулась калачиком у печки, совсем как кошка в зимние вечера, становясь крохотным ворохом чешуи и одеял. Борей же, чуть поодаль, занимал гораздо больше места. Он, не мигая, в упор таращился на Лютера. Золотые волосы заплетены в косу, а потом на затылке свернуты в подобие клубка, на плечах плащ из плотной ткани с каймой и капюшоном из блестящего серо-белого меха. Охотничьи штаны простого коричневого цвета прикрывала белая рубаха на выпуск. Готовый лететь, подхвативший и широкую сумку, и мелкие мешочки привязавший на ремень, юноша умоляюще и строго смотрел в ответ. Белый дракон улыбнулся. Уголки пасти растянулись в зубастый оскал, являя острые клыки, устрашающие размером. В лицо слуге врезалось ледяное дыхание с запахом еловых веток вперемешку с мятой, какими-то травами. На волосах осели снежинки. — Тебе настолько это нужно? — дракон прищурился, пригибая шею и лапы, чтобы их глаза были на одном уровне, — Ты вот так, за ничего, полетишь искать микстурки принцессе? — Нужно, — возразил Лютер, делая шаг к дракону, попутно сжимая кулаки. — В первую очередь она человек, находящийся здесь под нашей ответственностью, мы должны… — Ни хвоста паленого мы ей не должны, а ты носишься с ней, как курица с яйцом, — выплюнул очередное облако снежинок Борей, которое тут же растаяло и осталось мокрыми пятнами на ковре. Изнутри ледокрыл пылал злобой, даже нескрываемым пренебрежением к принцессе. Одним видом выражал, что ему плевать что там с королевской дочкой случится и как она там будет дальше. Умрет ли от чахотки, выпадет ли из окна, или ее с потрохами сожрет колдун, уставший ждать. Вдруг, его кривой рог обхватила сильная мужская рука, дергая голову ледокрыла вниз, на бок, опуская почти в пол, на уровень широкой груди, обтянутой расшитым золотыми нитями кафтаном с высоким воротом. — Заглотил свои шипы и полетел, — рявкнул Волтер, у которого кончилось любое мыслимое и немыслимое терпение с этими двумя. Он даже уже успел приодеться, из морока нитка за ниткой соткав на себе походное одеяние. Что Лютер, попятившийся назад от ледяного, что сам дракон, прижавший к бокам огромные крылья и острые гребни, ставший на глазах меньше размером и поджавший колючий хвост под себя, оба уже действовали на нервы. Злой и снова не выспавшийся колдун хуже самого ужасного смерча и непогоды. Он стоял в сверкающей чистотой и белизной одежде, в своем серебряном плаще и в черных перчатках до локтя, хмурил брови, глядя на то, как быстро Борей улизнул на балкон разминать свои крылья перед долгим полетом. На пояс Волтер, как обычно, повесил меч в дорогих ножнах. В отличие от него, Лютер пока управлялся только с небольшим кинжалом-полумесяцем, который он сам выбрал из коллекции колдуна. Ему вообще было непонятно, почему маг разрешил ему оружие и даже предложил выбрать что то из его личного. Держа в руках рукоять, становящуюся тоньше к концу, гладкую и блестящую черной кожей с красивым переплетом лент, юноша ощущал чужую энергию, которая захлестывает его. А вынимая кинжал из чехла, оглядывая гравировку на изогнутом лезвии, внутри все скручивалось и непременно хотелось оглянуться на Волтера, поймать его уставший вопросительный взгляд, мол, «Ты хочешь что то сказать?», после чего стремительно посмотреть на что-то другое, сделать вид, что ему очень нравятся мраморные разводы на полу или ствол какого нибудь дерева с настенных гобеленов. А если выпадала возможность подержать в руках меч из черной стали, изящный и переживший много битв, то он мог зависнуть на долгие часы. Просто гладить инкрустированную рукоять, изучать пальцами металлические завитки, запоминать положение каждого изгиба, каждого блестящего камешка, а потом всматриваться с собственное отражение в длинном идеальном лезвии, на котором тоже было что то написано. Вернее, Лютер думал, что это надпись. Как бы он не вертел меч, под каким бы углом не читал, символы все равно были сплошным набором палок, квадратиков и непонятных полосочек. И сейчас, он засмотрелся на свой ножик, читая на нем уже назубок выученное и давно раскушенное слово «бесконечность», а с другой стороны «небытие». Пальцы на полпути к острию перехватил Волтер, одергивая юношу. Кинжал тут же исчез в чехле, а потом был повешен чужой рукой на пояс. Ожидаемо, наивные глаза тут же взметнулись к чужому лицу. Лютер привык к страшному шраму, теперь считая его некой изюминкой Волтера, без которой он — не он. Каждый раз хотелось дольше смотреть в глаза колдуну, прочесть его мысли или поговорить ни о чем. Удивительно, как редко могут общаться между собой люди, живущие в одном месте. Разговор только пару раз начинал колдун, и еще реже беседа, заведенная просто так Лютером, чем-то оканчивалась. — Спасибо, что уговорили его, — качнул головой в бок слуга, робко цепляясь за печатку, желая удержать мага еще немного напротив. Тот и не противился, наоборот, резко дернул на себя Лютера, силой разворачивая и впечатывая спиной в книжный шкаф. Не успел Лютер вздрогнуть, как его тут же отпустили. Маг с укором впился взглядом в его испуганные глаза. — Ноги ставь шире, делай упор на обе и не забывай о стойке, — после тяжелого вздоха сказал колдун. — Напряги спину и руки. Если тебя захотят запереть в углу силой или, что хуже, уронить на пол, нельзя расслабляться и давать повод это сделать. Теперь и Лютер посерьезнел, запоминая и отлипая от полок, чтобы снова ровно встать перед Волтером и неуверенно бросить ему вызов, наклоняя голову и исподлобья улыбнувшись. Колдун учил его чему-то каждый день. То боевым позициям и каким то приемам, то давал задания по письму и грамоте, а в какой-то день, научив вырезать по дереву, сделал тренировочные мечи, которые на зиму пришлось убрать на чердак, чтобы не болтались в спальне попусту. — Давайте еще раз, — твердо сказал Лютер и слегка отвел одну ногу