Школьная жизнь

Седьмой день на острове встретил постояльцев отеля низкими свинцовыми тучами и мелким колючим дождём. То, что начиналось как солнечный райский отдых, быстро превратилось в томительное заточение в стенах роскошного, но уже порядком надоевшего отеля. Неделя пролетела незаметно, но не от бурной радости, а от давящего однообразия. Ученики школы разделились на маленькие группы, каждая из которых спасалась от скуки по-своему. В бильярдной вечно царил Дилюк. Он с лёгкостью обыгрывал всех подряд, попутно рассказывая невероятные истории о своих прошлых расследованиях. Тома, который пришёл просто поглазеть, быстро сменил Бай Чжу — хозяин аптеки решил, что его тонким рукам просто необходимо освоить кий. Спорили они, конечно, по-доброму, но азартно. В углу холла за карточным столом окопались Тарталья, Итто и Синобу. Итто громогласно объявлял о своей неизбежной победе, после чего неизбежно проигрывал, а Тарталья лишь загадочно улыбался, ловко тасуя колоду. Яэ Мико предпочитала наблюдать, потягивая зелёный чай и изредка комментируя игру такими едкими замечаниями, что даже невозмутимый Чжун Ли на мгновение замирал с чашкой в руке. Но больше всех в этой серой неделе пострадала Клоринда. Она не играла в карты, не спорила о силе удара и не сплетничала. Каждый день Кло сидела в своём номере на втором этаже, зарывшись в стопку детективных романов, которые предусмотрительно захватила из дома. Себастьян, её любимый вымышленный сыщик, распутывал уже третье убийство в поместье, но Кло поймала себя на мысли, что читает механически. Слова складывались в предложения, предложения — в сюжет, но он не трогал её сердце. Внутри неё самой словно разворачивалась какая-то мрачная драма, до которой выдуманным убийствам было далеко. По вечерам, когда дождь наконец прекращался и тучи рассеивались ровно настолько, чтобы пустить к воде, Клоринда выходила из отеля. Днём море было неспокойным: серые, злые волны с грохотом разбивались о причал, разбрасывая солёную взвесь в воздухе. Но ночью... ночью вода становилась чёрной, как чернила, а пена на гребнях волн светилась призрачно-белым в свете далёких звёзд. Ей нравилась эта опасная красота. Возможно, потому, что она слишком точно отражала то, что творилось у неё в душе. Именно в одну из таких ночей, на исходе седьмого дня, Клоринда и наткнулась на то, что заставило её сердце сжаться от острой, незнакомой боли. Она обогнула большую прибрежную скалу, где волны были чуть тише, и замерла. В небольшой бухте, на расстеленном шерстяном пледе, сидел Кавех. Его светлые волосы развевались на солёном ветру, а глаза были прикованы к единственной фигуре на маленькой песчаной «сцене» перед ним. Нилу танцевала. Босиком, по остывшему песку, под шум прибоя и свист ветра. Это была не та отточенная хореография, которую они репетировали в театре Зубайра. Это было нечто живое, дикое и очень личное. Нилу словно спорила со штормом: она кружилась, падала на колени и снова взлетала, а её руки, словно крылья раненой птицы, трепетали в воздухе. Она учила новое движение — какой-то сложный излом корпуса, переходящий в быстрый пируэт. Кавех смотрел на неё так, будто она сама была солнцем, прорвавшим тучи. Его улыбка была мягкой, чуть грустной и бесконечно влюблённой. Он не хлопал, не подбадривал криками — просто смотрел, растворяясь в каждом её жесте. Клоринда застыла, не в силах уйти. Ей казалось, что она подглядывает за чем-то священным, но холодный ветер прибил её к мелу, и когда Нилу, закончив движение, перевела дыхание, её взгляд упал на нежданную зрительницу. — Кло? — Нилу радостно улыбнулась, её щёки раскраснелись от холода и напряжения. — Присоединишься к нам? Кавех чуть