Пара

- Мы вернулись слишком гордыми, - говорю я ему, когда знакомое лицо под вьющимися пшеничными волосами склонилось надо мной, выплыв из смертного тумана и легкого шуршания молодой зеленой травы. Накрашенное? Возможно. Подобно моему собственному сейчас. Как на арене… Словно и не прошло меж этим мгновением и Критом полного слез и унижений года Афин. Знаю, что умираю. Знаю, что ничто не поможет. Да и он отказался… Говорит, что нечем ему меня добить. Просто сидит рядом, за руку держит. Не как весь предпоследний наш год – короткими пожатиями при Пляске или во время тренировок. Долго… Не столько ласково, сколько сильно. Ибо он – царь. Только ли??? …У меня даже слов таких нет, чтобы описать это ощущение. Сочувствия, поддержки, сожаления. Укора… И все это – в одном пожатии мозолистой, жесткой ладони. Мужской, не женской… С пальцами – едва ли не в половину шире тех, к которым я привыкла. Неужели они всё же тоже что-то умеют? Я говорю с ним, и он слушает мои последние слова, а я уже почти даже боли не чувствую. Могу только вспоминать. И между прерывистыми моими фразами – много чего вспоминаю. Тяжелую, как старая медь, холодную жуть в душе во время жеребьевки. Огромные, перепуганные глаза девчонок вокруг. Сдавленные голоса, с трудом сталкиваемые с губ, ибо молчать – страшно, а говорить – не получается. Парням рядом, кажется, легче. Но они старше, сильнее. Хотя не все. Двое – совсем мальчишки. Тонкие, хрупкие. Я рядом с ними кажусь себе круглоголовой коровой. Стою под легким головным платом, не знаю, куда руки деть. Сжимаю глупое веретено, с которым на площадь пришла, а про кудель, заткнутую за пояс, забыла… Последний вызванный по жребию – такой же. Младше меня хорошо, если не года на три. Ноги не несут. Ступни пыль загребают, спина назад клонится. И вдруг… Это. Невероятное! - Не горюйте, афиняне! Меня посылает бог. И разительный, рвущий ткань уже сложившейся жизни контраст. Не обморочная былиночка, которую саму кто бы поддержал. Взрослый! Мне показавшийся в тот миг почти великаном, хотя я и понимала, что слишком высоких ни одного нет среди нас. …Я наблюдала потом за ним на корабле. Когда берег скрылся из глаз и вверил нас переменчивой в решениях руке Сотрясателя Земли. Как будто мало нам было прочих страхов! Как он говорит с другими, как разводит ссоры, как судит, как дает нам закон. - Выкинь свою пряжу, сестренка! На Крите тебе понадобится другое искусство, - первые слова, которые он сказал лично мне. А я тогда и не привыкла к тому, что со мной кто-то, как с равной, разговаривает. Покровительственно-шутливо – тем более! Не говоря уже о том, что это – полузнакомый мужчина, года на два-три и больше старше любой из нас. Другое дело – Гелика с ее прошлым акробатки, или Меланто, любого выскочку на место ставящая только так. Им – проще, они к такому привычные. А я кроме родичей да соседей с улицы близко не знала никого. Хоть взаперти и не жила… Но для чужаков из города я – тень. А этот меня видит. …Позже приняла немного происходящее, притерпелась. Однако рада была, что с парнями мы не все время. Полураздетые же!!! Ноги почти целиком открыты, торс не прикрыт вообще ничем. Кроме украшений. С младшими двумя еще ничего. Они – мальчишки. Да и смотреть со временем больше стали все-таки на мужчин. Старшие же – пугали. Нельзя им с нами, а взглядом то и дело по телу так мазнут, что понимаешь – не без этого у них к тебе… хотя и сдерживаются. Свои еще ничего. Наша жизнь для них чего-то да стоит, они в том клялись. А вот из чужих команд… Нет, не лезут под юбку, конечно, это – не по закону, однако за критский год я так внутренне ко многому и не привыкла. Ну… как мне всегда казалось. Только дома почему-то все потом сочли, что оно – совсем иначе. У нас, девчонок, на верхнем этаже Бычьего Двора жизнь совсем не походила на Афины. Ведь кому-то – десять-одиннадцать, кому-то и шестнадцать-восемнадцать. Долго мы не жили, но… здесь странное – принято. От чужачек мы, девушки Журавлей, держались подальше и долго были ВНЕ этого всего. Однако одной – трудно… …Я не знала в себе этого. Удивилась, когда впервые то и дело стала иначе смотреть то на Меланто, то на Хризу. На первую – с восхищенной завистью. Уж больно независима: даже