𝖈𝖆𝖙𝖍𝖆𝖗𝖘𝖎𝖘

Я никогда не боялась, хотя, порой, на отголосках сознания разум подсказывал, что нужно. Однако, видя до боли на сердце знакомые черты, отдавалась наваждению каждый раз. Оно было столь прекрасным и неудержимым, что я просто не могла оставаться равнодушной. Пульс разрывал виски, трепет возбуждал вены, и я погружалась в безвестные просторы блаженства, о котором ранее не могла даже подумать. Мое тело ощущало прикосновения к теплой, живой и такой мягкой под его пальцами коже, что невольно хотелось ответить на них голосом. На едва иллюзия обрывалась, как я вновь оказывалась на холодном металлическом столе, под взглядом внимательных глаз, и происходившее в душе теряло свои очертания. Мой хозяин не был похож на человека, которого принято воспринимать в рамках установленных законов. Его всегда интересовало что-то запретное: далекое от понимания обычных людей в их узком мирке скудной фантазии. Поэтому он казался прекрасным в своих изысканиях. Его любопытство, долька эксцентричности, всегда доводили меня до глубокого душевного трепета. И я дрожала от возбуждения, когда эти изумительные длинные белые пальцы, касались меня. Я любила его, за каждый новый подаренный вздох, ведь если бы не Сугуру Гето, то моя сущность проклятия, так и осталась блуждать невидимкой в мире неживых и немертвых. Но теперь я жила: чувствовала, ела, испытывала боль и наслаждение, разделяя мгновения с ним. Он подарил мне тело несчастной девушки: восстановил ее женственные черты, что я изувечила в ритуале вселения, и объяснил, как это — быть человеком. Совсем не похоже на обыденность проклятия, хотя, есть и схожие вещи, которые я усвоила в первую очередь. Известно, что проклятия обречены следовать за скоплениями идентичной себе энергии, а потому их можно считать даже человечнее некоторых людей. Однако, мой быт проклятия всегда ограничивался куда более скудными впечатлениями. Сугуру объяснял о том, что способно питать меня, делился собственными эмоциями и пояснял их особенности. Поэтому некоторые из них, вроде: эмпатии, алекситимии и дисфории я запомнила сразу, потому что чувствовала их еще будучи существом без тела, просто ранее не понимала, что подвергалась именно их влиянию. Но, с Гето многое вставало на места. Он повествовал о прекрасных вещах, и я внимала звукам его голоса. Как-то он обмолвился о катарсисе. В моем понимании данный термин запомнился так: в мире людей, есть чувство, которое приравнивают к впечатлению на духовном уровне. Вроде восхищения, но только оно идет изнутри. Наверное, его даже можно сравнить с чем-то религиозным, однако Гето объяснял иначе: -…когда ты смотришь на предметы искусства, — говорил Сугуру, — вроде работ Микеланджело, Рембрандта или других художников ренессанса, то чувствуешь катарсис лучше всего. — Тогда мне были неизвестны имена, что назвал хозяин, и то, чем они знамениты, поэтому я лишь продолжила слушать дальше, не смея перебивать. — Он словно наполняет тебя изнутри, дарит благоговение и производит впечатление, расставшись с которым, ты придаешься опустошению. Поэтому продолжаешь смотреть на него, не в силах остановиться. Прям как ты сейчас на меня, — он усмехнулся и убрал прядь моих волос за ушко. — Следовательно, не имея возможности описать это возвышенное чувство известными словами, люди придумали другое — новое слово. — Получается, — начала я и поправила его волосы также, — Сугуру — мой катарсис? Он не ответил, лишь рассмеялся и отвел глаза, и только теперь я поняла, что мое сравнение его огорчило. Гето никогда не стремился к власти или величию, но люди, смотрящие на него, ждали подобного. Словно он был их спасителем, благоговением, протянутой ладонью к возвышению. Они поглощали его глазами; в эйфории выкрикивали имя; протягивали длинные, сложенные в молитве, руки; в то время, как лишь мои объятия дарили ему умиротворение. И, кажется, что причина моего появления скрывалась именно в этом. Он хотел иметь рядом душу, которая была готова выслушать, понять и разделить точку зрения. А потому, будучи пожирателем проклятий, он точно знал, что для этого нужно сделать. Гето создал меня: я стала воплощением творческой мысли, любви и, как мне казалось, смыслом, тайна которого гасла в мраке его блеклых глаз. Однако, не менее важной в определенных аспектах, когда речь заходила о простом проявлении чувств и взаимности. Ведь я никогда не отказывала, временами даже служила успокоением для отчаявшейся души