напрягся — их почти никогда не видели в отеле, они всегда были где-то вдвоём, словно строя собственный маленький мир. Но Клоринда была не из тех, кто разрушает чужие миры. Она устало улыбнулась и, подойдя, опустилась на край пледа. — Не хочу мешать, — тихо сказала она, пряча руки в карманы шорт. — Ты не помешаешь, — Кавех подвинулся, давая ей место, и снова бросил взгляд на Нилу, которая накинула на плечи пушистую шаль. — Просто... у нас редко бывают зрители. Некоторое время они сидели молча. Кло смотрела на море, но краем глаза видела, как Кавех поправил сползшую шаль на плече Нилу, как их пальцы на мгновение переплелись, и Нилу, не глядя, сжала его ладонь. Эта мелочь была красноречивее любых слов. — Давно вы вместе? — спросила Кло, сама удивившись своему вопросу. Нилу и Кавех переглянулись. Архитектор хмыкнул, а танцовщица забавно нахмурила брови, припоминая. — Год и три месяца? — неуверенно сказала она. — Год, четыре месяца и семь дней, — поправил Кавех с улыбкой. — Если считать с того момента, как я подарил тебе тот зелёный браслет. Нилу рассмеялась — тихо, мелодично, словно колокольчик. — Ты всё помнишь. — Конечно. В тот день я понял, что... — он осёкся, смутившись, но Нилу перебила его, положив голову ему на плечо. — Что влюбился окончательно, — закончила она за него. — А я поняла, когда ты принёс мне завтрак после суточного дежурства в мастерской. Весь в краске, сонный, но с идеально заваренным чаем. Клоринда слушала этот простой, будничный диалог, и в груди у неё разрасталась странная пустота. «Так просто, — думала она. — Они просто есть друг у друга. Тепло. Поддержка. Понимание без лишних слов». — У вас... всё хорошо? — спросила она, ненавидя себя за этот глупый вопрос. Кавех удивлённо поднял бровь. — Да. Не идеально, бывают ссоры, я иногда пропадаю в проектах, она — на репетициях. Но... да. Всё хорошо. А что? — Ничего, — быстро сказала Кло, поднимаясь. — Мне пора. Спасибо, что... разрешили посидеть. Она развернулась и почти побежала прочь, чувствуя на спине недоумённые взгляды. Она хотела с Ризли быть такой же. Сидеть рядом на пледе, смотреть, как он занимается своим делом, а он — чтобы смотрел на неё с такой же влюблённой улыбкой. Но между ними всё было сложно. Слишком сложно. Клоринда не пошла в отель. Ноги сами понесли её вглубь острова, к старым паркам, которые разбили вокруг горячих источников. Дорожки были усыпаны мокрыми листьями, фонари тускло освещали скамейки, и тишину нарушал только шелест ветра. Она думала, что здесь, в одиночестве, ей станет легче. Но судьба, словно назло, подкинула новую порцию боли. За очередным поворотом, у фонтана с застывшей струёй воды, она увидела Скарамуччу и Мону. «Ну конечно», — с горечью подумала Кло. Они не замечали никого вокруг. Мона сидела на каменном бортике фонтана, болтая ногами, и что-то оживлённо рассказывала. Она жестикулировала руками, рисуя в воздухе замысловатые астрологические схемы, а затем взяла руку Скарамуччи в свои и начала водить пальцем по его ладони, словно читая судьбу. Скарамучча не выглядел раздражённым — а это было удивительно, учитывая его обычную язвительность. Он, наоборот, с лёгкой усмешкой наклонил голову, слушая её. А когда Мона, заметив что-то на его ладони, удивлённо вскрикнула, он вдруг перехватил её запястье и что-то прошептал, отчего девушка залилась краской даже при тусклом свете фонарей. Клоринда видела это всё. Их непринуждённую близость, лёгкие касания, общий смех. Она видела, как Скарамучча наклонился и поправил выбившуюся прядь волос Моны, как она в ответ шутливо толкнула его в плечо, а он поймал её руку и переплёл их пальцы. Это было слишком. Комок зависти подступил к горлу. Клоринда