Пустые

Когда Джиён открыл глаза, лежа на нерасправленной кровати, часы показывали полдень. Воспоминания ночи обрывками всплывали в памяти. После того, как парень попрощался с Мэри-Джейн, он еще какое-то время бездумно бродил по району, выкурив сразу две сигареты. Затем, перебирая в руке оставшиеся монетки, зашёл в круглосуточную пиццерию, чтобы купить один кусок пиццы, а только потом поднялся в комнату в хостеле, сразу падая на кровать и засыпая. В помещении было пусто, душно и темно. Пересиливая себя, парень с трудом поднялся с кровати и подошёл к окну, раздвигая плотные шторы в разные стороны и зажмуриваясь — дневной свет нещадно светил прямо в глаза. На улице было пасмурно, холодно и одиноко. Точно так же, как и в душе Джиёна — ему не привыкать. Открыв форточку, чтобы проветрить комнату, парень взял полотенце и туалетные принадлежности и пошел в ванную. Он раздевался, медленно осматривая своё тело. Пытаясь вспомнить причину, по которой появились синяки, парень скинул всю грязную одежду на пол, чтобы после душа отнести ее в прачечную. Джиён посмотрел в грязное зеркало и тяжело выдохнул: красные опухшие глаза с лопнувшими капиллярами, напоминавшие арабскую витязь, несмывшаяся подводка, которая оставила чёрные полосы на лице, мелкие раны от неаккуратного бритья, двухдневная щетина и абсолютной пустой взгляд. — Убогий, — протянул парень с тяжёлым вздохом. — Какой же ты, мать твою, убогий. Стоя под душем, холодная струя которого била прямо в лицо, Джиён прокручивал все, что было вчера. Он выпил не так много алкоголя, чтобы полностью забыться, поэтому помнил практически каждый эпизод: то, как бездумно бродил по району, созерцая гулящих и веселящихся людей; то, как чуть не подрался с группой мужчин за свой внешний вид; то, как рыдал в кабинке туалета в клубе; то, как помогал девушке, а затем отвёл ее домой. Мэри-Джейн. Ее мягкий голос до сих пор оставался в сознании. Девушка, наверное, была тем спасательным кругом, который жизнь кинула Джиёну. И если он не ухватится сейчас, то больше никогда не сможет помочь себе. Но вопрос был только в том, что действительно ли парень хотел вылезти из этого болота, вылезти из грязи своей жизни? И Джиён думал об этом пока шёл в прачечную, пока сидел на работающей стиральной машине в одних синих спортивных штанах, пока выходил проветриться на улицу, пока брёл в неизвестном направлении, а потом, подняв взгляд на дом, увидел, что был здесь ночью — здесь живет Мэри-Джейн. Парень и знал причину, по которой его ноги привели конкретно к этому дому. Он просто бездумно стоял и смотрел на него, на играющих рядом маленьких детей, на возвращающихся со школы подростков. И было бы глупо отрицать, что у парня не возникло желание подняться к девушке в квартиру. С объяснением ей цели своего визита действительно могли возникнуть некоторые проблемы, поэтому Джиён просто отбросил всяческие попытки (которых, вообще-то, и не было) пробраться в дом. Но ради интереса он все же подошёл к подъезду, где возле домофона были написаны имена жильцов квартир. Мэри-Джейн Лу Дюбуа проживала в 12 квартире, в самой последней. Парень улыбнулся, рассматривая такое красивое и идеально подходящее девушке имя. Он вспомнил холод ее рук, обхватывающих его шею, тяжёлое дыхание, запах сигарет от одежды и волос. Он вспомнил, как ему было хорошо от этого не то что бы очень долгого диалога с незнакомкой. Джиён не был уверен, что Мэри-Джейн будет рада его приходу, не был уверен, что вчерашние разговоры имели хоть какое-то значение для нее, не был уверен, что она вообще его помнит. Он просто никчёмный незнакомец из клуба, который повесил все свои проблемы на бедную уставшую девушку. Парень не знал, что хотел сейчас сказать Мэри-Джейн — у него в голове была кромешная пустота. Им двигало только странное чувство в груди, которое прежде никогда не появлялось, и