назад, согнув колени. Когда его схватили за обе руки, сжимая запястья с новой силой, но пошатнуть не смогли, юноша понял, что все равно на скользком полу его просто напросто придвинут обратно к шкафу. Как будто тумбочку по полу катят, так же скользили и ботинки. Хват был мощный, но в голову пришла хитрость. Быстро Лютер перестал напрягаться и, как на качелях, где веревками были чужие руки, упал вниз, своим весом вынуждая колдуна согнуться следом за ним и разжать ладони, чтобы удержаться на ногах. Юноша проскользил по полу сбоку от мага, ловко вскакивая позади него и победно вскидывая голову. Он встретил желанный одобрительный взгляд. Когда Волтера что-то устраивало, он всегда немного щурил глаза за счет щек, его брови расслаблялись, а серость глаз становилась умиротворенной. А сейчас, в полумраке, даже в одежде для выхода, колдун выглядел действительно по-домашнему, стоя в пол-оборота к сожителю и протягивая ему руку в плотной перчатке. Лютер пожал ее, в знак успешно выполненного задания и безмолвно, так же как и Волтер, последовал к готовому расправлять в небе крылья дракону. Первым уселся юноша, с небольшим трудом перекидывая ногу через широкую спину ящера, а за ним, вплотную, сел уже и колдун, вспорхнувший, подобно перу. Только оказавшись в воздухе, даже не набрав высоты, он вскинул руки к небу, оглядывая дневной простор и выпуская волны энергии. Черная полупрозрачная дымка обернулась вокруг дракона. Борей сбился ритма, теряясь в пространстве и будто на миг забыв, что крыльями надо махать, а не просто зависать в воздухе, подобно парашюту. Когда морок спал, Борей быстро выровнял полет, понимая, что крутить финты с пассажирами на спине не лучшая идея. Чернокнижник поставил невидимый щит, Лютер это сразу понял, потому что шум ветра и колющие утренние снежинки вдруг перестали бить в лицо, а держаться на драконе было легче, чем если бы их сносило прочь мощными потоками ветра. Стало слышно даже тихий шепот за спиной. — Вот так, лети, — низким голосом проговорил колдун, на что Бореалис отозвался оглушительным рыком и поднялся выше, стремясь в облака, но делая это постепенно. Он знал, что люди плохо переносят резкую смену высот, и хоть они и живут в горах, сразу взлететь вертикально вверх чревато. Прошло достаточно времени, прежде, чем они хотя бы приблизились к краю видимого неба. Лютер уже не первый раз летал на драконьей спине. Он пробовал сам, без Волтера, как-то раз, и ему понравилось. Но, вспоминая первый полет, когда он сам не понимая, что делает, вцепился в спину мужчины, как краб, загребая его и даже не открыв глаз в первое время, пробивало на смех. Если никто никогда не пытался попробовать облака на вкус, то у Лютера есть ответ для всех интересующихся маленьких детей, что мечтают обнять и потрогать белое и пушистое небесное нечто. Грозовые облака очень сладкие, что то между свежей росой и сгоревшим сахаром, белые кучевые облака напоминают дождь, падающий с листьев дерева прямо на язык, в котором едва-едва различима непонятная сладость. Может ему просто казалось, что облака имеют вкус, но кто это проверит, если он когда то расскажет, что пробовал их? Кто опровергнет или докажет обратное, что на ощупь они все влажные и холодные, совсем не похожи на вату? Они уже совсем близко, драконий гребень разрывал мирное полотно и утаскивал за собой обрывки облачка, только протянуть руку и она тут же погрузится в снежных небесных гигантов. Но Бореалис не останавливался, он рывком направился вверх, пробивая собой толщу замерзающей воды. И только когда они оказались выше висящих почти у самой земли облаков, открылась настоящая красота: небесное светило не заслоненное ничем палило сбоку, недавно выглянув из за горизонта, воздух чистый и невидимый, но тяжелый. Лютер блаженно вдохнул несколько раз, прикрывая глаза. Ему казалось что небо это то место, в котором ему суждено быть. — Разбуди, когда будем приземляться, — попросил неожиданно Волтер, нарушая тишину внутри щита. Лютер вздрогнул и от неожиданности, и от того, что колдун просто взял и положил голову ему на плечо, а руки пока оставил при себе, но в ожидании одобрения одна из ладоней осталась на спине слуги, в мирном томлении покоясь на месте черного пятна на белой коже. — Х-хорошо, — зябко поежился Лют, кося глаза на мужчину, что всматривался в его лицо. — Делайте как вам удобно, — только и покачал головой, снова стараясь расслабиться, поудобнее устраивая ноги. К спине прижались еще больше, согревая своим теплом. Колдун оставил голову на чужом плече, руки уложил в свои широкие рукава, как бы опутывая кольцом слугу. В миг стало жарко, небесный холод отступил, оставляя место единственной мысли «Как бы не шелохнуться». Полет шел хорошо. Волтер спал, безвольно свесив руки и уже не удерживая их, Борей молчал, то и дело просовывал голову через толщу облаков, чтобы сверить путь, а в другое время словно дремал на лету. Только Лютеру было скучно. Одинаковое небо уже надоело, солнце, перевалившее за зенит и бредущее на другую сторону, больше не интересовало. Оставалось снова достать кинжал и мерно поворачивать его меж пальцев, не доставая из чехла. Кожа приятная, но холодная. Слегка сгорбился, отогревая руки вместе с ножичком и с накатывающей грустью прикрывая глаза. — Снова рассматриваешь эту зубочистку? — насмешливо прорычал дракон, чья морда тоже находилась в поле действия заклинания Волтера, чтобы и «пилота» было слышно. Лютер поднял голову, рассматривая изогнувшего шею назад дракона, который лишь чуть-чуть улыбался. — Я не вижу в этом ничего такого, мне очень нравится подарок от Волтера, — по правде сказать, даже по голосу слуги было понятно, что он словно оправдывается, хотя даже не провинился. Со стыда он упрятал кинжал обратно, проверяя, чтобы он надежно был закреплен на поясе. — Он просто отдал тебе абсолютно ненужную ему вещь и ты назвал это подарком, — угрюмо заметил Борей навострив уши, которые смешно дернулись и развернулись в сторону собеседника.