резко развернулась и, забыв о скрипучих ветках под ногами, почти бегом понеслась обратно к отелю. Сердце колотилось где-то у горла. «Почему у всех получается так легко? — думала она, едва сдерживая слёзы. — Кавех с Нилу — идеальные влюблённые. Скара с Моной — такие дерзкие и страстные. А что у меня? Молчание. Недомолвки. Абсолютная неизвестность». Ворвавшись в холл отеля, она налетела на картину, которая добила её окончательно. В мягких креслах у камина, свернувшись калачиком, сидела Фишль. Её готический наряд казался совсем неуместным на тропическом курорте, но Беннет смотрел на неё так, будто она была принцессой из его самых смелых фантазий. В руках он держал коробку шоколадных конфет с лесным орехом. — Осталась последняя, — радостно сказал Беннет. — С вишнёвой начинкой. Судьба хочет, чтобы она досталась тебе! Вперёд, в сладкий мир приключений! Фишль, которая обычно держалась с пафосной важностью, сейчас выглядела по-детски счастливой. Она приоткрыла рот, и Беннет бережно, словно это был не шоколад, а хрупкий артефакт, положил конфету ей на язык. Фишль зажмурилась от удовольствия, а Беннет улыбнулся во все тридцать два зуба. Клоринда замерла, чувствуя, как внутри неё поднимается мутная, тяжёлая волна. Зависть. Обида. Злость. На кого? На них? На себя? Она поняла, что сейчас расплачется при всех, поэтому просто развернулась и быстрым шагом устремилась к лестнице. — Кло? — донёсся до неё удивлённый голос Беннета, но он прозвучал глухо, как из-под воды. Беннет проводил взглядом убегающую девушку, и на его лице промелькнуло недоумение. Он хотел было окликнуть её снова, даже сделал движение встать, но Фишль, не открывая глаз, мягко потянула его за рукав. — Не покидай меня сейчас, о мой спутник в этом бренном мире, — прошептала она. — Бури в чужой душе пусть утихают сами. Беннет помедлил секунду, но потом кивнул сам себе и снова пододвинул к ней коробку с конфетами. Фишль была ему важнее. Остальное подождёт. А Клоринда, добежав до своего номера, с размаху захлопнула дверь и сползла по ней на пол. — Мечтала о нормальных отношениях, — прошептала она в пустоту, прижимая колени к груди. — Всё пошло по… — она не договорила, закусив губу, чтобы не разрыдаться. Вокруг все любили. Все были счастливы. Все, кроме неё. А тем временем в парке у фонтана время текло иначе. Мона и Скарамучча не замечали ни холода, ни сырости. Для них существовали только они вдвоём и те невидимые нити, что связывали их сильнее любых астрологических цепей. — Ну же, признайся, — Мона кокетливо наклонила голову, и её хвостики качнулись в такт движению. — Ты ведь специально подгадал, чтобы мы опоздали на ужин? Чтобы остаться со мной наедине? Скарамучча усмехнулся, сверкнув фиолетовыми глазами в полумраке. Он сидел рядом с ней, почти вплотную, но соблюдая ту самую опасную дистанцию, когда воздух между телами начинал искрить. — С чего ты взяла, что мне нужно ради этого опаздывать на ужин? — его голос был низким, с лёгкой хрипотцой. — Я могу остаться с тобой наедине, просто… попросив всех уйти. — Ого, — Мона театрально похлопала ресницами. — Какой грозный. А если не послушаются? — Тогда я буду убедительным, — он скользнул взглядом по её губам и тут же отвёл глаза, но Мона заметила этот жест. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она тоже играла в эту игру. С самого их знакомства между ними шёл непрерывный флирт — то невинный, то на грани, то откровенно пошлый. И Мона это обожала. — Скажи, — она неожиданно провела пальцем по его груди, рисуя невидимые узоры на ткани рубашки, — а ты бы хотел, чтобы я для тебя станцевала? Как Нилу для Кавеха? Скарамучча поймал её руку, переплёл их пальцы и поднёс к своим губам. Поцелуй — лёгкий, почти невесомый — в костяшки её пальцев заставил сердце Моны пропустить удар. — Нилу танцует для искусства, — прошептал он ей прямо в кожу. — А ты для меня могла бы танцевать просто так. Но знаешь, я предпочёл бы, чтобы мы делали кое-что другое. — И что же? — её голос сел. — То, что не требует музыки, — он поднял на неё взгляд, и в нём плясали черти. — Только тишина. И мы. — Скарамучча! — Мона шутливо шлёпнула его по плечу свободной рукой, но не отодвинулась. Наоборот, она придвинулась ближе, так что теперь их бёдра соприкасались. — Что? — он изобразил невинность, которая совершенно не шла его хищному лицу. — Я имел в виду смотреть на звёзды. А ты о чём подумала? Она залилась краской и попыталась выдернуть руку, но он не отпустил. Наоборот, потянул её на себя, и Мона, потеряв равновесие, уткнулась носом ему в плечо. — Врёшь ты всё, — пробормотала она, чувствуя, как его рука легла ей на талию, прижимая ближе. — Не о звёздах ты думал. — Не о них, — согласился он, и в его голосе вдруг исчезла вся игривость, оставив только хриплую, почти пугающую искренность. — Я думал о том, как зацеловать тебя до потери пульса. Прямо здесь. Прямо сейчас. Он не сделал этого. Пока. Но Мона поняла — ещё немного, и самоконтроль покинет его, как покидает утренний туман берег. И ей это нравилось. Очень. К вечеру дождь наконец прекратился окончательно, и Гоба, шеф-повар отеля, решил устроить настоящий пир. Он выкатил на веранду столы с новыми деликатесами, которые готовил целых два дня. Запах пряного мяса, запечённых овощей и свежей выпечки разносился по всему отелю, сгоняя голодных постояльцев. К ужину собрались почти все. Ху Тао пыталась стащить кусочек мяса прямо с разноса, за что получила ложкой по рукам от Чжун Ли. Даже Итто притих, набивая рот паровыми булочками с такой скоростью, что Синобу несколько раз просила его: «дыши, босс». Но одного места за столом не хватало. — А где Кло? — спросил Беннет, уже успевший накормить Фишль запечёнными гребешками. Он огляделся по сторонам, но не нашёл стройной фигуры с серебристыми волосами. Ризли, сидевший напротив, поднял голову от тарелки. На его лице промелькнула тень беспокойства, но он тут же её спрятал. — У неё голова болит, — солгал он ровным голосом. — Попросила её не беспокоить. На самом деле он понятия не имел, где Клоринда. Он поднимался к её номеру полчаса назад — дверь была заперта, на стук никто не ответил, но из-за двери доносилось странное, прерывистое дыхание. Как будто она… плакала. Ризли сжал вилку так, что побелели костяшки пальцев. Он хотел войти. Хотел разбить эту чёртову дверь, обнять её и спросить, что случилось. Но он знал Клоринду. Если она закрылась — значит, не хочет, чтобы её видели. И если он ворвётся, она воспримет это не как заботу, а как вторжение. «Она злится, — решил он, опуская взгляд в тарелку. — Злится на меня. За что — не знаю, но лучше её не трогать». Он ошибался. И эта ошибка тяжёлым камнем лежала у него на сердце весь ужин. Еда потеряла вкус, разговоры вокруг стали пустым шумом. Он думал только о той, кто сидел сейчас одна в тёмном номере, и о том, как страшно боится всё испортить. Кавех и Нилу, наоборот, сидели рядом, дегустируя десерт из мангового пудинга и заварного крема. Нилу, хихикая, кормила Кавеха с ложки, а он делал вид, что ему это ужасно неудобно, но на самом деле не мог скрыть счастливой улыбки. Мона и Скарамучча опоздали. Они влетели в зал, когда все уже почти доели, раскрасневшиеся, с влажными от тумана волосами и с такими сияющими лицами, что Яэ Мико понимающе ухмыльнулась, но ничего не сказала. — Простите! — Мона, запыхавшись, плюхнулась на стул. — Мы засмотрелись на