Сугуру. Но он никогда не говорил о ноющем в сердце одиночестве вслух. Я лишь ощущала печаль и питалась ей, поглаживая его длинные волосы. Мне хотелось быть с ним аккуратной: непохожей на тех, кто смотрел на Сугуру снизу вверх. Мечтала стать тем самым катарсисом, о котором он так много рассказывал, и забрать всю боль, что очерняла его помыслы. Однако, в отличии от людей, проклятия еще более уязвимая форма жизни, и когда я питалась эмоциями Гето, то совершенно точно и наверняка срывалась. Разрывалась от собственной любви, пока он наблюдал за моим низвержением обратно к тому, с чего мы оба начинали. И так было всегда. Почему-то, когда я начинала задавать себе вопросы о чувствах Гето ко мне, внутри что-то вспыхивало, и я уже не была той, которая с упоением смотрела на своего хозяина. Мое тело менялось: я принимала знакомые, но безобразные формы, а вместо желания чувствовать Сугуру рядом, приходило иное ощущение, смешанное с желанием убить всех, кто вставал между нами. Подобное перевоплощение не сказать, что расстраивало Гето, а скорее служило очередным поводом докопаться до истины и исправить ошибки прошлой трансформации. Он укладывал мое обезображенное тело на операционный стол, и я чувствовала каждое последующее движение: как лезвие скальпеля скользило по коже, и то, как холодный металл аккуратно разрезал плоть. Я умирала вследствие его изысканий, но воскресала снова ради того, чтоб снова оказаться в покое этой неповторимой любви. Ведь в его изначальном замысле, я должна была полностью представать в качестве человека, женщины, но не проклятия, которым являлась на самом деле, а потому Сугуру уделял внимание каждой мелочи. И сегодня, после очередного срыва, я вновь была здесь: чувствовала холод от металлического стола, пока разум медленно обретал последовательность мыслей. Причины, из-за которой Сугуру запер меня тут, я не помнила, ровно как и всего, что могло произойти. Однако его изящные руки и лезвие острого скальпеля четко ощущались, успокаивая и возвещая, что все снова вернулось на привычные места. — Ты пришла в себя, — прозвучал знакомый голос. Сугуру не задал вопроса, он просто озвучил факт происходящего. Его интонация разлилась по телу, и я открыла глаза, будто по приказу хозяина. — Расскажи, что ты помнишь. Несколько раз моргнув, я приложила усилия, чтобы вспомнить человеческую речь, а после постаралась воспроизвести в памяти события, но даже слабые образы ускользали. — Мм, — начала я, но связки как-то странно заныли в горле, искажая мой голос. — Я шла по коридору… — Абсолютная пустота, ничего кроме тьмы и отголосков эмоций, способных снова исказить мой образ даже несмотря на защитные барьеры, которые установил Гето. Распознав попытки подавить свою истинную сущность, Сугу вздохнул, а после его ладонь легла на мой лоб. — Давай еще раз, — прошептал хозяин. Тепло идущее от его прикосновения согревало, заставляя меня собирать разбредающиеся мысли. — Сконцентрируйся на моей энергии и постарайся вспомнить то, что сломало тебя в этот раз. Он часто помогал мне вспоминать таким образом: делился эмоциями минувших событий, который я поглощала, а после воспоминания сами представали перед глазами. За исключением одного — свой уродливый образ мне приходилось наблюдать со стороны Гето, ведь, по факту, эти воспоминания и впечатления от них, принадлежали ему. Нехотя, представляя как снова вижу себя проклятием, я закрыла глаза и позволила энергии Сугуру наполнить себя. — Рассказывай, — произнес хозяин, после непродолжительной паузы, данной мне на то, чтобы собраться с силами. — Коридор, — начала я, когда воспоминания Гето постепенно обрели форму, — оранжевый свет видно из соседней комнаты. Это был вечер, — Сугуру издал согласный звук и попросил продолжить. — Пахнет цветами, — произнесла я, делая небольшой вздох, точно принюхиваясь. — Нет, человеком с запахом цветов. — Гето снова согласился. — В моих руках девушка с запахом цветов. Я прижимаю ее к стене и чувствую, какая она влажная под пышной юбкой. Моя нога упирается между ее ног и мне нравится, как она ерзает на моем колене. Я хочу ее, но в коридоре есть кто-то еще. — Злость снова подступила к нервным окончаниям, однако ладонь прижатая ко лбу снимала часть агрессии, забирая ее себе. — Кто-то, кто внушает ужас. Я знаю, что это существо уже близко, но запах девушки мне нравится и я хочу насладиться ей, пока ее не разорвало на части. — Как себя чувствуешь? — спросил Гето, когда