— Это же обычная подачка. Если бы он хотел тебе что-то подарить или порадовать, сделал бы что то другое. — Даже если так, мое отношение к нему не поменяется. Как нравился, так и будет нравится. Может, кинжал поможет мне в освоении магии и с ним я смогу показать Волтеру, что что-то умею, — стоял на своем, строго сдвинув брови и спрятав улыбку. Борей только ядовито усмехнулся и отвернулся, продолжая лететь, но уже вынырнув из особо толстого слоя облаков. Снова показалась едва припорошенная снегом земля, а вдали маячили стены города, вокруг тут и там пестрели домики и пустые поля. Можно даже было едва-едва увидеть крохотные струйки дыма. — Ты сейчас про колдуна или свою зубочистку, а? — язвительно заметил дракон, меняя свой курс и неумолимо приближаясь к одному из ближайших лесов, спускаясь постепенно ниже и ниже, почти до крон массивных диких сосен. Лютер же заметно стушевался, но все же ответил. — Про кинжал. И не тебе задумываться о том, что я испытываю. Из твоих уст это звучит так, словно ты хочешь меня уличить в том, чего не существует. Я знаю, что я не тот, кому он будет стараться угодить или понравиться. И мне это не нужно. Он и жизнь, которая у меня есть сейчас устраивает, но…. — Лютера перебили на полуслове. — Но? — кольнул в самое сердце Борей, насмехаясь по-драконьи, хрипло и с долей змеиного ехидства. — В этом и есть дело. Ему плевать на тебя и то, что тебе нравится. Этот человек не пытался узнать тебя и ты хочешь помочь ему, лелеешь его поступки, — дракон действительно интересовался мотивацией своего друга, зачем, почему. Может, всему виной просто ошибка чужой души! Но это уже не в его возможностях заглядывать туда. — Он не пытался. И я не пытался. Я не лелею и не одобряю это, но я сражен силой Волтера, его магией. Никто не может повлиять на его решение оставить себе принцессу – пусть, это ведь его желание, я уважаю его. А он, в ответ, уважает мое. Пытается обучить такого как я мастерству колдовства, научить меня защищаться. Не копайся в том, чего не понимаешь. Ты лезешь не в свое дело со своими бредовыми мыслями, — на одном дыхании, раздраженно и нетерпеливо. — Не думаю, что ты знаешь о чувствах больше меня. И по какой-то причине ты стремишься задеть меня каждым своим словом, ящер. — Это ты-с намекаеш-ш-шь, что я бесчувственный, а, человеческий выродок?! — Бореалис заметно ускорился, крылья заработали быстрее, уши прижались к шее, а лапы к груди. В слугу, закрывшего чужое лицо своим рукавом, несмотря на магический щит, влетела стая снежных крохотных иголок, тут же тая на коже. Дракон явно обиделся, насупился и сморщил нос. На боках чешуя вся вздыбилась, поднималась и опускалась с каждым сбитым вдохом и выдохом. — У меня есть то, чем я дорожу. И это, в отличие от драгоценностей людишек, не материальное, а свобода. — Я ни на что не намекаю, — возразил слуга, проследив, как чужой хвост сбил макушку сосны и как та разлетелась в щепки, — и не хочу ссориться с тобой, Борей. Ты перегнул. — Бе-бе-бе, х-рх, — продолжал дуться Бореалис, не сбавляя темп, следил за тем, не подвернется ли где поляна или какое либо место, чтобы безопасно сесть и никого не сбить по лицу веткой, хотя хотелось. — Ладно, — уже спокойнее сказал ледяной, — опустим. Я не полечу до города, там опасно появляться для меня. Будете топать пешком. Останусь ждать здесь. Лютер кивнул. Затем, осторожно повернув голову, покрутил плечом, как бы давая магу понять, что пора просыпаться. Серые глаза распахнулись тут же, не успел даже слуга коснуться чужих рук, чтобы снять их с себя. Пока Волтер потягивался, а холодок пробегал по нагретой спине за целый день полета в не особо удобном положении, лапы дракона коснулись снежного покрова поляны, находящейся неподалеку от ближайших к стенам города фермерским домикам. Тут тоже текла река, та же, у чьего начала находится башня. Только здесь ее течение ровнее, не такое бурное, хотя на одном из особо крутых порогов стоит мельница, возможно работающая последние несколько недель в этом году. На землю опустились без проблем, выход к людским тропам тоже нашелся быстро, а там уже и дорога широкая, да меньше часа ходьбы до ворот. Путь простой, не долгий, а главное не однотипный, хоть снова тихий и удручающий. Хотя бы это не наскучившее за целый день солнце, а разная живность: важно топали туда-сюда петухи, бултыхались в своих загонах свиньи и сопели под пологой крышей лошадки, то и дело тряся гривами. Людей было мало. Кто копошился в своих домах, колол дрова и с благим матом отскакивал от летевших не в ту сторону щепок. По улице носились дети, с палками, игрушечными топориками и мечами. Такие беззаботные и яркие, что даже зависть немного пробрала. Лют шел, рассматривал все и вся, лишь чуть чуть крутя головой, а Волтер, как скала, смотрел только вперед. Несомненно, он пока не собирался в город, но раз уж того требовал случай пережил полет, несомненно более быстрый способ добраться до столицы, чем тащиться на лошади месяц, с учетом лагерей, постоялых дворов и ночного добротного сна. Путь до башни в целом был не простой. Много бездорожья, на каких-то отрезках пути вообще сплошной лес и ничего более и уже только близ гор была вытоптана какая никакая тропинка. Войти в город решили вместе с очень удачно подвернувшимся караваном, полным галдящих людей и уставших измученных лошадей. Большое скопление новоприбывших и еще большее количество иноземных повозок, оставленных в пропускном пункте, насторожило колдуна, он даже немного остудил свою уверенную походку, переставая держать осанку. Сливался с такой же серой массой, как все вокруг. Лютер на голову нацепил капюшон, уже близилась