амазонок – и тех по спальному покою гоняет чуть ли не пинками так, что те утихомириваются. Хоть с привычными для них идеями о праве здесь распоряжаться, хоть с вольностями какими, хоть с насмешками, на которые горазды их дерзкие языки. На Хризу… На нее невозможно было не смотреть. Красивая, златокудрая, хрупкая – жуть… Недаром весь город плакал, как один человек, когда ее выкликали. Да когда переводили из общей толпы в нашу небольшую группу обреченных – тоже. Однако она втайне не сводила глаз с черноволосого красавца Аминтора… Я против такого идти побоялась. Нежная-то она нежная, однако бычьей прыгуньей – стала; следовательно, норов – есть. Ну и потом… против чести это – разбивать пару. Тем более такую, у которой в итоге и судьбы-то в виде этой самой «пары» никакой нет. И самой противно будет, и боги отвернуться могут. На арене же это – смерть. Нередко бывало так, что девушки Бычьего Двора порой сражались друг с другом за тех, кто им нравился. Совсем как воины-мужчины. И с кем, спрашивается, МНЕ сражаться за «золотую лилию Афин»? С парнем??? Который нет-нет, а даже на Тезея порой сверху вниз смотрит?... Не страх это был. Понимание… Не для меня она, и моей не будет. Нефела? Жить не захочет та, которая с ней когда-либо свяжется! Рена??? Она по своему Риону, жениху, оставшемуся дома, сохнет. Тоже – девушка для мужчин… Гелика? К ней – не подступишься. Приветлива, мила, спокойна. Но в личном чем – как за каменной стеной. Привыкла к такому пока ездила с братом по стране и жила напоказ. Филия… Простое ее присутствие рядом с какого-то момента я стала ощущать, как ровное и сильное тепло от зимнего очага. Когда сидишь поблизости от раскаленных камней, слышишь потрескивание дров, пожираемых огнем, и знаешь, что никуда тебе спешить не надо, а работа какая… она как бы сама собой будет делаться… Просто потому, что тебе хорошо. Домашняя она очень. Из зажиточной семьи; той, что закрытую часть усадьбы себе позволить может. Дом искала. И дом же дарила тем, кто соглашался это ощущение от нее принять. А мне… Мне так с какого-то момента его не хватало… Сначала просто оказались рядом. Потом – заговорили. Потом – сдружились. Потом… Если и был для меня свет в темноте Лабиринта, то это именно она. Что во мне нашедшая – непонятно. Спрашивала ее не раз, а она в ответ – замолчит, глаза опустит и головой темно-каштановой мотает. Даже в самые близкие моменты не призналась. И не признается более никогда. Свет-во-тьме мой. И пожар устрашающий, в ужасе разгорающийся в душе на полнеба, всякий раз в момент каждого из выступлений. А их много было за наш долгий-долгий критский почти-что-год… Помню одеревеняющий тело страх не суметь, не успеть, не сладить. Потерять искру любви всей своей жизни. Увидеть ее смерть… и жить после этого. До следующей Пляски, ибо дольше я делать этого попросту не смогу. А ведь в команде с какого-то момента меня порой считали дерзкой и бесстрашной! Узнай кто из Журавлей об этой моей слабости, не знаю, что бы именно они со мной сделали. Но я не за себя боялась, за нее. Думала – сердце разорвется, если она хоть раз при мне попробует прыгнуть. А потому я всякий раз чуть не живьем на куски себя рвала, только бы ее – Филию – ничто не зацепило. И плакала молча, трудясь над любой ее царапиной или раной, тогда как она лечила мои – без слез. Но так заботливо и нежно, что я не в силах оказывалась ей не простить. Ради нее я почти так же рвала себя и для всех остальных, ибо знала: наши жизни – в руках остальной команды. Мы были едины, и пока все оставалось так, как есть, Журавли были живы. Все. …А потом внезапно случилась она – страшная ночь нашей свободы. Сотрясание земли, безумие бунта, оружие в руках, многозвездное черное небо над головой; разрушение Дворца, настоящий, не кажущийся, пожар и то – внезапное – что случилось меж многими из нас на глухой придворцовой поляне, когда былые запреты спали и можно было вздохнуть наконец полной грудью, не оглядываясь более ни на кого. Обратное путешествие, Наксос, дом. Схлынувшая, как пенная волна, радость возвращения и… здравствуй, забытая эллинская жизнь. Где голова достойной женщины должна быть покрыта да склонена, глаза – опущены, голос – тих, послушание – безупречно.