желание увидеть глаза человека, который смог в чёрной душе пробудить искринку света. Парень сжал губы в тонкую полоску и поднёс палец к кнопке 12-й квартиры, но дверь резко открылась и на улицу вышла улыбчивая пожилая женщина. Джиён по привычке поклонился ей, а затем забежал в подъезд, сразу же направляясь к старой витиеватой лестнице. Чем меньше расстояния оставалось до нужной квартиры, тем медленнее становился шаг парня. Уверенности в своем поступке Джиён уже тоже совсем не чувствовал. Он несколько раз обдумал правильность действия и столько же раз захотел развернуться и убежать прочь. Парень мялся возле входной двери, казалось, вечность. Но все же, глубоко вздохнув и набрав в легкие как можно больше воздуха, он трижды постучал по поверхности, а затем отступил на шаг и опустил взгляд вниз, на белые вансы, что полностью были в грязи. Дверь открылась не сразу, и именно поэтому в голове Джиёна возникли самые разнообразные варианты событий — от простого «не захотела открывать ему дверь» до страшного «не дошла до квартиры». Но тогда она, вероятно, сидела бы где-нибудь на лестнице, поэтому точно попалась бы по дороге. А еще хуже, если Мэри-Джейн вообще забрала полиция, и сейчас девушка сидит за решёткой. От таких мыслей у Джиёна по телу пошли мурашки — он действительно волновался за девушку, с которой был знаком всего лишь пару часов. Но когда дверь, наконец, открылась, и парень увидел перед собой удивлённое лицо Мэри-Джейн, он облегченно выдохнул. — Привет, — вопросительно сказала она, опираясь головой на косяк двери. — П-привет, — смущенно протянул Джиён. Она стояла перед ним такая по-домашнему уютная, босая, с собранными в пучок светлыми волосами, в майке и шортах. Но уставшее лицо с красными глазами и синяками под ними, с нездоровой бледностью и маленьким красными прыщиками на подбородке говорило только о том, что с Мэри-Джейн действительно было что-то не так. Джиён чувствовал знакомый запах сигарет, и желание прикоснуться к коже и вдохнуть его усиливалось с каждой пройденной секундой. Он не мог спокойно смотреть в эти стеклянные глаза, что с интересом бегали по его лицу. Но Джиён даже догадаться не мог, что они были таковыми из-за того, что Мэри-Джейн практически не спала. Она зашла домой, захлопнула входную дверь и тут же скатилась по ней вниз, обнимая покрасневшие колени. В кромешной темноте, положив тяжёлую голову на руки, девушка просидела, может, полчаса, а может, и все два. Она думала, и думала, и думала… Думала над тем, как сглупила, отпустив Джиёна — они ведь даже не обменялись номерами телефонов. И осознание того, что за последние несколько лет Мэри-Джейн, наконец, смогла почувствовать себя живой рядом с другим человеком, больно ударило в голову. Девушка сама загнала себя в это могилу одиночества, закопала себя заживо. И ей правда хотелось вернуться, да вот только никак не получалось. Она видела знакомую потерянность в узких глазах, что смотрели на нее весь вечер — точно такие же были и ее глаза цвета летнего леса — холодные и пустые. Мэри-Джейн ходила по квартире с сигаретой в руке, вспоминая их, вспоминая размазанную под ними чёрную подводку, вспоминая эти белые и сухие волосы, глубокий прокуренный голос, руки с длинными пальцами и горячими прикосновениями. Девушка наворачивала круги по гостиной, откидывая голову назад и зажмурившись, пытаясь воспроизвести тепло, которое она получала. Заснуть не могла долго, а даже если и удавалось провалиться в сон, то через полчаса Мэри-Джейн уже сидела на балкончике, на холодном полу в одних коротких шортах. Девушка курила уже, кажется, четвёртую или пятую сигарету и все еще не могла успокоить растущую в душе панику. Мэри-Джейн просто хотела, чтобы судьба еще раз свела ее с этим пустым и потерянным парнем. Она просто хотела отдать ему оставшийся свет, чтобы зажечь эту тёмную