Пустые

Одиночество. Оно выжигает изнутри остатки жизни и тепла, не оставляя ни одной искринки для нормального существования. Погружение в это трупное состояние сравнимо с погружением в ванну с ледяной водой: душа замирает, останавливается дыхание, тело немеет и тяжелеет. Ты всеми силами стараешься выкарабкаться, ища поддержку в банальных вещах, но все равно медленно тянешь себя обратно в это болото. И тогда кажется, что для мира тебя уже не существует. Твоё безликое существование равнодушно для всего социума. Когда в мире царит хаос, в твоей немой душе — безликий покой. Мёртвый и болезненный покой, который с каждым днем давит на психику, медленно разрушая ее.

***

Перед глазами все было смазано: танцующие люди, летающие по барной стойке стаканы с алкоголем, яркий прожектор с падающим светом, белоснежный дым, подруга, которая не может усидеть на месте. Стул был неудобным, барная стойка холодной, «Река крови» жгучей, глаза красными, а мысли затуманенными. Мэри-Джейн подпирала рукой голову, болтая в стакане новую порцию напитка. На стойке стояли три опустошенных ранее стакана, к которым в мгновение ока добавился еще один, но чужой. Девушка медленно повернула голову и окинула взглядом только что присоединившуюся подругу, заказывающую коктейль ядрено-розового цвета. Впрочем, их и подругами-то назвать сложно было — они, скорее, напарницы по алкогольным напиткам и выходам в клуб после тяжёлой недели. Только если Эми действительно пахала как не в себя на протяжении семи дней, то Мэри-Джейн лишь строила иллюзию труда, особенно в последнее время, когда единственным заработком осталась подработка в круглосуточном магазинчике на заправке. Эми выглядела напряжённо: постукивала пальцами по барной стойке, качала ногой в разные стороны и смотрела в одну точку. Мэри-Джейн не решалась начать разговор, перенаправляя всю ответственность в руки подруги. Она лишь медленно допивала свой напиток, чувствуя, что тело уже ватное, а голова тяжёлая, и смотрела на то, как бармен убирает осколки разбитой кем-то пару минут назад бутылки. Надо же, звенящий в голове шум даже не дал услышать звук падающего стекла. — Все хорошо? — не выдержала Мэри-Джейн. — Я встретила Симона, — сказала Эми. — Кого? — Друга Тома. — Ясно. — Он сказал, что Аву сбила машина. Насмерть. До девушки вышесказанные слова дошли не сразу. Она нахмурилась, сделала очередной глоток алкоголя, а затем вновь перевела взгляд на Эми. — Что? — Вчера вечером Аву насмерть сбила машина на перекрёстке возле ее дома. Водитель пьяный был, с управлением не справился. В жизни Мэри-Джейн Ава занимала не последнее место. В прошлой жизни — в той, которая была наполнена моментами всех цветов радуги. И темноволосая девочка в очках, что была старше Мэри-Джейн на пару лет, была одной из причин этой цветовой лихорадки. Они будто родились под одной звездой, ведь чувствовали друг друга на расстоянии, на каком-то неосознанном уровне, понимали без слов. Глаза Мэри-Джейн загорались ярче огней, когда она видела подругу. Но пучина размышлений о себе, о своём предназначении, о том, что с ней не так затянули девушку на долгие месяцы в грязное болото. Искать в себе минусы стало жизненным кредо, от которого Мэри-Джейн не желала отказываться: до дотошности эмоциональная, приставучая, общительная, доверчивая, тактильная. Над головой Мэри-Джейн будто яркими буквами горело «Слишком». Потому что в ней всего «чрезмерно много». Она не слушала людей, твердящих ей прекратить заниматься самокопанием. И Ава была одной из них — тех, кто хотел вернуть прежнюю Мэри-Джейн, вытащить из грязи, в которую она сама себя закопала. Не получилось. Их последний разговор кончился криками, разбитой бутылкой красного вина и ошпаренными руками. Ава тогда вновь пришла поговорить с подругой, но вышла та же история, что