ночь, солнце быстро садилось, кончался день и начался нешуточный мороз, да и тем более некоторые лавочники или простые люди могли узнать в нем когда то пропавшего слугу, что было бы абсолютно некстати. Широкими шагами Волтер двигался по одной из центральных улиц, периодически поглядывая на отстающего юношу. — Ваше Магичество, в такое время все лавки лекарей закрыты, — устало проговорил он и поравнялся с колдуном. Сапожки отбивали ритм шагов в унисон, выбиваясь и горы звуков города. То кто то на кого то кричал, то из окна на голову незатейливого мужчины падал обратно его же букет из полумертвых замерзших цветов, то громко хлопнули дверью уже затушившего свет магазинчика, а потом провернули с треском ключ в замочной скважине. Все кипело и бурлило, отвлекало от недавней пустоты, но разочаровало. Лютер с каждой секундой здесь понимал, что в такой суматохе немудрено и потеряться. Но как бы он не любил все городские события, яркие моменты и бурную жизнь, башня его привлекала больше. Юноша постарался идти совсем вплотную к колдуну, почти касаясь его плеча своим. — Вы знаете, можно найти какую-нибудь гостиницу и пока остаться там, а утром завершить все дела. — В городе я всегда остаюсь в разных, но у меня есть и любимая, — согласно кивнул Волтер, сворачивая в один из утихающих переулков. И за поворотом уже и колдун стремился шагать ближе к своему спутнику, даже специально подхватил Лютера под локоть. Словно это милая весенняя прогулка теплым вечером, а не новая экспедиция во враждебный край. — Все-таки вы непредсказуемы… — тихо подметил юноша, не видя ничего, кроме улочки, из-за пушистого меха, что обрамлял его лицо. Он боролся с ярким желанием покрепче вцепиться в руку Волтера, будто нужно от кого-то спасаться, а колдун сбоку от него это единственная надежная стена. Ну, он так считал и искренне в это верил, хотя и сомневался, что еще хоть кто-нибудь на этом свете разделит его мнение. Самому себе из прошлого Лютер бы не понравился, показался бы отбитым на голову и больным душевно. Но прошедшее, хоть и не забывается, но затуманивается, превращается в неловкие комки грязи в голове. Местами даже становилось страшно от того, что на нем могут использовать магию, которая меняет сознание, заставляет его остаться в такой же доступной близи, не сбегать и каждый раз оказываться рядом, крутиться в мастерской и вообще висеть на хвосте. — А по-моему очень даже предсказуем. В книжках злодей всегда похищает принцессу и запирает ее в клетке под охраной злобного гиганта-дракона. И чем тебе не я? — он звучал грустно, отстраненно от реальности и всего, что окружало. Голос не подрагивал от холода, хотя, совершенно случайно и абсолютно не намеренно касаясь пальцев колдуна на «здоровой» руке, с которой он снял перчатку, Лют подмечает, что они мертвецки ледяные. — Вы не злодей, — отрезал Лютер и осмелился слегка дернуть спутника за локоть, выражая через резкое движение свое негодование. Не увидел, а услышал, как колдун усмехнулся, неприятно хлюпая носом и втягивая сухой воздух. Они снова свернули, продолжая двигаться рука под руку. — Только ты из людей так считаешь, — дернул плечом мужчина, а потом махнул головой в сторону не особо приметного, но очень ухоженного местечка. Не делая широких шагов, Лютер оглядывал высокие домики, отделанные широкими балками, пару декоративных кустиков с тоскливыми голыми ветками, пустые уличные столы и стулья, которые еще не успели убрать. Видимо, это и была та гостиница. На удивление удобно, что так близко к воротам и при этом в совершенно другом квартале от казарм и как можно дальше от богатых районов. — Красиво, — не стал продолжать тему юноша, указав на дверь со стеклянным витражом вместо окна. — Скажешь тоже, — шутливо, с долей иронии ответили ему. Волтер первый взошел на парадную лестницу, правда, всего из пяти ступеней, но с ковриком для ног и с аккуратно обтесанными острыми углами. Перед входом он обернулся на Лютера. — Я тут гость частый, всегда один. Нужна легенда. Ради безопасности. Если вдруг спросят о том, откуда ты, отвечаешь, что дальние деревни Севера. Ясно? Ты мой недавний знакомый, мы где-то в дверях встретились и больше ничего. На юношу строго направился острый палец, тыкая практически в грудь. И тут голубые глаза заблестели разочарованием. Не шуточным, настоящим. Волтер даже с расстояния двух шагов почувствовал, как чужая слабая, еле-заметная энергия пронизывает окружение, окрашивается в грустный серо-голубой цвет, а потом просто тает. А вспомнив, что он много лет уже не ощущал чужую энергию такой, какая она есть, не пропуская ее специально через себя и не вытягивая наружу, чтобы увидеть, стало худо и ему. Их гляделки с все еще не опущенным пальцем могли бы длиться и дольше, если бы Лютер не прервал зрительный контакт легким махом головы в сторону, когда он отвернулся, перехватив замерзшую руку колдуна в свои пальцы. — Я понял Вас, господин, — слово ударило по ушам, а теплые губы слуги неожиданно обожгли руку весомым касанием. Лютер глядел из под светлых ресниц прямо в душу, целуя ледяные костяшки чужих рук и склоняясь в покорном поклоне. — Только ответьте, вы действительно считаете меня обыкновенным ничтожеством, недостойным зваться вашим другом? — Здесь холодно. Пошли. — колдун не ответил, вырвав свою руку у слуги, прижав ее к себе. На пятках разворачиваясь прочь и налегая рукой на входную дверь, Волтер неосознанно потянул погреть действительно замерзшие пальцы к своему теплому дыханию. Сердце пропустило удар и сжалось, те крохи энергии, сохранившиеся на его костяшках, сдуло, как не было. Но осталось послевкусие теплого воскового запаха, будто он вдохнул солнечный луч. Массивная дверь с окошком посередине, излучающем легкое сияние, быстро поддалась, впуская замерзших гостей внутрь. Теплое помещение