break my bones, but act like my spine

      — мне нужна гера        — я сейчас приеду  такие сообщения парень вряд ли надеялся получить уже ближе к темному зимнему вечеру и активно встрепенулся на диване, внимательно осматривая каждый пиксель на телефоне. это чей-то розыгрыш? у андрея телефон спиздили? может, это вообще сон? он на всякий случай слегка щипает себя, чтобы убедиться. точно не сон. марголдин печатает что-то мало информативное в ответ и блокирует телефон, прикрывая голову рукой. эти пару длинных колючих дней он старался вовсе не думать об их последнем диалоге. жгучая обида то ли на себя, то ли на абдрашитова прожигала грудь не хуже крепкого алкоголя и на месте мечевидного отростка уже образовалась небольшая некротизированная дырочка, постепенно заполнявшаяся опарышами отчаяния. ваня сомневается в том, что будущая встреча пройдёт благополучно, а поэтому готовится к худшему. но вера в лучшее в нем не угасает и все же единственное, что ему остаётся — это ждать. 

***

ждать приходится не особо долго и, когда звучит стук в дверь, марголдин тут же подскакивает с места и несётся открывать. терпения и выдержки у него осталось на нуле. андрей подозрительно улыбается и выглядит таким довольным, словно не ваню сейчас перед собой видит. белобрысый впадает в ступор, не ожидая видеть такого состояния гостя. абдрашитов выглядит.. лучше? от него пахнет какими-то дешевыми духами и даже волосы, несмотря на кусочки снега, выглядят аккуратно. он проходит внутрь квартиры, торопливо стягивая с себя куртку и передавая марголдину его же шарф.        — забыл тогда отдать. — непринуждённо заключает он вместо приветствия и аккуратно пропускает пальцы сквозь влажные патлы, стараясь их хоть немного уложить.        — мог себе оставить. — ваня растерян и смотрит с подозрением. все-таки это точно какой-то розыгрыш. или парень неосознанно создал машину времени и вернулся на пару месяцев назад, в день их знакомства. по крайней мере таким довольным он видел андрея лишь пару первых раз. здравый смысл это настораживало, но сердце застучало быстрее, уже выстраивая целую башенку из последующих сценариев счастливого будущего.        — ну, сколько с меня? — абдрашитов без разрешения двигается в сторону кухни и плюхается на ближайший стул, томно выдыхая. глаза у него бешеные, округлённые до предела, что вообще для него неестественно, но зрачки при этом, вроде как узкие, хотя из-за почти чёрного цвета радужки марголдин не может поставить четкого заключения.         — ты пьяный? — неуверенно спрашивает ваня, осторожно подкрадываясь ближе, будто боится, что собеседник может сейчас выкинуть что-то неординарное. в любом случае, интуиция вопила во все горло о том, что что-то здесь блять не так.        — я? — андрей только усмехается в ответ и невинно хлопает глазками, — дыхнуть? или зрачки проверять будешь? а хотя ты их наверняка уже проверил.  он хитро улыбается, очевидно утаивая что-то за темной душой, сверкает загадочным черным взглядом и как будто специально оттягивает воротник и так растянутой черной футболки, оголяя ненадолго ключицу. марголдин только сглатывает, поджимая губы, не замечая как желание вдруг начинает увеличиваться в размерах и приминать в сторонку здравый смысл.        — ну так сколько с меня?        — две пятьсот. — на автомате отвечает ваня уже не замечая ничего вокруг себя, осматривая с вычурным вниманием только тело напротив. если бы за окном сейчас заалел взрывной волной ядерный взрыв, белобрысый бы даже не дернулся. абдрашитов медленно, безжалостно растягивая секунды, достаёт из кармана стопочку помятых купюр и наигранно тщательно пересчитывает их:       — тыща.. две.. две сто.. две двести.. две триста..  марголдин неосознанно подходит ближе и чувствует волну противных мурашек, окутавших его загривок. брюнет тем времен продолжает:       — две четыреста.. две пятьсот.. ой, погоди..  