и в прошлый раз: Мэри-Джейн, держа в руках наполненный бокал, твердила, что помощь ей не нужна, а Ава, забирая бутылку с барной стойки, в который раз объясняла, что такой затворнический образ жизни вести нельзя, что нужно бросать пить и прекратить заниматься саморазрушением. Что нашло в тот момент на Мэри-Джейн — не известно, но буря, поднявшаяся из глубин, заставила наговорить слишком много неправильных вещей. Слова — это вещь весьма неопределенная, таинственная и чересчур сложная. Они могут помочь, они могут ранить, они могут сжечь дотла все то, что строилось годами в страхе, поту и крови. Вымощенная поступками дорога доверия способна в секунду оборваться из-за одного неверно сказанного слова. На перепутье всегда есть выбор дальнейшего действия: закрыть глаза на режущую уши правду или же закрыть душу для человека. Ава выбрала второе. Таким людям как Мэри-Джейн нельзя помочь, если они сами этого не захотят. Они пустые, и эту пустоту они могут заполнить только самостоятельно. Горло горело от крика, от грязных слов, от горячей воды, которая стекала по подбородку и продолжала течь мощной струей из-под крана. Когда Ава хлопнула дверью, оставляя на полу только осколки разбитой бутылки, Мэри-Джейн поняла, что душа ее тоже разбилась. Мазохистское удовольствие от одиночества, от алкоголя и сигарет, от вечеров перед телевизором в квартире без света, от холода под кожей, пробирающегося до костей прекратилось в обыденность, в которую девушка втянула себя сама. И поняла она это только тогда, когда осколки до крови врезались в кожу. — Мне нужно в туалет, — сообщила Мэри-Джейн, чувствуя, как голова начинает кружиться, а тошнота подступает к горлу. Она слезла со стула, содрогаясь от ощущения, что все тело пронизывают маленькие иголочки. Яркий свет вспышками бил в глаза, а музыка давила на уши. Очередь в туалет была большая. Линия из танцующих под громкие биты тел, казалось, доходила до самого выхода из клуба — люди мучительно долго стояли в ожидании. Кто-то махал рукой и уходил, а кто-то бил ладонью в дверь с призывом пошевеливаться. Мэри-Джейн чувствовала, как помутневшее состояние ухудшалось с каждой пройденной секундой. Ее качало в разные стороны, в глазах, что были застелены пеленой, стены плыли зигзагами, голова тяжелела, а рвотные позывы только усиливались. Мэри-Джейн бесцеремонно проходила между людьми, слушая возмущённые крики в свою сторону, затем быстро забежала в первую попавшуюся дверь, а там и в единственную открытую кабинку. Музыка в туалете была приглушенная, вперемешку с шумом воды из незакрытого крана. Мэри-Джейн присела на чёрный ледяной кафель, чувствуя, как в животе погибают тысячи бабочек и определённо устраивают там самую настоящую битву. Живот крутило как на центрифуге, и казалось, что все органы выйдут вместе со рвотой. Мэри-Джейн ещё никогда не тошнило настолько сильно: ее разносило в разные стороны, в глазах все мутнело и покрывалось белой пеленой. Она чувствовала, как тело дрожит от соприкосновения с ледяной плиткой на полу, как душа выворачивается наизнанку. Ава умерла. Ее светлая Ава с самыми красивыми карими глазами, пушистыми волосами цвета шоколада, заразительным смехом, маленькими руками и большим родимым пятном на шее. Они не общались четыре месяца, но горечь потери близкого человека патокой капала в душу. Было ужасно больно. Хотелось задохнуться — перетянуть горло жгутом и никогда не вставать с этой холодной чёрной плитки. Слезы лились из красных глаз, Мэри-Джейн вытирала мокрые щёки ладонью, размазывая остатки туши для ресниц по щекам. Приглушенный крик вырвался неожиданно — в грудной клетке все горело ярким пламенем отчаяния и боли. Пожар сжигал и так уже мертвую душу дочерна, в пепел. Неожиданно девушка почувствовала ледяное прикосновение к шее — кто-то заботливо