звёзды, прогноз был очень сложный. — На звёзды, да-да, — проворчал Тарталья, но в его голосе не было злости. Он сам был таким когда-то. Скарамучча занял место рядом с Моной и, пока никто не видел, провёл ладонью по её спине. Лёгкое, почти незаметное движение, от которого Мона выпрямилась и сделала вид, что изучает меню, хотя давно уже всё знала наизусть. Ужин закончился быстро. Гости потянулись по номерам, обсуждая завтрашний день — синоптики обещали солнце. Ризли последним покинул веранду. Перед уходом он кинул ещё один взгляд в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, и тяжело вздохнул. — Завтра поговорю с ней, — пообещал он себе. — Обязательно. Но этой ночью суждено было случиться совсем другому разговору. И совсем другим событиям. Номер Скарамуччи и Моны был на третьем этаже, с огромной кроватью под балдахином и выходом на балкон, с которого открывался вид на чёрное, успокоившееся море. Мона вошла первой, включила тусклый ночник, и комната наполнилась мягким золотистым светом. — Да тут как во дворце, — заметила она, кружась по центру комнаты. — А у Фишль и Беннета номер в два раза меньше. — Значит, нам очень даже повезло с номером, — Скарамучча закрыл дверь и прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Он смотрел на неё — на то, как она ходит по его комнате, трогает шторы, рассматривает гравюры на стенах. И что-то в его груди перевернулось. Она была здесь. С ним. Поздно ночью. В его личном пространстве. — Мона, — позвал он тихо. Она обернулась. Взгляды встретились, и напряжение, копившееся весь вечер, весь день, всю эту чёртову неделю, достигло пика. — Да? — её голос дрогнул. — Иди сюда. Не «подойди», не «присядь». Просто «иди сюда». Как приказ, как мольба, как единственно возможное действие в этой вселенной. Мона шагнула к нему. Потом ещё раз. Она остановилась в шаге, глядя снизу вверх. Скарамучча не двигался, но его глаза потемнели, а дыхание стало глубже. — Ты знаешь, что будет, если ты сейчас не уйдёшь? — спросил он, и в его голосе не было прежней игривости. Только правда. Холодная, обжигающая правда желания. — Знаю, — выдохнула Мона. — Я не хочу, чтобы ты потом жалела. — Я не буду жалеть, — она взяла его за руку и прижала его ладонь к своей щеке. — Скарамучча. Я давно этого хочу. Он сорвался. В следующее мгновение его руки были уже у неё на талии, губы — на её губах. Поцелуй был жадным, глубоким, почти болезненным — словно он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, и нужно успеть запомнить каждый миллиметр, каждый вздох. Мона ответила тем же. Она вцепилась в его плечи, ощущая под пальцами твёрдые мышцы, и позволила ему вести. Он толкнул её к кровати — мягко, но настойчиво, так что она упала на спину, увлекая его за собой. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, склоняясь к её шее и оставляя на коже горячие следы от поцелуев, — как долго я представлял это. — Представлял? — Мона изогнулась под ним, чувствуя, как его пальцы скользят под край её кофты, касаются горячей кожи живота. — И что же ты представлял? — Всё, — он поднял голову, заглядывая ей в глаза. В его взгляде горело что-то первобытное, запретное. — Как стягиваю с тебя эту дурацкую одежду. Как целую каждый сантиметр. Как… Он не договорил, потому что Мона сама потянулась к его рубашке, расстёгивая пуговицы дрожащими пальцами. — Покажи, — сказала она. — Не рассказывай. Покажи. Этого разрешения было достаточно. Скарамучча забыл обо всём — о насмешках, о своей вечной защитной маске циника, о том, что «правильно» и что «неправильно». Осталась только она — Мона, с её хвостиками, растрёпанными на подушке, с её удивлёнными глазами, которые теперь стали томными и