мой рассказ остановился. Он проверял общее состояние и контролировал поток входящий в меня энергии. — Мне не страшно, ведь я видел этот образ раньше и я знаю, что он мне не навредит. — Я поморщилась и всмотрелась в пустоту коридора. — Оно уже близко. Перед глазами начали вырисовываться формы злобного проклятия. Жуткого и пугающего. Оно подползало, устремляясь к Гето и девушке рядом с ним. Раскрывало свою огромную пасть с одной единственной целью: сожрать ту, что пребывала в объятиях того, кого я любила всем сердцем. Пугало одним видом этой неестественно бездонной глотки, а после в разуме раздался пронзительный крик, возвещающий о совершенном возмездии. Я открыла глаза. Даже несмотря на то, что увиденное было воспоминаниями, погрузившись в них, я будто заново пережила тот роковой момент. — Достаточно, — тихо произнес мой голос, а затем одним движением смахнула с себя ладонь хозяина. Гето не возразил и не произнес ни слова, лишь его холодный взгляд смотрел на меня сверху вниз, словно ожидал оправданий или извинений. — Прости, — еле привязывая слова к смыслу, начала я, изучая окровавленное кимоно мужчины напротив. Очевидно, происшествие потребовало его моментального вмешательства, а потому остальные часы он провел рядом со мной. Пытался успокоить, вернуть образ человека, во вред собственному сну и времени на смену испачканной одежды. — Не хочу знать, что было дальше. Немного расстроенный проявленной слабостью, Сугуру отвернулся к прилегающему к операционному столу и принялся перебирать хирургические приборы, подготавливаясь к заключительному осмотру. Порой, казалось, что он ждал от меня чего-то особенного, но я раз за разом разочаровала. Однако, Гето никогда не позволял себе высказываться вслух, и лишь по эмоциям, которые ощущались вокруг него, я могла анализировать свои проступки. Ровно как сейчас. — Почему? — спросил Гето, не оборачиваясь. — Это же часть тебя, твоих поступков и действий. Последствия тоже неотъемлемая часть тебя. — Под проворными пальцами звенел металл тонких инструментов, и в их режущей слух мелодии раздавалось легкое недовольство. — Тебе нужно научиться принимать их, жить с ними. Ошибки — это тоже основа человеческого быта. Люди любят их совершать и плакать из-за них. Это делает их сильнее в какой-то степени. Я не знала ответа, который он от меня ждал, а потому просто продолжила слушать. — Вроде естественного отбора, только в пределах личности: человек выбирает эмоции, которым он будет подчиняться, а какие отойдут на второй план. — Сугуру остановил выбор на маленьком скальпеле, и, сверкая острым кончиком, развернулся ко мне. — Тебе просто нужно научиться подавлять то, что вызывает у тебя злость. Контролировать ее и не позволять брать над собой верх. А теперь, — он наклонился и провел пальцем от грудной клетке к животу, намечая зону, которую хотел вскрыть, — давай посмотрим все ли вернулось на место. Иногда, после превращения, я могла не досчитаться одного из органов, что Гето называл жизненно важными — из-за преобладания в теле проклятой энергии нам не всегда удавалось вовремя обнаружить их отсутствие. Ведь проклятию совсем ни к чему легкое или сердце, а вот человеку они необходимы. Поэтому Сугуру каждый раз проводил соответствующую проверку. Он педантично вел учет и только после него разрешал покинуть холодный стол. Его руки ласково проникали, двигали, трогали и ощупывали практически каждую часть внутри. Я чувствовала, как Гето бережно проходился по внутренностям, и то как приятно они ныли под этими движениями. Он не старался навредить или задеть: просто осматривал и проверял функциональность. Записывал в блокнот под датой отчет, а после залечивал вскрытые области, пользуясь остатками моей силы. Я обожала эти моменты, ведь тогда Сугуру был во мне по-настоящему. Наполнял заботой и следил за каждым вздохом, постоянно интересуясь о состоянии. С его прикосновениями временами приходила боль, иногда щекотка. Однако, когда его руки сжимали внутренности, я буквально ощущала, как подушечки пальцев давят на влажную от крови поверхность, вызывая нарочную пульсацию. Это означало, что сердце, легкое, желудок или печень функционируют в обычном режиме. Сейчас он занимался тем же: проводил учет, проверял жизнедеятельность, выворачивал нутро наизнанку под звук собственных рассуждений, которым я внимала немного отвлекаясь от процесса. — Если больно, то говори, — добавил Сугуру, когда грудная клетка и