душу. — Я не вовремя? — спросил Джиён, переминаясь с ноги на ногу. — Все хорошо, — девушка мягко улыбнулась, чувствуя, как в душе медленно расцветает ее маленькое деревце, что так долго было смертельно иссохшим. — Я рада, что ты пришёл. Парень тяжело сглотнул и опустил голову, пряча появившуюся на губах улыбку. Сердце его в тот момент стучало так динамично, что, казалось, оно выпрыгнет из груди прямо в ладони хрупкой девушке. И Джиён очень хотел отдать свое сердце на хранение Мэри-Джейн, потому что он был уверен, что так она сможет взять хоть какие-то силы себе. Он очень хотел, чтобы девушке было лучше. — Заходи, — она открыла дверь шире, пропуская парня внутрь своей небольшой квартиры. Джиён перешагнул порог и осмотрел прихожую, из которой сразу было видно спальню с балконом и кухню. Парень снял свою кожаную куртку, протягивая ее ожидающей Мэри-Джейн, а затем и кроссовки, посмотрев на которые он зарекаясь выкинуть, ведь вечная привычка носить их как сланцы, без пятки, доломала и так уже испортившуюся временем обувь. Повесив одежду Джиёна, девушка в молчании двинулась на кухню, где на плите что-то варилось. — Ты голоден? — спросила она, оглядываясь на скромно присаживающегося на белый диванчик парня. — Это овощи в соевом соусе. Я давно не заходила в магазин, поэтому готовлю из остатков, — Мэри-Джейн смущенно усмехнулась, прикусывая нижнюю губу. — Да, я бы поел, — кивнул парень. — Отлично. Развернувшись лицом к плите и спиной к гостю, девушка зажмурилась и бесшумно выдохнула. Ей было стыдно за все: за свой безобразный внешний вид, за неубранную квартиру, за пустой холодильник, в котором из продуктов лежали только соусы. Мэри-Джейн чувствовала, как дрожит, но не от ветра из приоткрытого окна, а от присутствия сидящего в метре от нее парня. Она уже давно не чувствовала таких ярких эмоций, забыла о том, что в груди что-то может так приятно щемить, а в горле перетягивать, лишая нормального дыхания. Девушка была уверена, что это самое обычное волнение, но неужели ей не должно было быть плевать на пришедшего гостя? Ведь для нее это обыденно — обыденно совсем ничего не чувствовать. Так тогда почему руки потели, а сердце глухо стучало в груди? — Как ты себя чувствуешь? — послышалось позади. — Ужасно разбито, — девушка помешала овощи в сковородке, а затем выключила плиту и полезла в ящик за тарелками. — Я плохо спала. — Правда? Почему? — голос Джиёна казался таким обеспокоенным, что Мэри-Джейн даже обернулась, чтобы посмотреть на парня: он сидел, обхватив колени руками и положив на них голову. В его глазах читалась заинтересованность. Из-за тебя хотела сказать девушка, но вместо этого лишь пожала плечами и развернулась к плите. — После таких алкогольных ночей меня часто бессонница мучает, так что не переживай на этот счёт, — положив овощи на тарелку, она отдала ее парню, а затем и сама присела рядом. — Приятного аппетита. — Спасибо, тебе тоже, — Джиён улыбнулся и поклонился, вызвав этим действием ответную улыбку со стороны девушки. — Не сочти за грубость, но какова цель твоего визита ко мне? — Ну, — парень прочистил горло и опустил взгляд в тарелку, — если честно, то я хотел тебя увидеть, — он сказал это довольно-таки тихо, а на щеках его появился едва заметный румянец. Он поднял голову, встречаясь с удивлённым взглядом девушки рядом. — Чтобы узнать, как ты себя чувствуешь, конечно же. Единственное, что сейчас хотел Джиён, — провалиться сквозь землю или же к чертям отключить свои эмоции, вновь превратиться в бесчувственную холодную глыбу, какой он был на протяжении нескольких лет. Он правда не знал, что с ним происходит, почему язык заплетается, почему глаза напротив так манят, почему есть это навязчивое желание прикоснуться губами в выпирающим ключицам с небольшим синяком с левой стороны. Господи, голова шла кругами от одного только взгляда Мэри-Джейн