убрал ее длинные волосы от лица, скручивая их и продолжая держать у себя в руке, пока Мэри-Джейн отчаянно плакала и выворачивалась наизнанку в грязный туалет. Голос сзади было сложно распознать, он смешивался с битами приглушённый музыки и звоном в ушах. — Я нихрена не понимаю, что ты там бормочешь! — истерично протараторила девушка и выдернула свои волосы из чужого кулака. Она облокотилась на соседнюю стену, обнимая холодные колени, и подняла взгляд на парня, медленно спускающегося по противоположной стенке. Затуманенным взглядом было сложно рассмотреть лицо, но Мэри-Джейн отчетливо увидела размазанный чёрный карандаш под узкими глазами. Парень смотрел на девушку исподлобья без единой эмоции на лице, качал коленом в разные стороны и взъерошивал осветлённые волосы. — Тебе лучше? — спокойно спросил он. Уши резал ломаный французский и явный акцент. Эхо мужского голоса как мячик-попрыгунчик билось по разным сторонам черепной коробки, доставляя истошную и пронзающую все тело маленькими иголочками боль. Мэри-Джейн дернула плечом и сделала глубокий вдох. — Да, лучше, — девушка будто совсем не чувствовала своей головы, не управляла ей — она повисла тяжелым грузом. — Ты иди, я справлюсь. Спасибо за помощь. Перед глазами все плыло, превращая картину в смесь однотонных, бело-чёрных бликов. Грудную клетку зажало, а горло перетянуло — тошнота вновь подступала. Мэри-Джейн резко наклонилась к унитазу, в очередной раз выворачиваясь наизнанку. И в очередной раз почувствовала мимолётное прикосновение к шее, неряшливое к щеке, а затем лёгкий холод. Парень обвил светлые волосы вокруг кулака, другой рукой вытянул пару салфеток из диспенсера и, когда Мэри-Джейн с протяжным выдохом откинула голову назад, аккуратно вытер ее сухие губы. Она вновь откинулась на холодную стену, от соприкосновения с которой по телу пошли мурашки. В голове была только призрачная пустота вперемешку с гулом и звоном, глухими битами клубной музыки и бормотанием парня напротив. Перед лицом мельтешили чернющие глаза, наполненные страхом и беспокойством. Девушка дышала быстро и рвано, сидела с прикрытыми веками и бормотала что-то нечленораздельное. — Пойдём-ка, — сказал парень, перекидывая руку Мэри-Джейн к себе на плечо и поднимая худощавое тело с холодного пола. Они вышли из туалета, очередь в который до сих пор не уменьшилась. Танцующие люди загораживали дорогу, сливались в непонятную кучу размазанных лиц, кричали так, что их голоса эхом отзывались в сознании. Мэри-Джейн совсем не чувствовала своего тела: она словно безжизненно повисла на парне. Но зато она очень хорошо чувствовала тепло, исходящее от незнакомца. Они вышли на улицу, где гулял свежий ветер с лёгким запахом чего-то сладкого. Звезды в эту ночь плакали растопленным сахаром, и их слезы падали с неба на холодную землю маленькими стеклянными каплями. Парень продолжал держать Мэри-Джейн за подрагивающие от холода плечи и вести ее дальше от раздирающего барабанные перепонки гула и густого дымного облака, что витало возле входа. Девушка откинула голову, кладя ее на плечо незнакомца и подставляя лицо с потекшим макияжем тёплым каплям дождя. Они были совсем маленькими, едва заметными, но на коже ощущались как самые настоящие ожоги, оставляющие огненно-красные отметины. Парень аккуратно усадил Мэри-Джейн на холодный бордюр, снял со своих бёдер красный свитер и с трудом надел его на девушку, находящуюся в слепой прострации. Ее тело было полностью подвластно незнакомцу с ледяными пальцами, которыми он изредка задевал оголенные участки кожи, заставляя тем самым еще больше дрожать от приятного холода. Пальцы скользили и по лицу, под глазами, убирая капельки, которые Мэри-Джейн желала оставить на коже навсегда, чтобы чувствовать пылающий жар. Присев рядом, парень обнял колени руками и