он берет со стола последнюю сотку, внимательно рассматривает ее, будто с каким-то прилипчивым сомнением, а затем, поймав выжидающий взгляд вани, целомудренно разрывает ее на мелкие частички. белобрысого как током прошибает непонятно откуда взявшееся напряжение в мышцах, он будто умалишённый дергается и подходит ещё ближе, уже почти нависает над чужим телом. вроде вот оно, как на ладони, андрей сейчас не сжимается, вокруг него нет той темной тучи отвержения и он не метает гневные молнии взглядом, если хочешь — бери все и не оставляй ни одной молекулы.        — не хватает, — из абдрашитова дрянной актёр и вздыхает он с перебором грустно, следя за движениями собеседника, — могу я иначе оплатить, так ведь?  у марголдина что-то отчётливо щёлкает в голове, может быть с таким звукам давится здравый смысл, как чумная блоха под настойчивым напором, поэтому он, ощущая, как цепкие пальцы гостя быстро достигают выбритого затылка, хрипло отвечает:       — можешь..  андрей первый впечатывается в чужие губы с требовательным влажным поцелуем, сразу пропуская язык собеседника глубже и чувствуя как его самого нехило так ведёт. горячие прикосновения вани на впалом животе ощущаются как окурки не потушенных сигарет: больно неприятно, но так приятно больно. в какой-то момент ваня добирается своими цепкими руками к самым ключицам, и абдрашитову приходится подняться, чтобы снять явно лишний предмет одежды. у него кружится голова, по ощущениям вся комната летает в каком-то пузыре, по-видимому, истинного вакуума, потому что дышать было тяжело, а чужие глаза голодно облизывали шею. андрей худой как спичка, по ощущениям вообще легче пёрышка, и сломать его так легко-легко, благо марголдин смог в этом убедиться. он опускается ниже обводит губами сначала кадык, потом плечи и игриво прикусывает ключицу, лишь на пробу. брюнет шумно вдыхает ядовитый воздух и шипит от кислой расходящейся боли. ему не нравится от слова совсем состояние прижатого к стене, она холодная, расходится неприятным контрастом по всему телу и обжигает чувствительный кривой позвоночник, а поэтому абдрашитов хмурится и резко отталкивает ваню от себя, давая им обоим небольшую передышку. тому передышка не нужна, он только поднимает свой затуманенный озверевший взгляд к чужим глазам и молча вопрошает. брюнет быстро ставит ответ на его вопрос и, сжав своими руками чужие плечи, прижимает марголдина к естественной преграде, отчего тот издаёт сдавленный выдох.        — надеялся быть сверху? — ядовито шипит андрей прямо на ухо, яростно прикусывая мочку уха, будто с чётким намерением оторвать его. ваня мычит что-то невнятное в ответ, отводя глаза в левый нижний угол, как-то по странному показательно краснея. абдрашитов не пьян ни на каплю, но ему так хочется сейчас получить максимум всего нежного, пошлого и непристойного, что он готов поставить на кон собственную жизнь.        — нравится быть в таком положении, да? — парень не может себя сдерживаться, времени совсем не осталось, а поэтому он продолжает пустую болтовню, жадно обводя руками то живот, то растрепавшийся кудри, — хочешь чтобы я побыстрее тебя нагнул?  марголдин только негромко стонет, сжимая чужие бёдра и опуская голову вниз, облокачиваясь на плечо собеседника. острые зубы с силой смыкаются на его скуле, оставляя краснеющей невыпущенной до конца злобою след, отчего белобрысый сильнее сжимает пальцы, томно выдыхая. андрею почему-то тесно, чужая квартира давит на мозги не хуже капкана или тисков. возможно мозг играет с ним злую шутку, но представление о капкане в голове вдруг в реальности отражается в виде соленого привкуса крови во рту. парень соли ещё не пробовал, но если от них эффект похожий, то абдрашитов готов прямо сейчас пустить пару миллилитров по венам. голову словно заливают пуленепробиваемым бетоном, возбуждение волнообразно обмывает конечности, момент, остановившийся на ‘здесь и сейчас’ закипает от предельных температур, захватывая с собой все внутренности, звуки доносятся до него словно из-под плотной кучи песка (собственная могила в голове — наипрекраснейшее зрелище), только свой же голос отбивает гонгом в голове:       — ты что-то там про отсос говорил?  