Письма и дневники

Михаил медленно брел по Летнему Саду. Опавшая листва приятно шуршала под ногами, навевая воспоминания о доме. Лето еще не кончилось, а осень вовсю уже хозяйничала в городе, разукрашивая все вокруг в желтый и оранжевый. Кое-где зелень еще пробивалась, пытаясь отстаивать свои права, но даже она понимала, что время ее прошло. Совсем скоро подуют северные ветра и грянут дожди, укутывая город серыми туманами. Маленьким, Миша очень любил слушать музыку осеннего ветра. Он убегал глубоко в парк, ложился под высокими деревьями и, глядя в небо, наслаждался шелестом листьев. Казалось, ветер поет для него, проносясь между полных еще веток, и аккомпанирует себе раскатами далекого грома. Только осенью бывает момент, когда, сквозь тяжелые тучи, пробивается луч солнца, высвечивая золотые кроны на фоне свинцового неба. Миша не раз пытался запечатлеть это великолепие в акварели, но всякий раз разочарованно рвал картинки. Его кисть была не в состоянии передать даже малой толики того, что видела его душа. - Михаил Михайлович, Михаил Михайлович, ну поехали уже, сколько можно землю топтать, в поместье находитесь! – к молодому человеку, одетому по последней столичной моде в зауженный сюртук, из-под которого проглядывал плюшевый жилет с невероятным галстуком, и строгие брюки, бежал запыленный и запыхавшийся мужичок. Он отчаянно жестикулировал, призывая господина одуматься. - Полноте, Степан, - улыбнулся молодой человек и направился к нему навстречу. – Дай надышаться. Надолго ведь уезжаем. - Вас не поймешь, Михаил Михайлович, то из дома не надышитесь, то отсюда ехать не хотите. Михаил рассмеялся: - Так и есть, Степан. Потому что везде хорошо. Смотри, уже листья сухие летят. Как мог бы поэт сказать: Листья летят сухие, Хмурится неба синь. Город в тумане стынет. Мода теперь на сплин. Степан неопределенно фыркнул. Молодой человек подпрыгнул и поймал сорвавшийся с ветки желтый листок. - Михаил Михайлович, вы как дитя малое, честное слово. Карета выстыла вся, кирпичи остыли, а вы забавляетесь. Михаил в последний раз оглянулся на парк, вздохнул и пошел к воротам. Действительно, пора.

***

Над большой глиняной кружкой парило белое облако. Аромат свежеиспеченного хлеба приятно щекотал ноздри. А от крошечной мисочки с медом сладко пахло яркими летними цветами. В камине плясал огонь, навевая воспоминания детства. Михаил отпил крепкого чая, с удовольствием грея озябшие в дороге пальцы о горячую кружку. За окном смеркалось. Темная ночь осени вступала в свои права. Степан суетился, торопясь подготовить постель. - Вы уж пожалуйста, Михаил Михайлович, не засиживайтесь. Надо бы завтра пораньше. - Хорошо, Степан. Выедем завтра пораньше, - вздохнул Михаил. Он понимал нетерпение старого друга поскорее оказаться дома, но ему самому домой не хотелось. Вернуться в пустой дом и разбирать накопившиеся матушкины дела совсем не тянуло. Он чувствовал себя виноватым перед ней. Ведь она ждала его, а он столько раз откладывал поездку. Теперь уж и не исправить ничего.

***

- Вот скажите, Михаил Михайлович, ну зачем нужно было сворачивать на тот проселок? Отличная ведь дорога была. Зачем я послушал вас, старый дурак. Как теперь выбираться будем? А мы ведь почти приехали. Пара верст всего оставалась, к вечеру бы дома были. А теперь что? Когда еще из этого болота выберемся. - Не причитай, Степан. Не пара верст, а полдня пути. Все равно за сегодня не успели бы. И лошадям давно пора отдых дать, а то загнал совсем. Михаил легко спрыгнул с подножки на торчащий из лужи булыжник, с него на обочину и пошел вдоль по дороге. - Не уходили бы вы далеко, Михаил Михайлович, - всполошился Степан, - места тут глухие. - Да какие ж глухие, Степан? Вон, забор впереди. Пойду посмотрю. Вдруг найдется кто, чтоб помочь. А ты пока веток наломай, под колеса подстелим и вытянем. Степан что-то недовольно пробурчал под нос, но спорить не стал. Михаил перебрался на другой берег огромной лужи, в которой увязла их карета и сошел на заросшую тропинку. Лес поредел и незаметно перешел в заброшенный яблоневый сад. Деревья еще плодоносили и Михаила окутал аромат спелых яблок. За деревьями проглядывал дом. Собак Михаил не слышал, но на всякий случай отыскал палку. Мало ли. Дом оказался довольно большим и для его постройки наверняка приглашали столичного архитектора. Зеленые купола изящных башенок терялись на фоне соснового леса, поэтому Михаил не сразу их разглядел. Белый камень умело сочетался с деревянными надстройками. Искусно украшенная резьбой веранда притягивала взгляд и манила заглянуть на чай. Но, судя по пустым темным окнам, дом знавал лучшие времена. Теперь тут царили тишина и запустение. Михаил обошел дом вокруг и поднялся на широкую веранду. Внутри было пусто. Резьба отбрасывала причудливые тени, создавая кружевной полумрак. По комнатам гулял сквозняк, гоняя сухие листья. Где-то под полом скреблись и попискивали мыши. Михаил прошел глубже в дом и остановился на пороге большой залы. Здесь еще сохранилась внутренняя отделка. Мавританский стиль проглядывал в настенной резьбе, колоннах с облицовкой из керамики, сложных восточных орнаментах. Михаил прикрыл глаза, представляя, как по ярко освещенной комнате кружат в танце пары, звучит музыка, незаметно снуют слуги, разнося записки. Он даже уловил тонкий аромат духов. - Михаил Михайлович, вы здесь? – голос Степана разрушил хрупкое наваждение, и Михаил разочарованно вздохнул. Он ведь услышал музыку забытого особняка. - Да, Степан. Иду. Что наша карета?

***

От тряской дороги клонило в сон. Михаил поплотнее укутался в старую шубу и задремал. Ему пригрезилось море. Каким он впервые увидел его. Темная вода под низко нависшим небом отливала серебром. Почти у самого горизонта острый луч пробрался сквозь тучи и высветил на морской глади яркое пятно. Вспененные волны обрушивались на серые камни, грозя их расколоть. Казалось, природа понимает и поддерживает его. В душе у Михаила тоже бушевал шторм. Не оплакав отца, матушка включилась в светскую жизнь. Он не должен был, но не мог не осуждать ее. Пусть между ними не было любви, но отец всегда относился к ней с должным уважением и Михаилу казалось, она могла бы отплатить ему тем же. Хотя бы сейчас. Но дети не могут указывать родителям. Матушка читала в глазах сына неодобрение, поэтому постаралась избавиться от него, и Михаила отправили к родне в Петербург. Юношеский максимализм бунтовал и требовал крайних мер. По счастию дядюшка увлек Михаила словесностью и под влиянием литературы, беспокойный дух остыл и смирил свою нетерпимость. Но это все случилось значительно позже. А тогда, когда он впервые увидел осеннее море, ему хотелось бушевать вместе с ним. Михаил нехотя открыл глаза и поглядел в окно на осенний пейзаж. - Нужно успокоиться, - сказал сам себе молодой человек. - Мне предстоит вновь с этим столкнуться, и я не имею права на осуждение или недовольство.