тёмными, с её губами, повторяющими его имя шёпотом, а потом — уже вслух, не стесняясь. Одежда полетела на пол. Сначала его рубашка, потом её кофта, потом… всё остальное. Комната наполнилась звуками — прерывистым дыханием, приглушёнными стонами, шёпотом имён, которые значили друг для друга больше, чем любые громкие признания. Воздух в комнате стал тягучим, как расплавленный мёд. Каждый вдох отдавался в груди жаром, а тишину разрывало только их прерывистое дыхание. Скарамучча смотрел на неё так, будто хотел не просто обладать — растворить в себе, стереть грань между «я» и «ты». Его любовь была стихией: разрушительной и живительной одновременно. Как ураган, что вырывает дубы, но трепетно огибает один-единственный хрупкий росток. Мона отвечала ему без оглядки, ныряя в этот шторм добровольно, даже жадно, выгибаясь навстречу и прося ещё — шёпотом, вздохом, дрожью ресниц. Презерватив в его длинных пальцах появился словно по мановению — резкий, отточенный жест. Он разорвал упаковку зубами, одним плавным движением натянул латекс, и в следующую секунду Мона уже вскрикнула от неожиданности: он вошёл в неё резко, без промедления, заставляя её спину выгнуться мостом, а губы — распахнуться в долгом, сдавленном стоне. Он не стал медлить. Каждое его движение было до краёв наполнено нетерпением, но в этом нетерпении сквозила пугающая нежность — ладонь, придерживающая затылок, чтобы она не ударилась об изголовье, пальцы, оглаживающие талию так, будто она была из самого дорогого фарфора. Она прижалась к нему всем телом, обхватив ногами за бёдра, а руками — за шею, цепляясь, как утопающая за спасательный круг. Скарамучча усмехнулся — этот звук, низкий и бархатистый, обжёг её кожу мурашками. А затем одним неуловимым, резким движением перевернул её на живот. Мона только ахнуть успела, как её лицо уже утонуло в подушке, а спина сама собой прогнулась в пояснице — покорно, до хруста, предлагая ему всё без остатка. Его ладонь медленно, почти медитативно, прошлась вдоль позвоночника — от копчика до затылка. Каждый позвонок под его пальцами вспыхивал, тело Моны задрожало крупной, сладкой дрожью, кожа покрылась мурашками, превратившись в живое, дышащее полотно. Она закусила губу, чтобы не закричать, но выдох всё равно получился рваным, полным болезненного наслаждения. — Ты выглядишь сейчас прекрасно… — произнёс он, и в его голосе, помимо обычной насмешки, прозвучало что-то первобытное, почти благоговейное. — Не смущай меня! — выдохнула она в подушку, но её лицо и так пылало маковым цветом, а после его слов стало казаться, что кожа вот-вот треснет от жара. Она вжалась лицом в подушку, чтобы заглушить стоны. Скарамучча и не думал останавливаться — наоборот, он удвоил темп, вколачиваясь в неё с той сладостной жестокостью, от которой мир за пределами кровати рассыпался на цветные осколки. Мона больше не сдерживалась — её стоны превратились в непрерывную, хрустальную ноту, тело стало податливым и горячим, как воск. Она сама сильнее прогнулась, подставляясь ещё глубже, прося невозможного. Его руки впились в её бедра с такой силой, что наутро там обязательно останутся синяки — маленькие фиолетовые метки, которые она будет рассматривать в зеркале с улыбкой. Он прижался к ней в последний раз, вжимая в матрас всем своим весом, и кончил, глухо зарычав ей в затылок. Они рухнули в мятую постель, как два корабля после шторма — обессиленные, но спасшиеся. Он лежал на спине, и его грудь тяжело вздымалась. Одна его рука всё ещё лежала на её пояснице, а потом медленно, почти нехотя, скользнула выше, притягивая Мону к себе. Она уткнулась носом в его шею — в самую ложбинку, где билась горячая, успокаивающаяся артерия. Их