глянул на небо — лакрично-черное, чем-то даже похожее на его мертвую душу. И никто не сможет вновь вдохнуть в нее жизнь. Она иссохла. Мэри-Джейн, повесив голову, смотрела на мокрый асфальт, на грязь — такая же жуткая грязь была в ней самой. Она по уши засела в ней. В голове в тот момент была чёрная дыра, которая изредка яркими вспышками пропускала какие-то моменты с вечера. Внутри оставалось четкое чувство мертвого опустошения, что разлагалось все быстрее и сильнее. Из души, в которой еще недавно расцветал сиреневый сад, сочился трупный яд, убивая последние остатки светлой жизни. И никому уже не удастся помочь саду расцвести вновь. Он мертв. — Я, наверное, должна сказать тебе спасибо, — слегка заторможено прохрипела девушка. — Поэтому, спасибо. — Что, прости? — он сказал это на английском, заставляя Мэри-Джейн повернуться и удивлённо хлопать глазами. — Ты не говоришь по-французски? — жёсткий акцент пронизывался речь девушки, но в тот момент вряд ли кому-то из них хотелось думать об этом. — Совсем чуть-чуть знаю. И снова глухое молчание, которое мешалось с лёгким шумом проходящей улицы. — Тебе нестрашно одной до такого состояния напиваться? — спросил парень, складывая голову на руки. Его тёплый взгляд был направлен прямиком на лицо светловолосой девушки. Он блуждал по всем очертаниям: по вздернутому носу, по сухим приоткрытым губам с размазанной помадой, по опустошенным глазам со слипшимися от туши ресницами. — Я с подругой была, но она, кажется, того... Куда-то... — Ушла? — Ушла, да, — девушка медленно кивнула, а затем повернула голову. — У тебя есть сигареты? — Есть, — он вытащил пачку и зажигалку из кармана джинсов и протянул их Мэри-Джейн. — Спасибо, — она зажгла сигарету и выдохнула дым наверх. — Как тебя зовут? — Джиён. — Ты из Японии? — Нет, я из Кореи. — А в Париже что забыл? Джиён пожал плечами. Вряд ли он действительно что-то забыл во Франции, ведь билеты были куплены спонтанно — пьяной ночью в пустой и холодной квартире без телевизора, который мог бы стать хоть каким-то источником шума. Вместо этого только соседи сверху играли на гитаре один и тот же риф вот уже третий день, заставляя сознание парня от боли рассыпаться на мелкие частички. Дождь тогда тоже барабанил по окну с бешеной скоростью — так же колотилось и сердце в грудной клетке от осознания скорой смерти. Хотя ментально он уже давно был мертв. Душа Джиёна полностью была залита черной вязкой жидкостью, которая уже скоро должна была вытечь вместе со слезами, полностью опустошая парня. Наверное, именно в этот момент от него останется только телесная оболочка, не способная разумно мыслить и чувствовать. А пока что он плачет чёрным серебром, которое оставляет красные ожоги на щеках, и, может, только это помогает ему физически чувствовать себя живым. Опустошенная бутылка из-под самого дешевого рома валялась возле дивана — какая-то часть янтарного напитка вылилась на ковёр еще несколько часов назад и оставила в комнате истошный алкогольный запах; самые дешевые и безвкусные сигареты были разбросаны по всему периметру стеклянного столика — дрожащими руками Джиён вытаскивал из пачки по одной штуке и вдыхал едва уловимый запах; маленькая коробочка лежала на кухонном столе — парень раз за разом косился на нее, имея явное желание проглотить сразу несколько штук, чтобы успокоить сознание. Протерев глаза рукавами от чёрной водолазки, Джиён быстро поднялся с пола и выбежал на улицу. Он не закрыл дверь, прекрасная зная, что сосед напротив очень любит вламываться в чужие квартиры, будучи в нетрезвом состоянии; не закрыл открытое настежь окно, из которого дул холодный ветер; не взял сигареты, не взял телефон — он просто бежал по своему бедному району Сеула и вытирал катившиеся по щекам слёзы отчаяния и боли. Очень глубокой боли, которая