вестибюля приветливо встретило их горящими тут и там канделябрами с толстыми свечами и широкими языками пламени. Милая дама уже пожилого возраста помахала вошедшим, приглашая подойти ближе и тут же достала толстую папку на железных кольцах, поправляя съехавшие на кончик носа очки. — Приятно видеть Вас в добром здравии, — учтиво склонил голову Волтер, Лют повторил за ним. — Найдется ли две комнаты на сегодняшнюю ночь? Старушка весело защебетала, как только распознала знакомое лицо, пожала колдуну руку, начала что то рассказывать, потом отвлеклась на ворчание, в поисках пары свободных номеров. Затем, пока доставала другую папку, снова начала рассказывать интересности, делиться слухами, а Волтер слушал внимательно, иногда соглашаясь, кивая и в целом был приветлив. Поскольку Лютеру было не особо интересно знать, сколько котят родила чья то кошка и каких там пьяниц выгоняли с криками и метлами из гостиничной харчевни, он отвлекся на разглядывание интерьера. Ярко-красные кожаные диваны стояли полукругом у одной из стен, напротив них низкий столик с причудливой вазой без цветов внутри. Ему очень понравился один из подсвечников в форме изогнутого дракона, в чью пасть нужно вставлять свечу. На другой стене висели картины с непонятной мазней на них. То круги образуют квадрат и сливаются в непонятную кляксу, то из треугольников получилось цветочное поле. И пока он ломал глаза, старушка вздыхала расстроено. — Милый, тут дело такое, делегация из соседних земель намедни нарисовалась, дак вообще забили все! Ежели не устраивает такая комнатка, две кровати, столик, стульчики, я тебе адресок выпишу, удачу там попытай, но тоже, возможно, не осталось ничего, — женщина качала головой, грустными глазами глядя на Волтера. Не только она смотрела на него в упор. Лют уже перекинул все свое внимание на знакомую черную фигуру. Сверлил его профиль, снова проходил взглядом по знакомым линиям носа, острой челюсти, слегка опущенным уголкам губ. — Страшного ничего нет, поверьте. Ширма есть у вас где то? — старушка кивнула уверенно и ее яркие глаза заблестели. — Отлично. Распорядитесь занести в покои, там сами уже разберемся, как отужинаем с моим приятелем. Он выделил это слово, не стал говорить придуманную им же легенду. «Приятель»… слово на вкус кажется отстраненным, с каплей неуверенности и скрытого от чужих глаз мотива. Только недавно заливал про то, чтобы Лютер представился никем, а теперь возвышает его до приятеля? Волшебные ощущения внутри, словно соленый морок предательства смешался с долгожданным выражением чужих мыслей через речь. Женщина благодарно заулыбалась, была рада, что с ней не стали ругаться, резво сняла со стены ключик и протянула в ладошку Волтера, который в ответ вложил ей в пальцы целую золотую монетку, а потом закрыл чужую ладонь, чтобы случайно кто не увидел. Лютер посмотрел на женщину, готовую прямо здесь и сейчас расплакаться или быстро вернуть деньги владельцу. Она подскочила, очки оставляя болтаться на веревочках у груди, но колдун ласково придержал её за плечо. — Ваш труд достоин соответствующей оплаты, — он улыбнулся и повел Лютера через очередную дверь в большое, но слегка тусклое помещение, полное самых чудных запахов и блюд. Повсюду раздавался звон бокалов и стопок. Волтер ловко лавировал меж столов, за ним с осторожностью двигался и Лют, уже снявший капюшон с головы, но готовый накинуть его обратно. Место приятное. Было бы таким, не находись тут всевозможный народ, кто уже пьяный вусмерть, кто только начал выпивать, некоторые галдели, кто-то тихо переговаривался или одиноко ужинал в углу. У высокого стола, достающего чуть ли не до середины груди, они нашли два свободных стула на уголке, ближе к служебной двери и тут же уселись туда. Юноша скромно, держался ладонями за гладкую деревянную поверхность столешницы, слегка сгорбившись, а колдун раскованно, закинул ногу на ногу, подпер кулаком подбородок и нахмурился, читая табличку напротив. — Чего желаете, господа? — спросил подошедший по ту сторону длинного стола парень, натирающий пузатый стакан тряпочкой. — Волтер, — вовремя спохватился, что мужчину все же стоит назвать по имени, Лютер, обращаясь к нему, — возьмите на свой вкус. А колдун покачал головой, оглядывая уставшего и измотанного слугу с пониманием, без капли жалости. Он осознавал, что возможно таким резким предложением с несуразной легендой для скрытности порвал несколько струн чужой души, сильно задел своего… милого друга? За отношение к себе и за многое другое, Лют был благодарен. Маг никогда не жалел его понапрасну, всегда был строг, критичен, иногда, конечно, перегибал. Но это лишь мелочи. К нему впервые обращались как к равному по правам и возможностям, не старались помыкать, доверяли свой сон и книги. На него смотрели как на человека… хоть и даже на каплю в море не близкого. — Уверен? — меланхолично задал вопрос Волтер, заранее зная, что Лютер ничего на это не ответит и просто отдаст все в его руки, кивая. Эта черта юноши беспокоила не мало в последнее время. Он сломал систему и свою мирную жизнь, делая выбор, от которого зависит всё, а потом сбросил мелкие решения на других, просто плывя в своем собственном течении. Не брался за мелкие развилки выбора, который не влияет на жизнь, но зато что-то грандиозное творил смело, наступая в пропасть и проваливаясь в нее. Не соглашаясь с чужой позицией, колдун пальцем указал на несколько блюд, которые он со спутником желает отведать здесь, а потом еще на то, что следует отнести в их покои. Уже перед тем, как приятный парень в переднике ушел на кухню, Волтер добавил к пожеланиям еще два бокала вина по половине в каждом. — Я не пью, — подал голос затихший Лютер, поднимая свой бездумный взгляд на Волтера, чтобы рассматривать его в рыжем свете свечей, а не угрюмый стол и слегка