в его сторону. Пока она в молчании готовила еду, стоя к парню спиной, он не мог оторвать глаз от ссутулившейся фигуры в одной лёгкой майке. Джиён рассматривал ноги с синяками, вспоминая, какими холодными были вчера оголенные бёдра девушки. Парень испытывал чувство влюблённости в последний раз, наверное, в старшей школе, а потом — кромешная пустота, тёмный ад, который продолжался на протяжении нескольких лет. Он просто не умел любить, и именно поэтому не хотел заставлять кого-то испытывать боль. Джиён боялся навредить другим людям, даже несмотря на то, что они ломали его каждый день, и от этого внутри все разрывалось на мелкие части. Он пытался быть сильным, пытался склеить себя, но вместо этого только проваливался глубоко под землю с явным желанием уйти из мира, в котором был предоставлен сам себе. Парень твёрдо решил, что такой убитый горем человек, как он, никогда не сможет дать любви другим. Поэтому Джиён запретил себе влюбляться. Но с Мэри-Джейн все было как будто по-другому — он хотел защитить ее, хотел помочь, хотел спасти. — Почему ты так беспокоишься обо мне? — спросила девушка, кладя вилку на стол. — Мы ведь никто друг другу. Мы даже не знакомы, — послышался смешок, и, скорее всего, он был истеричным. — Так давай познакомимся, — парень наклонил голову вбок. — Что думаешь? Мэри-Джейн сжала губы в тонкую полоску и откинулась на спинку дивана, не отрывая своего пристального взгляда от практически чёрных глаз парня, что с таким дичайшим интересом смотрели на нее в ответ. Девушку не отпускало непонятное навязчивое чувство, описать которое было крайне сложно. В ней боролись два важнейших составляющих: разум не слушал сердце, а сердце было не согласно подчиняться разуму. В этот самый момент они существовали порознь, и к чему именно должна была прислушиваться Мэри-Джейн — не ясно. Пока здравый разум монотонно твердил о том, что нельзя привязываться к этому парню с точно такой же сломанной жизнью и пустой душой, сердце билось в агонии, тянулось к мертвому сердцу Джиёна в надежде, наконец, обрести покой и биться в так в тепле, заботе и любви — в надежде, наконец, ожить. Мэри-Джейн ведь отчётливо понимала, что будет больно: больно отпускать, когда привяжется; больно любить, потому что она не умеет этого делать; больно отдавать живую часть себя просто потому, что ей тоже нужно было как-то существовать. Но сердце хотело любить, хотело отдавать, хотело спасти хотя бы сломленную душу этого парня, ведь свою спасти уже никогда не получится. Разве что, если кто-то тоже захочет взять судьбу девушки в свои руки. Но она все равно не позволит — оттолкнёт. Она всегда отталкивает, потому что не достойна людей, не достойна любви, не достойна заботы, не достойна помощи. Это был чертовый замкнутый круг, выбраться из которого нельзя. — Откровение за откровение? — предположила Мэри-Джейн, получая уверенный кивок в ответ. — Хорошо, — после некоторого времени все же согласилась она. — Хорошо, да, давай. На вишнёвых губах Джиёна расцвела улыбка. И девушка готова была закричать от боли: вот он — человек, который к ней тянется, человек, которого она ждала, человек, который пробудил свет во мраке души — он ведь не просто так пришёл. Не отталкивай его, прошу. Дай спасти тебя. — Тогда я начну, — парень вытер рот тыльной стороной ладони и отодвинул тарелку. — Меня зовут Квон Джиён, мне 28 лет. Я родился в Сеуле и до трёх лет жил там, пока мои родители, которые не были в браке, не решили разойтись. Матери я, как оказалось, особо нужен не был, а вот отец меня очень любил, поэтому забрал с собой в Пусан. Там я жил до семи лет, пошёл в начальную школу, но потом отец нашёл себе женщину, которая была категорически против детей от прошлых отношений, поэтому меня перевезли обратно в Сеул к матери. У нее к этому времени уже тоже появился ухажёр, с которым они ждали