засела тяжелым грузом на дно разбившейся вдребезги души. Только пустые улицы слышали его истошный вопль. Только старые фонари пытались вдохнуть хоть немного света в его темную и заледенелую душу. Одиночество ещё никогда не ощущалось так остро. — Развеяться хотел просто, — сказал Джиён и легко улыбнулся. — Развеялся? — Можно и так сказать, — он усмехнулся. Самолёт из Сеула приземлился вчера рано утром в одном из аэропортов французской столицы. На плече Джиёна был только рюкзак с самым необходимым, а в руках паспорт и уже ненужный билет, на который парень потратил свои последние деньги. На них, как минимум, можно было купить еду на несколько дней, или же заплатить за квартиру, или же отдать долги. Но вместо этого Джиён стоял посреди аэропорта в полном непонимании, что ему делать дальше. Он не был раньше ни в Париже, ни во Франции вообще, но пару лет назад смог сделать с другом визу, которая уже через полтора месяца должна была просрочиться. Он знал только какие-то базовые фразы на языке, которые заучил еще во времена школы, что закончил почти десять лет назад. В кармане валялись последние 50 тысяч вон, которых, наверное, хватит только на две ночи в каком-нибудь совсем зачуханном хостеле с тараканами и вонью. Но зато он здесь, в Париже, в другой среде, где можно развеяться и попытаться прийти в чувства, а не в Сеуле, где уже каждый сантиметр покрыт его же слезами. — Пойду-ка я домой, наверное, — протянула Мэри-Джейн, кидая окурок на землю и туша его ботинком. — Еще раз спасибо за помощь. — Давай провожу? — Не-не-не, я сама. Девушка медленно встала с места, поправляя тёплый красный свитер, и при первом же шаге запнулась о свои ноги, падая на холодную землю. Мэри-Джейн засмеялась. Она, наверное, еще никогда не смеялась так, как в тот момент. От смеха в душе стало тепло, а в голове только всплывали красочные картинки из жизни, где она не одна, где она любима, где она окружена заботой других людей, которым не наплевать на нее. Картинки из жизни, где она не чувствует пронизывающий до костей холод, где не утопает в алкоголе, сжимая бутылку из-под дешёвого вина, где не плачет, сидя в заполненном людьми вагоне метро. Смех медленно переходил в истеричный крик. Мэри-Джейн надрывала горло, глотая холодный воздух, пока Джиён поднимал ее с земли и успокаивающе-крепко обнимал, гладя по светлым волосам. Он не был уверен, что это поможет — он только чувствовал, как хрупкое тело продолжает обессиленно дрожать в его руках. Волосы Мэри-Джейн, которые Джиён убирал от ее мокрого лица, пахли сигаретным дымом, а на футболке оставался едва уловимый запах парфюма вперемешку с алкоголем. — Где ты живешь? — негромко спросил парень, сразу вбивая продиктованный адрес в карты на телефоне. Джиён не выпускал тело из своих объятий, продолжая согревать девушку. Она медленно успокаивалась, вытирала слезы рукавами красного свитера, пока парень визуально запоминал местонахождение нужного им дома. А дальше он просто попросил Мэри-Джейн залезть к нему на спину, чтобы она еще раз не упала по дороге. — Сдурел что-ли? — прохрипела она, шмыгая носом. — Сама дойду. За руку меня можешь просто придержать, раз уж так хочешь до дома проводить, — Мэри-Джейн протянула ему свою ладонь, которая была скрыта за длинными рукавами свитера. Джиён закатил глаза и развернулся спиной. Девушка свои тоже закатила, цокнула, потом еще раз шмыгнула носом, но на спину все же залезла, крепко обнимая парня за шею. Она уложила голову на острое плечо, щекой чувствуя исходящее от чужого тела тепло. А парень чувствовал колючий свитер и горячее дыхание возле уха. Шершавые руки с силой придерживали оголенные женские бёдра, но девушка абсолютно не чувствовала боли — ей это, наоборот, нравилось. Казалось, что на утро там окажутся синяки, но даже если и так, то пусть — будет хоть что вспомнить с этой ночи. — Тебя никогда не постигало чувство тотального одиночества? — резко выдала Мэри-Джейн. Парень тяжело выдохнул. — Ты выглядишь опечаленным человеком, Джиён. Твои глаза печальны, хоть ты и улыбаешься. Почему ты помог мне? А почему ты находился в женском туалете? — слова лились из ее рта со скоростью света. — Это ты почему находилась в мужском? В тот момент, когда Мэри-Джейн забежала в уборную, Джиён сидел на полу в соседней кабинке и с силой зажимал рукой свой рот, пока слезы текли из его печальных глаз. Вряд ли кто-то мог слышать его истошный вопль, ведь музыка играла чересчур громко — так, что даже по стенам кабинки разносились биты. Джиён упирался ногами в кафельную стену, другой рукой до боли щипал себя за шею, чтобы хоть как-то остановить этот нескончаемый поток печальной воды. Но боль он не чувствовал уже давно. Вообще. Никак. Никакую. Но очень хотел, поэтому держался за каждое острое проявление своей истерии, которое напоминает, что он живой. За пару минут до очередного срыва парень, бродя по всему периметру клуба, залпом выпивал коньяк из бутылки. Он бездумно следил за танцующими людьми, которые полностью отдавали себя музыке и этой безумной атмосфере; он даже пытался влиться в самый центр танцпола, чтобы хоть как-то встряхнуться и забыться, ведь бутылки алкоголя было катастрофически мало для того, чтобы опьянеть — это как капля в море — что пил, что не пил — эффекта никакого, только тело становится ватным и лица размазываются. Но в какой-то момент, остановившись возле барной стойки, Джиён почувствовал, как эмоции выходят наружу. В грудной клетке защемило так, что резко стало невозможно дышать. Было жарко — на лбу появилась испарина. Его трясло, руки ослабли, бутылка коньяка стала неподъёмным грузом, поэтому через секунду упала на пол, разбиваясь вдребезги. Парень посмотрел на осколки и, недолго думая, быстрым шагом направился в туалет, расталкивая попадавших под руку людей. Потому что уже было невозможно оставлять все чувства при себе. Уже было невозможно сдерживать эмоции. А потом Джиён услышал, как в соседнюю кабинку залетел человек, громкая хлопая пластиковой дверью. Потом услышал неразборчивый женский говор, хотя туалет точно был мужской. Парень не хотел догадываться, что за стенкой кто-то занимается сексом, не хотел слышать этого, поэтому оперативно вытер слезы и вышел из своей кабинки. Но краем глаза он заметил, что дверь наполовину открыта, а возле унитаза на коленях стоит девушка. За какие ниточки подёргал кукловод, когда Джиён подлетел к бедной девчонке и помог ей поддержать волосы, неизвестно. Но парень определённо хотел кому-то помочь. Потому что себе он уже никогда не сможет. — Я и не думала, что там мужской и женский туалеты есть, — протянула Мэри-Джейн, шумно выдыхая. — Спасибо за все, печальный Джиён. Ты меня спас. Почему ты спас ее, а не себя? — Знаешь, меня уже давно постигает чувство тотального одиночества. — Правда? Я сначала подумала, что у тебя все хорошо в жизни, потому что обычно люди, у которых все плохо, не помогают другим. Они ведь своими проблемами заняты, но ты мне помог. А потом я увидела боль в твоих глазах. Они такие стеклянные и безжизненные… Я слышала всхлипы в соседней кабинке, это, случайно, не ты плакал? — Как ты умудрилась услышать что-то из-за музыки? — Почему ты плакал? Расскажи, мне правда интересно. — Никому никогда не было интересно… Из-за этого, наверное, меня пучина одиночества и поглотила. Очень больно, когда ты существуешь в мире безликих людей, которым до тебя нет никакого дела, — он говорил совсем тихо, но лежащая на его плече Мэри-Джейн слышала каждое слово, каждый вздох исходящий из его уст. — У меня нет семьи, нет друзей, нет девушки. Никого нет. Я первое время думал, что это нормально, даже