полость ниже полностью открылись. — Ты должна точно передавать все ощущения, которые испытываешь, даже если тебе нравится чувствовать меня. — Я кивнула и он начал с сердца. — Вчера ты очень сильно разозлилась, когда увидела меня с другой. Скажи, ты знаешь, что это было за чувство? — Гето коснулся органа, внимательно его осмотрев. — Это была ревность. Она присуща всем людям, но тебе объясню проще: каприз — состояние, когда твой обед отобрали и ты хочешь отомстить обидчику. — Убедившись, что сердце в порядке, Сугуру отпустил его и наклонился к блокноту, пометив: «удовлетворительно». Закончив с заметкой, он вновь посмотрел на меня. На его губах играла легкая улыбка, и я предположила, что, скорее всего, недавнее происшествие льстило хозяину. — Ты стала уже более похожей на человека, — Гето вернулся к осмотру, — нежели на проклятие, раз подобное расслаивание эмоций начало проявляться. Просто ты не всегда способна контролировать себя, но это уже вопрос времени. — Его взгляд скользнул по кишечнику и остановился на желудке, который тут же попал в заботливые руки. — Думаю, я не стану проверять сегодня все, ведь даже твое превращение не было завершенным, однако и его оказалось достаточно, чтобы разорвать ту несчастную ровно на пополам. Поэтому я осмотрю самое необходимое, а после, — Сугуру взглянул на мое лицо, — мы кое-что попробуем. После этих слов Гето вернулся к осмотру: он изучал, записывал и тихо рассуждал о моем поведении. Смотря на него, я не могла отвести глаз. Сердце билось быстрее, и подмечая его ритм, хозяин улыбался чуть шире, облизывая губы каждый раз, когда взгляд падал на это учащенное биение. Я просто не могла не смущаться в ответ, отчего на коже появлялись противные мурашки, а собственный пульс заходился в еще более животрепещущем ритме. Я лежала и буквально трепетала перед ним: открытая, словно книга со всем естеством наружу, и беззащитная, прям как в тот день, когда стала его добычей. Пришла на зов своего восхитительного катарсиса, чтобы никогда больше не оставлять и позволять делать с собой все, лишь бы эти прекрасные чувства не находили своего конца. — Перед тем, как мы закончим, — произнес Сугуру, вытирая руки от крови. — Давай проверим кое-что: я сделаю пару движений, а ты опишешь свои впечатления. Потому что, мне кажется, что теперь они для тебя доступны, и ты сможешь совладать с ними. Я согласно издала звук и сосредоточилась на обещанных ощущениях, после чего пальцы Гето взволнованно порхали над открытыми внутренностями. Они медленно опускались к ногам и через несколько мгновений замерли над основанием таза. Ожидание томилось в груди: я начала дышать чуть чаще, словно еще немного и произошло бы что-то ужасное, непривычное — что-то, что выходило за рамки моего понимания. Так и случилось. С ехидным смешком, хозяин нажал на странно запульсировавшую от его прикосновения точку. Сначала я не придала какое-то особое значение этому действию, но когда Гето сделал небольшое круговое движение, заставляя эту самую точку скользить под упругими пальцами, я едва не поддалась сущности проклятия снова. Острое чувство парализовало ноги, вызывая в них легкую и неожиданно приятную судорогу, а нервы разом натянулись, отчего мне показалось, что в любой момент я могла обратиться. — Говори, — прошептал Сугуру, — расскажи мне о том, что чувствуешь. Голос Гето звучал размеренно, однако, на кончике языка, различалась легкая насмешка, похожая на издевку, хотя, движения на теле не несли за собой негативного отзвука, а скорее представляли обычный интерес, присущий хозяину в любой ситуации. Они размеренно повторялись, пока внутри меня рождалось нечто новое, неподдающееся контролю и каким-либо эмоциям. Тактильное, ощутимое, будто чья-то энергия, которую я привыкла поглощать, с единственным отличием — оно не выходило за пределы моего тела. Появлялось и разгоралось на нем, распространяясь по всему до чего могло дотянуться. Я понимала, что дело именно в месте, которое трогал Сугуру, но как моя пища могла быть связана с тем, что происходило сейчас от обычных прикосновений — я не знала. — Может, — начал хозяин, — мне стоит повторить? Или ты сама все мне расскажешь? — Я не могу. — От прозвучавшего утверждения пальцы внизу задвигались быстрее, вынуждая меня забывать человеческий язык. Я выгнулась и простонала, освобождая легкие от напряжения. — Мне тяжело, Гето. Я могу снова обратиться. — Не обратишься, — коротко ответил Сугуру