ваня открывает глаза на несколько долгих секунд и, встречаясь взглядом с чужими глазами, отвечает:       — а ты хочешь..?  андрей только хрипло усмехается, отчего по спине пробегают противные липкие мурашки, которые сразу же окутывают паутиной сомнения. здравый смысл просыпается на какой-то короткий миг, успевает сделать значительный вдох и вновь пропадает, тем не менее белобрысый, почувствовав агонию умирающего, все равно спрашивает:       — с тобой все хорошо?  нет, абдрашитову не хорошо, абдрашитову а х у е н н о, в нем ни грамма дряни, но душа будто в невесомости, расширяется со скоростью света и требует большего. обычных поцелуев андрею мало, андрею хочется ещё и ещё больше, андрей хочет забрать все, андрей не хочет оставить ни единого целого кирпичика в собственной сырой клетке.        — все хорошо, вань, — парень обводит краешек чужой футболки, тяжело дыша, — пойдём в комнату?  в глазах, аки в темных коридорах ада пляшут глумливые черти, в глазах напротив ангельская чистота и непорочность, но они так же игриво щурятся и сверкают загадочными огоньками. такой контраст рвёт крышу напрочь, абдрашитов готов кончить прямо сейчас, без всякого продолжения. марголдин в ответ только улыбается, позволяет блаженной пустоте просочиться в каждую кожную пору, позволяет андрею утащить себя в комнату, на самое темное дно их собственного ада, который ваня сам же и создал, сам повесил аккуратное название: ‘меф освобождает’, но тебя вряд ли и наполовину. 

***

на диване подозрительно мягко, у вани в штанах подозрительно твёрдо, абдрашитов замечает это, намеренно обводя взглядом все не худощавое тело партнера, пока тот смущенно краснел на диване, стараясь укрыться от пронзительного ледяного взгляда сверху. брюнет наклоняется близко-близко, так что маленькие молнии напряжения трескаются прямо в воздухе, обдавая жаром чужого дыхания и останавливается около губ, уперто не давая себя поцеловать. марголдин только забавно поджимается и нервно ерзает на диване. со стороны он наверняка выглядит как дурная неопытная шлюха у своего первого и похоже последнего клиента. такую кудрявую шалашовку ни один даже самый трухлявый бордель держать не будет.        — ванюш.. — мягко шепчет андрей прямо в губы, окутывая запахом ментоловых сигарет и погружая в этот тёмный омут с головой. ваня задыхается, схватывает сердечную астму и не может сделать ни одного нормального полноценного вдоха. его так душит запах табака или чужая рука на шее? соблазн придушить белобрысого прямо здесь и сейчас составлял ещё одну единую оболочку под кожей, но абдрашитов упорно старался игнорировать это желание. не сейчас. никогда. не нужно.        — просто скажи, что все ещё хочешь этого.  чужая близость не даёт двинуться, не даёт мыслям в голове взорваться в полноценную сверхновую и распластаться кровавыми ошмётками по всей квартире. андрею бы это понравилось, марголдин даже не смеет сомневаться.        — хочешь же подольше побыть в роли моей собачки, да? — абдрашитову идёт роль искусителя, ебаного сутенера, глаза у него вытянутые и злые, ни на секунду не гаснет в них этот мстительный огонёк, которой лишь больше подталкивает, лишь больше возбуждает. ваня ходит по лезвию, выточенному по собственным идеалам, своими руками и ему это нравится, он ловит непередаваемый кайф. андрей же заботливо расчесал старую рану, а затем заботливо облил ее бензином и поджег. безответственно, но другого выхода не было. сгорать одному не хочется, а поэтому он скалится в раскрытые губы и выливает остатки бензина в чужой рот. кусается, цапается, отдаваясь страсти, чувствует через язык, как марголдин млеет от такого напора и тает прямо в руках, хотя скорее плавится от ледяного огня. ване мало, ваня хочет андрея по венам, ваня хочет андрея в голове, ваня хочет андрея по осколкам, ваня хочет андрея вместо кислорода, вместо сладкой ашки, ваня хочет андрея в каждой частичке своего тела, ваня блять хочет андрея. они отстраняются, у абдрашитова под губой блестит чужая слюна, у марголдина в глазах блестит далекое счастье. обе этих вещи срочно надо коснуться, но только ваня протягивает руку навстречу и мягко стирает липучую жидкость с подбородка.        — я пиздец как хочу тебя. — белобрысый находит в себе силы озвучить это, чувствуя как липкие зубы смыкаются на чувствительной шее. внутри что-то все-таки взрывается, будто в замедленной съемке, задевает мозг, нервные окончания, содрогает каждый нерв и разносится уже осколками по бренному телу. они впиваются мучительно медленно, деспотично разрывая плоть и ранки от них истекают каким-то чёрным сладким варевом: коктейль из крови, лимфы и темной душеньки.        — я знаю. — шепчет в ответ андрей, хватаясь за края чужой футболки, — твой говно-план удался, ты рад? — в голосе только звенящие недовольством и смирением нотки, в глазах диаметрально противоположное желание. вопрос не риторический, брюнет демонстрирует это, показательно останавливая движения рук. марголдин разочарованно выдыхает, пряча глаза за кудряшками и лишь нелепо дергает головой, что видимо означало положительный ответ. абдрашитов усмехается мягко, обхватывает пальцами чужой подбородок и, направив на себя лицо, оставляет аккуратный поцелуй в уголке губ.        — снимай футболку. — кроткий приказ, от которого у одного внутри разгорается только сильнее, у второго тлеют остатки бывших струн. 

***

андрей вновь целует мягко, в этот раз без пошлости, но с мазутной нежностью, прилипающей к деснам. вид у него удовлетворённый, будто он только что открыл новую пригодную для жизни планету или выполнил, наконец, то, что так давно собирался. он нависает над ваней и улыбается мягко, поглаживая чужое вымученное, но такое счастливое лицо. ваня поддаётся, ластится навстречу, хочет выпить последние остатки, а потом пустить все по новой, как старую запись.        — блять, я так тебя люблю.. — сдержанно постанывает марголдин, зарываясь в чужие патлы и пропуская их сквозь пальцы, чувствуя как на руках остаётся липкая противная слизь. сейчас она на всем теле, на каждом укусе-засосе, на каждом отпечатке, на каждом томном тёплом выдохе и стоне. это не противно, скорее просто настораживает, но не настолько сильно, чтобы парень и впрямь начал из-за этого переживать. у абдрашитова ломается что-то внутри окончательно и бесповоротно. сердце отбивает привычный ритм, диафрагма так же заставляет легкие дышать, и кровь, может быть правда с небольшими изменениями, течёт по сосудам, но двигаться становится сложнее, мозг отказывается работать, видимо, с показательным хрустом надломился позвоночник, сама основа. андрей чувствует это слишком ярко для бесчувственного человека и на секунду кривится в отвращении от самого себя. это больно, это в тысяче раз больнее, чем быть размазанным по асфальту или быть погребённым заживо. ему на грудь и так давит не хилая масса земли, в виде самоненависти и чужих пальцев.       — я знаю. — абдрашитов потеряно кивает и аккуратно прикасается пальцами к чужим губам. они горячие, все ещё обжигают и даже приоткрываются в пригласительном жесте, но парень боязно отдергивает руку назад.        — я хочу квартиру продать. — неожиданно даже для самого себя озвучивает он, — можно к тебе перееду?  