ребёнка, поэтому я как был не нужен матери, так и остался. В общем, был предоставлен сам себе, часто на улицах пропадал с друзьями, ночевал у них. Образованием моим особо никто не занимался, поэтому за пропуски школы не ругали. Но учился я, на удивление, не особо-то и плохо, — Джиён притих на какое-то время, останавливая взгляд на руках девушки — она монотонно накручивала пряди светлых волос на указательный палец. — У меня особо не было друзей в школе. Как-то стороной все обходили, дразнили иногда, подшучивали. Может, конечно, не со зла они это делали, ведь дети — они всегда дети, для них них все, что не привычно, то странно и интересно. Я только, когда вырос, понимать это все стал… — Что именно? — А? — парень настолько увлёкся своим рассказом, с головой погружаясь в пруд воспоминаний, что перестал ощущать рядом человека. — Почему тебя дразнили? — Дефекты речи. Я плохо слова выговаривал, поэтому создавал ощущение, что я либо под нос себе говорю, либо просто мямлю. Мать ничего с этим не делала, просто кричала, чтобы я рот шире открывал, — Джиён усмехнулся, проводя рукой по плечу. — Но мой очень хороший на тот момент друг в журнале каком-то умном вычитал, что нужно пробку от вина себе в рот засовывать и читать тексты по пять минут. Ну, вот так я и начал нормально разговаривать. — Значит, у тебя все-таки был друг? — Ага, Сынхён. Он был моим одноклассником в старшей школе и единственным человеком, которого я подпустил к себе достаточно близко. Когда мы выпустились, ему родители квартиру в центре подарили, чтобы до университета легче было добираться. Он предложил жить вместе, и я, конечно, согласился. Сынхён поступил, а я работать пошел, чтобы за квартиру платить, да и на свою постепенно откладывать. Потом и на вторую устроился, работал без выходных, выдыхался с каждым днем все больше и больше, иногда выпивал. Мы жили так почти три года, пока Сынхён свою женщину не привёл и не сказал, чтобы я вещички паковал. — Тебя всегда из-за женщин из дома выгоняют что ли? — Видимо, жизнь мне даёт понять, что женщины у меня не будет, — парень нервно засмеялся. — Прекрати так говорить, пожалуйста, — тихо проговорила Мэри-Джейн, смотря в пол. Повисла неловкая пауза, в течение которой каждый думал о своем: девушка, например, о том, что их жизни были такими разными, но исход все равно оказался один; а Джиён же крутил в голове мысль, что он никогда бы не хотел уходить с этой кухни, уходить куда-то далеко от Мэри-Джейн. Он готов был бросить свою никчёмную жизнь в Корее и переехать во Францию, чтобы начать все заново, начать все с чистого листа. — А что дальше было? — Дальше… Ну, я ночевал в хостелах, ел только рамён, устроился на третью работу и, в конечном итоге, все же накопил на квартиру на окраине Сеула, где сейчас, в общем-то, и живу. Удивительно, что я за пять лет так и не обустроил ее нормально. Там ни кровати, ни шкафа нет — только диван да вешалка на колёсах. Не знаю я, правда, в какой момент все под откос пошло. Я стал очень сильно уставать, а чтобы помочь себе хоть как-то взобраться, пил энергетики и дальше шёл на работу в ночью смену. Стал нервным, начал много курить, потом пить, чтобы просто отключиться и поспать хоть пару часов. В итоге, сначала погнали с одной работы, потом — с другой. И надо было устраиваться куда-то, чтобы были хоть какие-то деньги, но я просто не мог. Поэтому продолжал работать за копейки. Потом появились разногласия с Сынхёном, который стал таким умным и образованным, что я на его фоне выглядел самым настоящим неудачником, у которого из радостей в жизни — банка пива по акции да найденные в ящике сигареты. Общение медленно сошло на нет, а других знакомств заводить не получалось. Ну, как не получалось… Почти получилось завязать роман с какой-то милой особой из клуба, но она была настолько повернутая на себе, что я просто не