Перекрестье стрелы и сабли

      Му Цин привык ко всему. И к недоверию, и к одиночеству, и к тому, что его неуживчивый характер и резкие речи отталкивали от него других. Му Цин привык не доверять другим и надеяться на себя, хотя в глубине его души теплилась надежда, что его примут и назовут другом. Иногда, когда выпадали свободные дни, Му Цин мог позволить себе немного помечтать, хотя и знал – это просто глупость, и он не достоин того, о чем грезил. У него ушло много лет на то, чтобы просто выбраться из того положения, в котором он был, и все равно он не смог избавиться от привычки запирать все в себе, показывая только колючки. Му Цин понимал, что трусил сам, и даже то признание на горе Тунлу стоило ему больших усилий и огромной смелости, всей, которую он сумел в себе найти и собрать буквально по крупицам.       Но сейчас его одиночество чувствовалось особенно ярко. У принца был его демон, вернувшийся после года пребывания в небытие. Се Лянь почти все время проводил вместе с Хуа Чэном, и Му Цин мог только порадоваться за бывшего сюзерена, у которого появился преданный и любящий супруг. Зная историю демона, Му Цин порой чувствовал себя особенно отвратительно, потому что он не был настолько предан. Да что там – Фэн Синь был куда более верным псом, чем гордый и неуживчивый Му Цин. Но у Му Цина была мать, которая нуждалась в нем, и тогда он сделал все, что было в его силах. Это было отвергнуто, и Му Цин не винил больше принца или еще кого. Он понимал, что сам был виноват, однако…       Теперь он остался совсем один. Се Лянь проводил время в Призрачном городе или монастыре Водных Каштанов. Фэн Синь снова стал пропадать в мире смертных, а больше никого у Сюаньчжэня не было, с кем он мог бы проводить время, и тогда он окунался в работу. Так было легче забыться, не обращать внимания на тоску, которая грызла сердце, мешая думать и держать лицо.       Но в этот день Му Цин чувствовал, что рассыпается на куски. Это был единственный день в году, который он не мог забыть, даже если бы захотел. В этот день каждый год он блокировал сеть духовного общения и спускался в мир смертных, чтобы свернуться клубком где-нибудь в уединенном месте и не подниматься до самого рассвета нового дня.       В этот день столетия назад умерла его мать, и Му Цин помнил этот день так ярко, словно он был только вчера. Помнил, как выл раненым зверем, сжимая остывающую худую ладонь, как раздирал пальцы в кровь, не подумав, что можно взять лопату, как отчаянно рыдал, снова чувствуя себя маленьким ребенком, но никак не взрослым человеком. В тот день он потерял единственного по-настоящему родного человека. И забыть уже не смог, по-детски эгоистично не желая терять память о самом родном человеке, который покинул его.       В прошлые столетия было легче, а в этот год у Му Цина едва хватило сил найти тихое место, откуда открывался красивый вид на равнину. Сюаньчжэнь чувствовал себя настолько погано, что просто свернулся клубком под раскидистым деревом и закрыл глаза, не желая даже смотреть на прекрасный вид, хотя каждый год мысленно обращался к матери, рассказывая ей, что видит – привычка, которую он тоже не хотел терять. Не в этот день, когда собственный нрав и вымуштрованное недоверие давили на плечи грузом целого горного массива.       Се Лянь был счастлив. Фэн Синь тоже – в этом Му Цин был уверен. Наньян в принципе любил проводить время в мире людей, а не в Небесной столице, он был простым солдатом, а потому, даже спустя восемь столетий, все равно был ближе к простым людям, нежели к небожителям. Сюаньчжэнь же… Привык. И к такому привыкнет. Чувствовать холод в сердце ему было не впервой. Как и глухое, одинокое отчаяние.       Лежать на земле было холодно, но Му Цин не обращал внимания на это и не замечал, как тело начинало дрожать. Свернувшись клубком, Му Цин пребывал в прострации, но все же услышал тяжелые, знакомые шаги. Его снова нашли, как и тогда, год назад, вышли на него, захлебывающегося истерикой. Тогда ему было тепло, в кольце сильных рук. Сейчас Му Цин чувствовал холод, и открывать глаза он не хотел, чтобы не видеть чужого презрения.       Шаги остановились рядом с ним, а потом Му Цин услышал тяжелый вздох и шелест ткани. И внезапно стало тепло – на него лег чужой плащ, и ресницы, помимо воли, увлажнились от этого жеста. Хоть Му Цин и не понимал, чем такое заслужил, он непроизвольно свернулся плотнее и уткнулся носом в ткань, вдохнул запах солнца и ветра, и с трудом подавил всхлип, слабый и позорный. Шаги немного отдалились, но ничто не говорило о том, что Фэн Синь ушел, оставляя своего вечного соперника одного. Да и сам Му Цин чувствовал присутствие Фэн Синя буквально в нескольких шагах – очевидно, он прислонился к дереву и смотрел на красивый вид, давая Сюаньчжэню столь необходимое ему сейчас одиночество и одновременно – словно говоря, что он не один.       Может, однажды Му Цин сможет сказать это вслух, но сейчас, свернувшись под плащом Наньяна и жмурясь от окутывающего его тепла, Сюаньчжэнь беззвучно прошептал одно короткое слово.       Спасибо…