Пара

- Дрянь! Шлюха! Распутная тварь!!! - Лучше б ты умерла в том Лабиринте!... - Мужененавистница… Эти страшные речи до сих пор вспыхивают в угасающей памяти, как пощечины. Подобно ударам гонга, которые, как говорят, заставляли когда-то мужчин-землепоклонников сдаться во время их смертельных поединков за царскую власть. Они же – мои родные!!! Они плакали, когда меня увозили на Крит!… Расцарапывали лица и рвали на себе одежды. Горевали пока меня не было. И тут… Чужачка. Почти-критянка. Не-эллинка. Напрочь отвыкшая смиряться и слушаться, как хорошая дочь. Научившаяся на арене не опускать головы, а на мужчин и юношей смотреть, как на равных. Боящаяся – после стольких-то близких встреч со смертью – уже очень мало чего. Дерзкая. СЛИШКОМ дерзкая для приличной афинской девушки из ремесленной семьи. А потом вдруг выяснилось, что и у Филии все – точно так же. Мы встречались с ней понемногу время от времени. Один раз забылись даже – попробовали соседским мальчишкам свое умение показать… А месяц назад она пришла ко мне вся в слезах и огорченно сунула в руки небольшой сверток, старательно укутанный в тонкую шерстяную ткань. - Что это? - удивилась я. - Одежда Бычьего Двора. Только без пары-другой украшений… Спрячь где-нибудь; тебе удобнее, чем мне. Сожгут рано или поздно… - а через мгновение – тихо-тихо: - Просватали меня. Кровь гнева и ужаса бросилась мне в лицо. Неужели она смирится???! Когда показала – за кого, я лишь чудом удержалась от проклятий в лучшей манере Нефелы. Жирный молодой дурак, гордый тем, что со временем наследует своему отцу в паршивой базарной лавке!!! Считающий – страшно сказать! – что облагодетельствует своей властью над нею девушку, чья честь для всего города вроде как – вопрос вопросов. За ЭТОГО???! Нет… Сговорились, как только закончатся на море зимние шторма, а в горах – ливневые бури, бежать из Афин как раз за считанные дни до того страшного дня, когда… Куда? А нам не все ли равно??? Вон хоть в храм Богини береговых людей! Говорят, есть еще такой. Далеко-далеко от моря. Тезей рассказывал: его жена-элевсинка туда бежала, когда предала его, и даже он – царь Элевсина и сын царя Афин – с его-то безумной дерзостью в душе – и тот в жизни не решился бы требовать в тех стенах того, что вроде как принадлежит ему по закону. Богиня – женщина. И она не склонится перед теми, кто в состоянии опираться лишь на громкий голос да железный кулак. Да и потом… не ей ли служили мы в Бычьем Дворе? Не ей ли готовы были отдать свои жизни на острейших рогах священных критских быков? Не под ее ли покровительством встретились, не с ее ли молчаливого благословения отважились быть друг с другом? Неужели не защитит, не укроет??? Если отвергнет, то, значит, нет справедливости на этом свете. После такого останется лишь смириться со своей мойрой и признать, что только воды Стикса, милосердно лишив нас памяти о былом, в состоянии окажутся подарить нам обеим защиту от поругания, одарив, правда, взамен вечным покоем смертного небытия. …Как хорошо, что есть на свете береговые люди! Именно с их небольшой группой мы тайно покинули в заранее выбранный день каменные стены Афин. За несколько серебряных монет, припрятанных Филией, нам даже уступили ослика… Поудивлялись, конечно, немного, что эллинские девушки отправились в дорогу без сопровождения мужчин, ну так – не совсем же одни!!! К ним под защиту попросились. А значит – приличия соблюдены. Страшно было, конечно. От того, что одни. От того, что ослушались воли старших. Да вот вопрос: впервые ли??? При мысли о том, что обеих непременно станут искать и, может, даже поймают, у каждой из нас двоих время от времени слабели укрытые длинными подолами коленки. Я чувствовала это по себе, я видела, как скрывает то же подруга. Но… Так хорош собой оказался этот наш первый из трех в жизни по-настоящему свободных рассветов, так ласково шумели над головой сосны, так ярко светило вернувшееся на небосклон весеннее солнце, что слабость и испуг оказывались мимолетны. Обсуждать их при посторонних мы не смели. Болтали время от времени вроде как совсем ни о чем, или молчали, непривычно смотря на то, как дорожную пыль взбивают маленькие копытца или собственные ноги. Сердце, правда, в пятки ушло, когда на второй день пути увидели движущееся навстречу большое критское посольство. Закрыли тканью лица, отвернулись, постарались не встречаться взглядами… Пусть Крит – пал. Но мы-то все-таки – беглянки!!! И не просто бывшие рабыни смертного царя – БОГИНИ! А для тамошних жителей это слово – не пустой звук. Спутники наши (да и критяне тоже) решили, что прячемся мы от смущения… Девушки же. Да еще – эллинки… Пусть ошибаются! Главное, чтобы правды не узнали… Лишь позже, тихонько шепчась о случившемся у вечернего костра, мы вдруг додумались, что нечего было опасаться. Расстояние и грим меняли на арене наши лица до неузнаваемости. Обнаженное тело и тело, скрытое складками одежды, сличить меж собой практически невозможно. Да и потом – это ведь только парней Бычьего Двора знали в лицо почти все знатные обитатели Дворца! Для нас в случае совсем уж ненужных встреч опасны стали бы разве что некоторые жрицы. А они, если в том посольстве и были, то не покидали паланкина и окрестностями не интересовались. Обрадовались. Подошли к соседнему костру, послушать, о чем те, с кем вместе мы шли, с еще одним путником болтают, что навстречу нам в Афины ехал. Похолодели… - Тот бык – настоящее чудовище! Огромный, белый, без единого пятнышка. Рога – с мою руку длиной! В золотую да красную полоску… Вслед за критянами на Марафонской пустоши объявился. Пусть царь узнает. Может, поможет чем… Вслед за критянами? Огромный, белый?! С рогами, раскрашенными в цвета арены?!!! - ПОДАРГ…