и наклонился к моему лицу, прижимаясь губами к щеке. — Это называется удовольствие и сейчас оно наполняет твое тело, — он продолжал шептать, позволяя своему дыханию охлаждать мою теплую от напряжения кожу. — Именно об этом обеде я говорил, когда рассказывал о ревности. И, на мой взгляд, очень несправедливо, что ты разозлилась из-за того, что ранее не испытывала. Поэтому, когда ты в следующий раз выйдешь из себя, то хотя бы будешь понимать почему. — Губы плавно перешли от щеки к шее, и Гето продолжил: — Ты научилась разделять эмоции, как настоящий человек, а теперь тебе нужно научиться подавлять инстинкты проклятия. И если сейчас ты почувствуешь голод, то отдайся ему. Он тяжело выдохнул, а после зажал в зубах мочку моего уха. Боль сразу же дала о себе знать, и я осознала для чего Сугуру сделал это. Одним этим действием хозяин помог отделить впечатления эмоционального характера от тех, которые были связаны напрямую с происходящим. И теперь я ощущала разницу. Он просил отдаться не эмоциям, а просто сконцентрироваться на том, что брало свое начало внизу живота и плавно растекалось по всему телу. Я уловила это, вцепилась и постаралась думать только о том, что делали пальцы Сугуру. Они продолжали очерчивать небольшие круги, стимулируя разгорающийся очаг. Постепенно набирали скорость и задевали другие зоны вокруг, отчего получаемое удовольствие казалось еще более захватывающим, едва ли не пленяющим. Я интенсивно дышала, чувствуя, как открытые органы содрогались от каждого моего вздоха. Будто желе, они тихо хлюпали в такт звукам, исходящим от места, где была рука Сугуру. Оттуда тоже доносилась слабая мелодия размеренных движений, вот только ощущения, с которыми перекликался каждый ее звук, оказались значительно сильнее тех, что исходили от ноющих органов. Им давно пора было скрыться под кожей, но ввиду нового эксперимента Гето, они продолжали прибывать в открытом виде и стонали от прохлады и постоянных движений, из-за которых размеренно содрогались. Я старалась не думать о них. Мысль о пальцах Сугуру помогала. Поэтому, сдерживаясь, мне приходилось мысленно рисовать последовательность, которой хозяин придерживался. Сначала он надавливал на упругую точку, отчего меня парализовывало приятной волной, а затем Гето спускался ниже и проглаживал все вокруг, будто снимал напряжение. И это правда помогало, но исключительно до нового круга движений. Тогда чувство воспалялось вновь, и с каждой секундой становилось все сложнее различать эти интервалы. Они просто сливались, превращаясь в одно большое и трепещущее внутри ощущение, которое грозилось обратить меня обратно в проклятие. Я сдерживала его. Кряхтела, нарочно сжималась, надеясь замедлить Сугуру, но он всегда был сильнее меня, а потому при каждой попытке, Гето лишь напрягал руку, и стимуляция разливалась по телу новой животрепещущей волной. Она была неконтролируемой, несдержанной и прожигающей изнутри. Мой слабый хрип переходил уже на рык, который присущ любому загнанному в угол животному. Но я не испытывала злости, а только удовольствие, что становилось сильнее под пальцами моего восхитительного катарсиса. Он точно наполнял меня этим чувством, будто само искусство становилось моей частью, заполняло пустоту голода и дарило насыщение. Именно из-за него все окружающее постепенно гасло перед глазами. А может я просто их закрывала? Не помню. Однако, когда блаженство разом разлетелось по телу, я на пару мгновений потерялась в пространстве собственных мыслей. Недавний рык стал более пронзительным, не сочетающимся с привычным мне голосом, и идущим уже из легких. Тонкий возглас избавления буквально сопроводил так долго дарившее напряжение чувство, словно именно из-за него оно покидало тело. Еще пару секунд я приходила в себя. Ноги и руки гудели, а грудь постепенно заживала. Гето улыбался и внимательно осматривал свои влажные после меня пальцы. Из-за нового опыта на его лице появилось какое-то странное, незнакомое мне ранее выражение, которое не внушало спокойствия, а скорее наоборот, слегка отталкивало и немного пугало. Невольно с губ хотели сорваться вопросы о том, что ждало меня дальше, но взгляд на Сугуру заставлял забывать о них. Я вспоминала о бесконечной покорности и доверии, а потому, если меня и подстерегала какая-то более изощренная пытка, мое тело было готово выдержать ее. Лишь бы эти тусклые глаза светились интересом, а прекрасные длинные руки принадлежали только мне.