пыльный пол. — Вернее, не пробовал. — Я и не предлагаю напиваться, — повел бровью колдун, улыбаясь своей настоящей легкой улыбкой, которую на балах не используют, а только дарят самым дорогим людям. — Ну, тебе уж точно. А мне хочется отдохнуть, — он откинул голову назад, а потом, отпуская шею и снимая напряжение, она макушкой описала круг и скатилась взглядом в грудь и столешницу. В момент маг замер, оказываясь огоньком среди гуляющего и веселящегося народа, который тускнел. — Может, вы, Волтер, хотели сказать «забыться»? — предположил юноша, ловя смесь негодования и горечи, исходящей от него. И захотелось сгореть от этого взгляда, быть сожженным дотла грустными серыми глазами, никогда больше не видеть такой смеси эмоций на чужом лице. Резко дернув головой, Лютер рассыпал по плечам распустившиеся локоны и отвернулся, заморозив взгляд в районе пола. — С чего ты взял? — тихо спросил он, обращая все свое внимание на Лютера, разворачиваясь в его сторону всем телом, впиваясь в нежные и уставшие черты глазами. Иными словами без слов и действий нападая на беззащитного. — Вы не выглядите как тот, кто заказал вино для того, чтобы потом пойти всю ночь петь песни и развлекаться в присутствии десятков молодых дам. Я… просто чувствую, что больше всего вас тянет к иному, — юноша качнул головой, мирно подняв уголки губ и прислонив к левой стороне груди руку, будто показывая, что помогало ему ощутить чужую тягу к забытию. Маг понял этот жест. И даже в прохладном из за открытых окон помещении он почувствовал, что становится теплее и легче. — Похоже, ты видел обе стороны алкоголя, — хмыкнул Волтер, облокотившись на столешницу и чуть не клюя носом, промаргивается. Лютер отвел от него взгляд. — Посмотри на меня. Просьба. Мягкая и словно можно отказаться и не делать то, что попросили. Внутри юноши боролись голоса, умолявшие снова посмотреть на колдуна, на привлекающие все внимание глаза и на понравившийся широкий шрам, или прямо сейчас взять и уйти в комнату, чтобы в одиночестве дождаться пока Волтер отужинает и придет, как обычно молча ложась спать и не разговаривая с ним ни о чем. А с другой стороны хотелось с ним поболтать, побольше узнать о нем, о Нагайне, самому рассказать о тех немногих не однотонных днях своей прошлой жизни, о впечатлениях, обо всем на свете поведать и открыть для себя что-то новое из чужих рассказов. Но вместо действий Лют просто снова стал высчитывать сколько пылинок он сможет увидеть на полу. Лютер сбросил желание любоваться спутником с плеч, как кусочки снега. — Вам так нравится зрительный контакт, Волтер? — каждый звук в чужом имени произнесен с невероятной нежностью, преданностью. Глаза поднялись с пола на вывеску. Он не читал, что написано на ней. Самое обычное меню. Самый волнующий и устрашающий голос колдуна за пределами того, что он видит. — Да, — строго ответил Волтер, — Ты в обиде на меня? — Не смешивайте деготь и мед, — по началу удивился от вопроса Лютер, — не за что обижаться на Вас. Я лишь расстроен, что вы никогда не даете мне прямого ответа на вопросы, которые вам самому не выгодны или неприятны. От важных разговоров, которые касаются человеческих взаимоотношений вы всячески уходите, уклоняетесь. Осознаете, что так нельзя? — Конечно, — маг хмурился, сложив руки на груди и не отрываясь буравил глазами Лютера, который говорил в пространство перед собой все равно обращаясь к Волту. И он не мог такое игнорировать, вот это непонятное холодное волнение слуги почему то вместо того, чтобы напрячь, только подстегивало колдуна. — Я просто не думаю, что могу хоть как-то показать свои чувства другим. — Боитесь?— дернул бровью Лютер, искоса взглянув на Волтера, и при этом, не отвлекаясь от чужого удивленного лица, принял в изящную руку наполовину полный винный бокал. Меж пальцев зажал хрупкую ножку и немного пригубил, пробуя, какой вообще сорт избрал его спутник. Винная пряность тут же закружилась на языке, падая в горло, сгорела, оставив только сочное послевкусие. — Или заведомо знаете, что вы в этом мало того, что несовершенны, абсолютно никудышны. — Мне кажется, что ты издеваешься надо мной, Лютер, — улыбнулся колдун в бокал, смело делая глоток. — Раз уж ты разбираешься, научи меня быть человечным. Прошу, пожалуйста, помоги мне с этим. — Хм, — тут же посерьезнев, на какое то мгновение задумался Лютер. — Значит, урок первый, — юноша наконец полностью развернулся к магу, слегка вытягивая руку с бокалом, чтобы было удобно коснуться ими друг о друга, — Улыбайтесь чаще. Когда дарите кому-то улыбку, Вы обворожительны. Щеки его тут же зардели, зарумянились и Лютер робко протянул бокал, как бы первый урок превращая в отличный повод для тоста. Колдун послушался совета, чуть сощурился, облизнул винную каплю с губ и растянул их в легкой и непринужденной улыбке. Юноша улыбнулся ему в ответ и воцарилось неловкое молчание. Пауза не длилась долго. Горячую еду принесли быстро. Отварная картошка и хрустящая рыба аппетитно смотрели на юношу из тарелки, в другой исходил пар от причудливого морского деликатеса, похожего на гнущегося толстого восьмилапого паука с глазами-точками на брюхе. И таких смешных малявок, политых черным соусом, было не меньше пяти в окружении рисовых зерен. Изголодавшийся Лютер с реальным наслаждением пробовал свое блюдо на вкус: слегка сладкая картошка и легкая остринка рыбного кляра, мечта. И он и маг посматривали на на блестящие бокалы. После маленького глотка Лютер почувствовал только, что язык немного свело от ярко бордового вина, на другом, совсем крошечном, уже чуть проступили пряные нотки, но не более. Тем временем колдун второй раз просил подлить ему полбокала. Или все никак не мог напиться, ощущая остроту своего блюда, или просто намеревался выпить бутылку в одно лицо. На четвертый раз Волтер попросил