ваня только удивленно округляет глаза и сглатывает, хоть и во рту все ещё не самый приятный солоноватый привкус.        — можно.. — марголдин кивает с сомнением, могилка здравого смысла уже покосилась от старости, но где-то внутри все еще бродит эхо его визгливых криков. ‘что-то тут не так’ ощущается на уровне внутренних инстинктов. в комнату заполз слон, но сложить два плюс два или хотя бы надеть очки не даёт сбивающая с толку аура ласки. этот тёплый свет ослепляет, не даёт в полную силу раскрыть глаза, а поэтому ваня предпочитает нежится под его лучами ещё хотя бы немного. у них же ещё куча времени, верно? верно, у андрея времени как у голубого сверхгиганта до взрыва в масштабах вселенной.  на улице во всю злорадствует ночь, подкидывая обездоленным землянам пыхтящую пургу, которая забирается кому-то в волосы, кому-то в шею, а кому-то прямиком в мозг. снег с ветром вездесущи (не зря ведь предки сравнивали явления природы с богами, так ведь?), в теле абдрашитова уж точно, он сам по себе из льда состоящий и льдом покрывающий — принцесса хиона, не иначе. ему чуждо тепло, оно как колючий яд, забивает мозги ненужным счастьем, а марголдин маленькое солнышко, улыбчивое, скромное и обжигающее неосторожных путников периодически. глаза у андрея голодные и злые, похожи на ветки облезлых деревьев в осенней чаще, они переплетаются в кучную темную тучу ненависти, изливающейся на грешников адовым пламенем лавовых слез. когда-то его глаза были схожи с горячим шоколадом или с вязанными узорами на бабушкином свитере, но прошлое давно мертво, а будущее уж подавно. у вани глаза светятся алкогольной голубой лагуной, довольными васильками на увядшем поле, которые после полудня окажутся пищей для запоздалых коров и овец. его скоро перетрут с порошком и выкинут тлеющим прахом над морем, но он все равно так раболепно и идеально неправильно улыбается, что его только из чувства криозотной мести хочется оставить в живых.        — мне пора. — несмело произносит абдрашитов, поднимаясь и зарывая пальцы в волосы, стараясь потеряться и не быть найденным. у него внутри старомодные часики, с клишированной птичкой, которая прямо сейчас заманчиво чирикает, отбивая новый час, и они вряд ли ошибаются. ждать или желать чего-то сейчас уже поздно. андрей сломан и если это не радует марголдина до весёлых искорок сверхновой в глазах, то уж следующий день обязан сделать это. по крайней мере, брюнет мысленно просит об этом.        — поздно же, остаться не хочешь? — ваня поднимается следом неуверенно, ласково щебечет на самое ухо, не замечая, как наступает слону на уши.        — да рассвет скоро, прогуляюсь как раз. — не совсем убедительно отвечает абдрашитов, сам не понимая, как в голове могут быть связаны время суток и прогулка. глупо, но марголдин вроде через скрип зубов доверятся, не хочет ломать эту знойную, застывшую во времени атмосферу. у андрея руки дрожат от чужой прилипчивости, но в голове собирается главная половинка пазла и это вызывает такой уровень недостижимой гармонии, что хочется рыдать и разбить кулаки о ближайшую стену. картинка собирается наикрасивейшей, чудесной, манящей неудачливых путников нечетким туманом, ядовитыми деревьями с самым сладострастным соком и покосившимися, ненужными и всеми забытыми крестами. абдрашитов собирается словно через плотную толщу воды, едва ли видит и слышит что-то. это приятно, это умиротворяет в который раз и позволяет избавиться от ненужных эмоций и разговоров, которые, увы, никогда больше не будут озвучены. стоя у двери и натягивая осеннюю куртку абдрашитов молчит. молчит и неудавшийся собеседник, только скромно протягивает черно-белый шарф, насквозь пропахший душистыми цветами, непорочной нежностью и чужим бренным телом, которое сейчас вряд ли может что-то изменить. от этого ком невыраженной биполярности в горле и каменные слёзы, не смеющие протолкнуть себе путь