выдержал. — Так ты вообще никогда никого не любил? — осторожно поинтересовалась девушка. — Нет. Я не умею. Боюсь причинить боль кому-то, поэтому стараюсь держаться от людей подальше. Да мне, наверное, и не нужно это уже. Живя в одиночестве, привыкаешь к нему, даже удовольствие какое-то получаешь. — А хотел бы? — Что? — Ну… полюбить. Научиться любить. — Да, — задумчиво протянул Джиён. — Да, хотел бы. Очень. И семью я бы хотел, и детей — мальчика и девочку, — парень смущенно заменялся, опуская голову на свои ладони. — Дурак. С каждой короткой интрижкой я все думал, что что-то изменится, но, как оказалось, ни одна девушка не хотела бы строить свою жизнь с безработным алкашом, жизнь которого очень быстро катится ко дну, — Джиён вновь улыбнулся и перевёл взгляд на Мэри-Джейн, что сидела, скрестив руки на груди. — Знаешь, я все утро крутил в голове то, что ты сказал мне вчера перед своим уходом. — Что тебе нужно начать что-то менять? — Ага. — И что же ты надумал? — девушка встала со своего места, забрала пустые тарелки и отнесла их в раковину. — Чай будешь? — Да, зелёный. — А у меня другого и нет, — засмеялась она и нажала на кнопку на чайнике. — Я просто понял, что мне ничего не мешает начать новую жизнь, — голос парня был очень серьёзным, как и взгляд, устремлённый на свои трясущиеся ладони — в последнее время это было самое обычное явление. — То есть, если бы я не стал так пренебрегать своим здоровьем, то сейчас, наверное, очень многого смог достичь. И в глубине души я понимаю, что делаю все не так, как нужно, но продолжаю откладывать все на завтра, в слепой надежде, что что-то поменяется. У меня просто нет сил начать все заново, потому что, оглядываясь на предыдущий опыт, я боюсь, что все повторится. Понимаешь о чем я? — поток мыслей был таким сумбурным, что Джиён даже не знал, как выразить все, что было на душе. — Да, — Мэри-Джейн кивнула. — Ты боишься переступить порог, потому что думаешь, что ничего не получится, так как у тебя даже человека нет, который смог бы оказать поддержку. Ты, возможно, отпускаешь все, что происходит в твоей жизни, на самотёк, якобы судьба приведёт тебя туда, куда нужно. — Именно, — он вздохнул и принял протянутую девушкой горячую кружку. — Знаешь, когда мне очень плохо, я всегда отрезаю себе какую-то часть волос, потому что мне кажется, что с каждой упавшей прядью вся боль утихнет, — девушка усмехнулась. — Ну уж нет, стричься налысо я не планирую, — Джиён взъерошил свои белоснежные волосы и уловил заинтересованный взгляд Мэри-Джейн. — Ты чего так смотришь? — Думаю над тем, как ты добился такого идеального блонда, — она сделала глоток чая. — Хочу покраситься после твоего ухода. — У тебя есть краска? — Только красная валятся где-то в ванной, но я, наверное, куплю другой цвет. Нужно что-то менять, нужно начинать с чего-то небольшого, а затем двигаться вверх. Пусть какая-то маленькая деталь станет толчком, она ведь все равно потом перерастёт во что-то большее. Главное только не опустить руки в самом начале и идти к своей цели, если знаешь, что твоя жизнь похожа на сумбурную смесь ядовитых веществ. — Покрасишь меня? — парень выглядел серьёзным. — Покрасить тебя? — Да, — он развернулся всем корпусом к хозяйке квартиры и положил руки на свои колени. — Ты ведь сказала, что с чего-то маленького начинать надо, верно? Ну так пусть красные волосы будут олицетворением новой и яркой жизни. — Как удивительно быстро на тебя подействовало общение со мной, — протянула девушка, наклоняя голову вбок. — Хорошо, я покрашу тебя. — Тогда ты расскажешь мне о себе в процессе. Мэри-Джейн откинулась на спинку диванчика и сощурилась. Откровение за откровение, как и договаривались. Но был ли Джиён тем человеком, которому можно было вот так открыть дверь в свою душу? Высказать все, что уже так давно гложет. Девушка просто не привыкла