привык к такой жизни, пытался получать удовольствие от одиноких ночей в пустой и холодной квартире. Но оказалось, что чем старше ты становишься, тем больше трудностей появляется на твоём пути. Накапливается слишком много проблем. Общество давит, ведь тебе уже нужно обзавестись семьей, а ты даже финансово не можешь встать на ноги уже который год. Я не могу найти своё место в жизни. Меня ничего не интересует, ничего не вдохновляет. Мои друзья — это алкоголь, сигареты и какие-то таблетки, которые мне на тусовке подкинули в карман просто потому, что на несчастное лицо смотреть уже было невозможно. Я знаю, что уже давно облил свою жизнь керосином и поджег. Просто горит она почему-то до невозможности долго, — парень опять тяжело выдохнул. — Я просто существую как безликая амёба и мечтаю, чтобы в пьяном угаре меня переехала машина. Вот и вся история. Джиён научился не рассказывать о своих проблемах, потому что людям нет до этого дела. Они лишь строят иллюзии, что могут как-то помочь, что им правда интересно вникать в чужие дела, но на деле всегда оказывается наоборот. Послушают, сочувственно похлопают по плечу и забудут, потому что своих проблем по горло. Но прошло много времени, и парень понял, что теперь у него даже нет человека, которому он мог хоть слово сказать. А иногда очень хотелось поделиться с кем-то всеми своими переживаниями, ведь держать всё в себе все эти годы было невозможно. Вот и поделился. Только уже через пару минут его накрыло волной, и голос в черепной коробке твердил одно и то же: «Угомонись. Всем наплевать. Никому до тебя нет дела. Она только посмеётся над твоей жалостью». — И давно ты живешь в таком болоте? — спросила Мэри-Джейн. — Сколько себя помню, — протянул парень и остановился возле одного из подъездов многоэтажного дома. — Мы уже пришли. Девушка опустилась на землю, оглядываясь по сторонам. Она сняла тёплый свитер, сразу почувствовав холодный ночной воздух на коже, и отдала вещь Джиёну. — Спасибо, что рассказал мне, — Мэри-Джейн тепло улыбнулась. — Вряд ли я смогу как-то помочь, но, надеюсь, тебе станет хоть чуточку лучше от того, что ты поделился своими переживаниями с кем-то. Я уверена, что все наладится, если ты не сдашься. Потому что чёрная полоса не может идти всю жизнь, правильно? Когда-то наступит белая. Тебе просто нужно начать что-то менять. Может, для начала не совсем кардинально, но все же… И спасибо за помощь в туалете. И за свитер тоже. И за то, что принёс меня домой. И вообще за то, что провёл хоть немного времени в моем компании. Я очень ценю это. Мне правда не хватает человеческого тепла. Джиён смотрел на девушку стеклянными глазами и совсем не знал, что ей сказать. Он только сжимал в руке свой свитер, чувствуя, как по телу разливается тепло, а кровь закипает. Парень не мог назвать причину этого явления, но единственное, что он знал наверняка — это то, что так хорошо, как этой ночью, ему не было никогда. Счастливая улыбка, которая не сходила с его губ, была искренней и исходила от самого сердца, а из стеклянных глаз должны были течь слезы радости. Той, которая так вовремя появилась в его жизни. И пусть всего на пару часов — главное, что появилась. — Тебе спасибо, Мэри-Джейн. Спасибо, что выслушала. — Была рада помочь, — девушка поклонилась. — У вас же так принято, да? — Да, — Джиён засмеялся и поклонился в ответ. — Доброй ночи! — И тебе доброй ночи, Мэри-Джейн! Дойдёшь сама до квартиры? — Конечно! Они разошлись в разные стороны: она медленно побрела к входной двери, а он завернул за угол. С лиц обоих еще долго не сходила улыбка. Такая, которая не появлялась уже давно — искренняя и счастливая. Просто потому что они оба почувствовали себя нужными. Хоть и всего лишь на час, но все же смогли вспомнить это давно забытое чувство — чувство тепла и защищённости.