в слезных канальцах. от этого хочется и смеяться и плакать, от этого хочется и запереться в клетке и остаться здесь навсегда, но ебучее время давит, аки тёплые берцы на непотушенный окурок. мысли плывут ненормально медленно, растекаясь млечным путём на пальцах, а перед глазами яркими мушками летают тысячи разношерстных галактик, которые упорно не дают поймать себя за хвост и ловко уворачиваются от бдительного взгляда. сердце будто разорвется в красивом салюте на счёт ‘три’ и все нутро андрея отсчитывает, словно мантру, по-детски, включая ‘два с ниточкой’ и, конечно, ‘два с иголочкой’. занятие бессмысленное по своей сути, ибо заветное число так и не удастся произнести, взрывается раньше, благо не оказывается кучкой гнилых органов на стене. андрей обнимает крепко, почти что любя, разнося по онемевшим конечностям приторное чувство заботы и внимания, хотя внутри все пропитано ядовитой колючей болью, но брюнет правда старается. он успокаивает себя тем, что боль — это чувства, а чувства — это свобода. свободу абдрашитов ценит больше всего, но этим неиссякаемым источником кощунственно не поделиться. ваня тает в чужих руках, оставляет поцелуи там, где может дотянутся и с каждым движением лишь крепче затягивает веревку на чужой шее. целует последний раз в лоб, показательно, как живого покойника и улыбается непринуждённо, по ангельски чисто. андрей смотрит в чужие глаза последний раз, ловит в них ослеплённую влюбленность и вожделение. смеется над этим лишь мысленно. глупый ваня с глупыми (но блять рабочими) идеями. смотрит последний раз с сожалением о несуществующем будущем. смотрит последний раз, повязывая шарф, и уходит. 

***

когда абдрашитов с трудом преодолевает препятствие в виде люка в крыше, он несколько секунд наслаждается сонным, только-только проклюнувшимся солнцем. оно напоминает ему марголдина во всех проявлениях, поэтому он уводит взгляд в сторону своей ладони. та крепко сжимает пятирублёвую монету, а в голове пристраивается параллель с клятым рубиконом. орёл — сегодня его последний день, решка — он возвращается к ване и доживает свою собачью жизнь по собачьим правилам. металл завораживающе блестит в воздухе, крутится, отбрасывая игривые блики, и подхватывается мощным порывом ветра. у андрея реакция, как и желание жить, на нуле, поэтому он не успевает перехватить шуструю монетку, и та благополучно скрывается где-то под непонятно расположенными листами алюминия. парень чертыхается себе под нос и двигается к краю. если судьба не хочет брать его жизнь в свои руки, то он возьмёт ее сам, да пожалуйста. абдрашитов вздыхает, осторожно выглядывает вниз. высоко. точно насмерть, если на асфальт приземлится. в голове почему-то никакого страха, только странное умиротворение и это раздражает похуже ваниной болтовни под самым ухом. ледяной ветер беспощадно треплет чужие неприкрытые лохмы, зарывается по самые корни и оставляет маленькие ледышки на самых концах. парень едва ли его чувствует, сердце колотится с бешеной скоростью, не даёт ощутить вожделенный холод. само тело растаптывает все надежды хоть на малейшее счастье. перед ним стелется туманная река. у андрея рубикон это никудышная перегородка на крыше девятиэтажки и тёплое податливое тело на кровати. один из них уже был смело перешагнут, так к чему это сомнение перед вторым? абдрашитов считает до трёх, по-детски, словно волшебную мантру, часы отбивают внутри колоколами последнюю стену и она рушится красивыми кристаллами под ноги ранним прохожим. андрей не смеет сомневаться о правильности своего выбора, но предательский червячок грязи, уже после сделанного шага в пропасть, мигом проскальзывает в умирающие агонией извилины и шепчет: ‘а могло ли все быть иначе?’  ваня же, стоя перед зеркалом, уверяет себя в том, что теперь иначе будет абсолютно все. и в чем-то он все-таки прав.