высказываться кому-то. Не доверяла людям, поэтому и не хотела погружать их в свою жизнь. Но Джиён, он… Он другой. Не такой, как все люди, но точно такой же, как она сама. Человек с точно такими же проблемами и похожими стечениями обстоятельств в жизни. Мэри-Джейн будто смотрела на своё отражение в зеркале, видя в чёрных глазах свою душу — такую же пустую и мертвую. Джиён бы смог понять ее боль. И, наверное, даже смог бы унять ее. Мэри-Джейн очень хотелось в это верить. — Я пойду достану краску, — вставая со своего места, сказала девушка. Парень принял эти слова за согласие и широко улыбнулся, получая смущённую улыбку в ответ. Когда Мэри-Джейн ушла в ванную комнату, Джиён собрал кружки со стола и поставил их в раковину, рядом с грязными тарелками, которые уже через пару секунд были в его руках — парень решил вымыть посуду, пока Мэри-Джейн была занята поисками краски. Он аккуратно поставил тарелки на специальную подставку, вытер руки уже мокрым полотенцем и подошёл к холодильнику, на котором висели бумаги и потертая временем фотография из фотобудки — на ней ещё своем юная Мэри-Джейн и незнакомая девушка в очках смеялись, целовались в щеки и корчили рожицы. Они обе выглядели такими счастливыми, с яркими искрами в глазах и светящимися улыбками. Сейчас с лица Мэри-Джейн можно было считать только тень грусти и даже какого-то сожаления — сожаления за свою жизнь, которая так неудачно покатилась в пропасть. — Это май 2014, — послышалось совсем рядом, и Джиён резко обернулся, встречаясь взглядом с девушкой. В ее руках была чёрная баночка, на которой красными буквами был написан цвет. — У нас возле школы был торговый центр, и вот там установились фотобудку. Мы тогда в первый раз испытали ее. — Очень трогательная фотография. — Моя любимая, — Мэри-Джейн сжала губы в тонкую полоску и кивнула парень в сторону выхода с кухни. — Пойдём? Ванная была небольшая, но посередине помещения место для стула, на который девушка усадила Джиёна, все же нашлось. Парень сидел прямо напротив зеркала, через отражения наблюдая за тем, как Мэри-Джейн аккуратно разглядывает его волосы. Он любовался ее изящными движениями, любовался ее мимикой — как она сжимает губы, часто моргает, щурится и забавно двигает носом. — Ты свою белую футболку снять не хочешь? — вдруг спросила девушка, поднимая взгляд на зеркало и отвлекая им Джиёна от мыслей. — Запачкаю. — Да, надо, наверное… Футболка была неряшливо повешена на бортик ванной, а сверху на нее легла и красная водолазка, воротник которой тоже мой оказаться в краске. Оставаясь с обнаженным торсом, парень вернулся на стул и вновь глянул в отражение — Мэри-Джейн, облокотясь на стену, бездумно рассматривала спину Джиёна. Между ними повисла неловкая пауза, которая нарушилась через пару секунда, когда повешенные на ванную вещи практически бесшумно упали на кафель. Они оба засмеялись. Мэри-Джейн подняла футболку и водолазку и, аккуратно сложив, убрала на полку. — Ладно, давай уже красить буду, — протянула девушка, беря тюбик краски в руку и выдавливая небольшое количество на голые руки. — Я все еще жду твою историю, — негромко сказал Джиён и ссутулился, улавливая в зеркале краткий взгляд девушки. — Ты очень нетерпеливый, — она коснулась красным цветом белоснежных волос и слегка улыбнулась — ей определённо нравилась эта яркость. — Ну, меня зовут Мэри-Джейн Лу Дюбуа, мне 24 года и я всю свою жизнь прожила в Париже. Из родственников у меня только мама, с отцом я никогда не виделась. Но зато у меня была чудесная бабуля, ее звали Мария. Она жила в деревне, поэтому я туда часто летом ездила, дружила со всеми подряд, яблоки воровала и собирала полевые цветы. Сейчас бабушки уже нет в живых, она скончалась почти двенадцать лет назад. Я очень тяжело пережила это, потому что, на самом деле, ближе нее у меня никого не было. Но в тот год я сменила