добавить немного алкоголя и в стакан Лютера, объясняя тем, что хочет чокнуться. — Не перестарайтесь, — скрывая волнение попросил юноша, но только услышал, как край его бокала бьется о чужой с характерным звоном и фразой: — Не нужно бегать от своих желаний, — и тут же все недавно подлитое вино исчезло, одним махом, подобно огненной воде, залитое в глотку. Слуга томно вздохнул, приноровившись отпивать из бокала совсем по чуть-чуть, чтобы не пьянеть, но чувствовать интересный вкус. А Волтер уже попросил не вина. Он с ярким звоном поставил бокал на столешницу и подозвал бармена с бутылкой виски. Вроде бы да, слуга не ослышался. Обычно, такое в доме, где он работал не подавали, считали напиток из зерен слишком крепким и затратным в производстве. Тем более, что стоил хороший виски дороже того же вина. — Золотко, если я захочу, я протрезвею мигом. Но сейчас, расслабляюсь. Лютер беспомощно мотнул головой. Ну, воля Волтреа пить столько или нет. Вдруг у него есть какое то заклятье от похмелья и головной боли? Тогда это было бы просто волшебно, поделись он им с бедолагами за соседними столами, которые уже как хрюшки: валятся с ног и смеются, почти визжа, с глупых шуток про улиток и бар. Лют подумал даже в какой то момент, медленно потягивая второй бокал за вечер, что это с ним что-то не так, раз ему не смешно. Девица за одним столом хохотала так, что дрожали в сервантах стаканы, да и стол тоже трясся не шуточно. — Не хочешь попробовать? — тихо спросил Волт, протягивая под нос Лютера граненый стакан, уже на три четверти пустой. — Сразу говорю, крепковато, — с небольшимм недоверием Лютер взял стакан из чужих рук, поболтав янтарный виски, взглянув на Волтера. Было страшно пробовать, вдруг, ему сразу же станет нехорошо, замутит, и тогда до комнаты они не доберутся. — Смелее, — подбадривал колдун, — до дна и залпом. И Лютер выпил. Быстро и почти без раздумий закидывая в себя остатки крепкого алкоголя, а потом взирая на мир, который лишь чуть чуть стал расплывчатым. Он проверил пальцы, все двигались нормально, отлично вертели вилку и уже автоматически придерживали Волтера за плечо. Колдун со шлепком уложил на стол сразу два золотых, прикрывая их рукой, а потом добавляя серебряных монет. Двигаясь плавно, словно морская волна, Волтер встал со своего места, забирая и недопитую ледяную бутылку, переливающуюся янтарным манящим цветом. Он заметил, как юноша пытался не дать ему утащить за собой бутыль, но только улыбнулся коварно, хитро-хитро, маня за собой Лютера. Ничего кругом не утихло, но все равно Волт не слышал, поглощенный мыслями и подхваченный заранее под локоть осторожными, но крепкими руками единственного друга. Лютера слегка шатало, но он твердо стоял на ногах, решительно глядя на румяного и явно довольного колдуна. Он плыл в безбрежном тумане мерцающего света канделябров, поддерживаемый юношей и еле-еле держащий в руке ключ от комнаты. Вести пришлось Лютеру, постоянно оттягивая мага от окон, от чужих дверей. И только с трудом повернув в огромном замке ключ и открыв покои, юноша смог более менее успокоиться. Бухнувшийся на постель Волтер хищными серыми глазами прожигал насквозь, одурманенный алкоголем, полулежа он снова сделал глоток из бутылки, вливая в себя больше и больше янтарной дури и забивая голову пустотой. Отвратные мысли о принцессе светились в красном мареве, о том, как он желал ее расположения, заполучить ее целиком и полностью, не давая и шанса сбежать из его хватки. Чтобы все королевство знало его место в этом мире! Чтобы его крылья были всегда гордо расправлены за спиной, чтобы никто не посмел оспаривать его силу, звать чудовищем и гнать с вилами. Может, принцесса не лучший путь, но он знает, драконьи видения не врут. На кровати надолго он не задержался, подвинул ширму, переместил ее к двери, туда сюда елозил вазу на полу одной рукой, другой удерживаясь за шкаф. Бутылку виски Лютер уже успел прибрать, чтобы не разлить, не разбить и не дать выпить больше. Сам ощущал себя более трезвым, пока не желал взобраться на широкую поверхность подоконника и распахнуть все ставни, впуская холод. А вот Волтер желал… — Вам лучше лечь обратно, — мягко слуга надавил на чужие лопатки, не давая с ногами забраться уже на подоконник, попутно свободной рукой стараясь захлопнуть ставни. Удачно, что обе стеклянные створки на этот раз закрылись гораздо плотнее. Волтер обернулся на него, пронизывая глазами насквозь. Это был не оценивающий взгляд, какой обычно появлялся, когда Лютер тренировался с ним на поляне перед башней, уже увереннее держа деревянную болванку в виде меча или свой кинжал. Не такой взгляд, каким колдун награждал его, когда хвалил за что либо: за вкусный обед, за интересную идею, за помощь в каком то деле. Бешеные серые глаза смешались с ночной тьмой, а свет луны, бьющий в спину мага, так интересно оставлял бело-синие блики на скулах и волосах. Не человек, а искусно выбитая каменная статуя с надменно задранным подбородком. — Хочу взмыть в небеса, чтобы все видели! — маг раскинул руки и вместе с тем обжег слугу резким дуновением ветра. Его огонь, не поджигая ничего, пронесся по коже, растрепал уже распущенные светлые волосы и за спиной колдуна явил два мощных вороньих крыла. — Взмоете. Спать, — строго буркнул порядком уставший юноша, крепко хватая колдуна за запястье и пытаясь снять с деревянного подоконника. — Не понимаешь, — колдун, будто трезвый, но все равно шатающийся и дрожащий лист, резко утянул слугу с собой на одну из кроватей, падая на нее спиной. Скорее не намеренно, но эта случайность пустила по коже холодок. Меж своих ног он зажал Лютера, нависающего над ним. Золотые локоны струились по постели, залезали в глаза и во мраке и тусклом сиянии ночного светила обрамляли милое сконфуженное личико. Близость колдуна отдавалась