ноги переплелись в тугой узел под одеялом, и она чувствовала, как медленно, удар за ударом, затихает его сердце. Её сердце, напротив, всё ещё стучало где-то в горле. — Я люблю тебя, — вдруг сказал он. Тишина стала абсолютной. Мона замерла, даже дышать перестала. Они никогда — слышите, никогда — не говорили этого раньше. Были намёки, был флирт, были пошлые шутки, после которых она швыряла в него подушкой. Были долгие взгляды и случайные касания под столом. Но эти три слова — никогда. Как гром среди ясного неба. Как подземный толчок. — Скарамучча… — только и смогла выдохнуть она, поднимая голову. Её глаза, расширенные, влажные, искали его лицо. — Не надо отвечать, — перебил он, не глядя на неё. Его взгляд был прикован к потолку, где плясали тени от уличных фонарей. В его тоне не было ни капли его обычной язвительности. Только усталая, голая правда. — Просто знай. Я хотел, чтобы ты знала. Она приподнялась на локте. Свет из окна упал на его лицо: уставшее, с разметавшимися по подушке прядями, беззащитное до невозможности. Она видела Скарамуччу надменным, жестоким, весёлым и злым, но таким — с приоткрытыми губами, с тенью от ресниц на скулах — его не видел никто. И в эту секунду её накрыло с головой, как девятым валом. Люблю. До дрожи в коленях. До боли в груди. До слёз. — Я тоже, — прошептала она так тихо, как говорят о самом страшном и самом желанном. А потом наклонилась и поцеловала его в уголок губ — туда, где иногда пряталась его грустная усмешка. — Люблю. Он улыбнулся. По-настоящему. Впервые за долгое время — без тени сарказма, без едкого прищура. Просто светло и чуть удивлённо, как будто сам не верил, что это возможно. Он потянул её обратно в свои объятия, укутал в одеяло так, чтобы она чувствовала только тепло его тела. — Спи, — прошептал он ей прямо в макушку, и этот шёпот прокатился по всему её позвоночнику горячей лаской. — Утро вечера мудренее. Но это утро мы проспим. Мона послушно закрыла глаза, улыбаясь в его ключицу. Всё остальное могло подождать: Кавех с Нилу, спорящие до хрипоты в соседней комнате; Кло с её тайной болью, которую Мона чувствовала, но не решалась трогать; Ризли с его вечной нерешительностью, застывшей между двух огней. Завтрак. Солнце. Весь этот огромный, несправедливый, шумный мир. Всё подождёт. Сейчас им принадлежала только эта ночь — Тёплая, тёмная, липкая от пота и ласки, пахнущая морем из открытого окна и их собственными, переплетёнными запахами. И они взяли от неё всё, чего только могли желать, и даже чуть больше. Уставшие, мокрые от пота и счастливые, они уснули под утро, даже не потрудившись натянуть одеяло. Руки всё ещё были переплетены, дыхание слилось в один общий ритм, и Мона в полудрёме подумала, что, наверное, именно так и выглядит идеальное «затишье после бури». А в соседнем крыле отеля, за толстыми стенами и закрытой дверью, Клоринда всё ещё смотрела в потолок, не в силах уснуть. Слушая, как за окном успокаивается море, она в сотый раз прокручивала в голове сегодняшний вечер: Кавех и Нилу, Скарамучча и Мона, Беннет и Фишль. «А я?» — спросила она у тьмы. Но тьма, как всегда, не ответила. Где-то в другом номере Ризли ворочался с боку на бок, и ему тоже не спалось. Он знал, что завтра нужно что-то менять —разрубать этот гордиев узел из недомолвок и страха, подойти, взять за руку и сказать главное. Скарамучча, который пять минут назад занимался совершенно другим, смог. Кавех смог. Даже Беннет — вечный неудачник — и тот кормил свою принцессу конфетами. Так почему же у него, герцога Меропида, не поворачивается язык сказать простые слова? Он закрыл глаза и поклялся себе: завтра. Завтра всё изменится. Но это будет уже совсем другая история.