в спине легким жаром, на щеках вспыхивало румянцем смущение, а решительность оставалась в сильных руках, расставленных по обе стороны от головы Волтера. — Я взлечу и меня больше не будет мучать треклятая магия. Мне будет не больно. — Объясните, — попросил слуга, напрягая все тело, не давая мощным ладоням еще сильнее давить на его шею, приближать его лицо к себе и выдыхать прямо на губы хмельной воздух, щекоча нос и бледную кожу. Колдун рассмеялся, откинув голову назад, нежно оставляя свои руки на шее, уже избавившись от перчаток и теперь поглаживая шершавыми подушечками пальцев чувствительный загривок Лютера. Тот выгибался, пытаясь этих касаний избежать, тяжело дышал. С каждым дерганым движением чужая хватка сильнее, Волтер подобен тискам: сдерживает со всех сторон, за спиной юноши перекрестил ноги, руки в замке. — Я проклят сам собой! Колдую и умираю от своей же ненависти в сердце. Я что, так много хочу, что ничего не получаю!? Только прошу сильного энергетически человека разделить со мной мою участь, полюбить, проникнуться моей магией! — Волтер дернул Лютера на себя, заставляя упереться в кровать коленями, обхватить его плечи и нависнуть над болезненно горящими серыми глазами, обняв за шею. При этом, специально ерзая на кровати, они удобно расположились на самой середине. Маг не понимал, что творил, обвивая слугу всем телом, прикладывая ухо к бешено колотящейся груди и вдыхая слегка пряный аромат нежной шеи. Волтер в мечтах, Лютер в западне, — Верю, что полюбят меня, я полюблю в ответ. Мне больше не будет больно. — Могу я вам помочь? — наивно спросил юноша, на опасном расстоянии к чужому лицу шумно выдыхая. Приятный винный аромат слетающий с губ и его истинный запах светлой и чистой магии, исходящей от пробуждающегося сосуда поманили колдуна еще сильнее. Он рассмеялся, с осторожностью переводя руку на чужую щеку, гладя большим пальцем скулу, уголок губ. Волтер вызывал дрожь, не только потому, что бывшему слуге было страшно. — Дурак, — колдун помотал головой, с яркой улыбкой на устах немного щурясь. Но в глазах Лютера искрила решимость, от которой крылья, распластанные по кровати дернулись, почти хлопнув друг о друга. Комочки пуха разлетелись в стороны, а длинные, подобно иглам перья на концах со свистом разрезали воздух, когда крылья снова шлепнулись на постель. — Или все же… — Я ваш ученик. Стремлюсь понять как можно больше, узнать вас и вашу магию. Я пока не управляю собственной, потому что вы не учили. Но я думаю, что у нас вместе получиться найти «лекарство», — Лютер улыбнулся, пользуясь заминкой, освободился из пьяной хватки и присел на кровать рядом с колдуном, который пялился в потолок. Юноша скрестил ноги в позе лотоса, оставаясь рядом с магом и вглядываясь в его лицо. — Урок второй, старайтесь доверять друзьям, кто желает помочь искренне, не утаивая ни единого помысла. — И я доверюсь тебе. Постараюсь научиться доверять хотя бы тебе, — маг звучал с каким то надрывом, — Долго изучал старые записи, в поисках решения, и нашел нечто интересное. Существует прочнейшая клятва. Клятва крови. Ею можно навеки скрепить души. — прищур стал из веселого и игривого печальным, слова вылетали из тревожно приоткрытых губ все чаще, быстрее, — Испить алую кровь, навсегда обещая быть рядом. Всю человеческую вечность посвятить искренней связи. Всегда хотел провести этот ритуал с дорогим мне человеком, думал, что поможет. Да я много прошу. Нага говорит не торопить судьбу, может моя проблема решится сама и мне не нужно будет вмешиваться. Знаешь, Лютер, я не верю, что все само пройдет. Пока я ненавижу, мне будет больно, я буду причинять боль тем, кто заставил меня ненавидеть. И я не знаю, как выбраться из этого круга. Прости, я, я… Лютер тяжело вздохнул, глядя на мелькнувшую слезинку, упавшую с чужой щеки на одеяло, а потом еще, еще, но колдун морщится, слезинка попадает ему на кончик носа. Это не он плакал. Слезинка за слезинкой слетали с ресниц молодого юноши. Голова уже больше не хотела держаться на плечах, Лютер буквально падает своим лбом на грудь Волтера. И колдун ловит его, запускает обе руки в волосы, крыльями закрывая их от всего мира. Объятия полные боли, которую не совсем простой юноша разделил с чернокнижником, длились несколько мгновений. Лют вырвался из этого мига спокойствия и потащил Волтера умыться, сам тоже был не прочь омыть тело горячей водой. Потом в спешке разложил кровати, стоящие друг кдругу вплотную, но раздвигать сил не было. До самых первых лучей солнца, заглянувших сквозь занавески, оба беспробудно спали. Только когда свет нагло потревожил спящих, звоня в цветочные колокольчики на окне и прорезая пыльный комнатный воздух, они лениво раскрыли глаза. Колдун неловко потирал руку об руку, тупя глаза в развороченное постельное белье, а потом медленно поднял взор. Перед ним Лют чесал щеку, еще на половину сидя в одеяле и мирно зевал. Но тут голубые глаза углядели на собственной коже нечто странное. Лютер задрал рукав, потом подол своей рубахи, а потом и вовсе сбросил ее на пол, быстро вставая на ноги и подходя к зеркалу. Вместо привычных безобразных черных следов в виде ладоней, отпечатков, от среднего пальца правой руки до ключицы тянется изящная вереница узорчатых языков пламени, маленьких точек, заполняя плечо почти беспросветным черным, а на ключице оставляя лишь крохотный завиток. Лютер таращился на себя в зеркало подобрав волосы в «чистую» руку. Волтер в отражении расстегнул свою рубашку, легко спустив с плеч на прикроватный стол, тоже подошел к зеркалу. Его левая рука была черная с самого начала и только у локтя расходилась на тоненькие черные язычки. — Это вы сделали? — хотел было возмутиться юноша, что мало того, что колдун напился, так еще и что то нашаманил с его отметинами-шрамами. — Моя магия… Приняла тебя!