школу и подружилась с девочкой, Авой, ты видел ее на фотографии. Мы были как инь и ян, прям не разлей вода. С ней всегда было легче пережить какие-то невзгоды, потому что она была очень понимающей, — девушка хмурилась, рассказывая, проводила уже красными ладонями по волосам, оставляя цвет на белоснежном полотне, а Джиён только тихо наблюдал за плавными движениями рук, даже не думая нарушать спокойный монолог. — Ты знаешь, Ава никогда не задавала глупых вопросов, она будто с полуслова все понимала. Чувствовала, когда мне становилось невыносимо больно и холодно и пыталась… Пыталась как-то оградить от этого, что ли. Всегда лучше меня самой знала, что мне нужно, в чем я правда нуждаюсь и как мне может стать легче. Такие депрессивные фазы у меня, на самом деле, не часто были, но если наступали, то я закрывалась от всего мира, ни с кем не разговаривала, только пила, потому что не могла по-другому выплеснуть чувства. Рыдала, истошно кричала, глотку рвала себе, била по ногами, синяки оставляя, обжигала руки — делала все, чтобы было не так больно, чтобы душа была спокойна, понимаешь? Мэри-Джейн так хотела верить в то, что парень молчит не просто так, что он действительно понимает, о какой боли она говорит. Не о той, что наступает, когда ты ударяешься мизинцем о тумбочку или падаешь с велосипеда, раздирая коленки в кровь — не о физической, не о той, что можно убрать, выпив таблетку, а о той, что разбивает твою душу на миллионы самых острых осколков, которые режут изнутри, о той, что заставляет захлёбываться собственными слезами, о той, что сжигает тебя. И избавиться от нее не получается — она может просто пропасть на какое-то время, а затем появится вновь, но будет эта боль вдвойне сильнее. — Да, — тихо выдохнул Джиён. — Да, я понимаю тебя. — Это все тянется так невыносимо долго… Мы на той фотографии такие счастливые, но, на самом деле, я была на грани очередного срыва. Помню, что пришла домой, мамы не было, я закрылась в ванне и очень долго сидела под горячей водой. У меня даже не было сил плакать, я просто не могла этого сделать. — Ты сказала это твоя любимая фотография. — Иронично, да? — усмехнулась девушка и присела, чтобы прокрасить висок. — Ава тогда крепко держала меня за руку и рассказывала про то, как ее сестра обклеила мокрой туалетной бумагой школьный туалет. — Что? — засмеялся парень, удивлённо смотря на Мэри-Джейн. — Дети, — она пожала плечами и выпрямилась, наклоняя наполовину окрашенную голову вперёд. — В общем, да, мне все же удавалось на какое-то время обретать покой, даже веселиться с друзьями. У меня появился парень в старшей школе, его звали Оли. Он был очень прямолинейным и каким-то чересчур холодным на людях, молчал постоянно, но со мной был всегда мягок и нежен. Цветочки мне дарил, на гитаре играл. Мы не афишировали наши отношения, потому что он не разрешал. Потом оказалось, что он начал со мной встречаться только потому, что хотел своей бывшей отомстить. — Вот ублюдок. — Ага, — согласилась девушка. — Для меня, как для девочки, которой мальчики не интересовались от слова совсем и которая в первый раз поцеловалась в 18 лет, это расставание было довольно болезненным. Даже не само расставание, а причина. То есть, когда я осознала, что мной просто воспользовались, потому что я, наверное, довольно податливой была, я прям, ну… Я начала пить крайне много алкоголя, перестала получать помощь извне. В привидение какое-то превратилась — по квартире ходила в одеяле, сидела курила на балконе, пока мама на работе пропадала. И знаешь, я тогда поняла, каким до ужаса отвратительным человеком являюсь. То есть, у меня было буквально все, мне никогда ни в чем не отказывали: ни в каких-то материальных вещах, ни в любви, ни в заботе. У меня была семья, были близкие друзья, меня все поддерживали. А я раз за разом закрывалась от их помощи, отворачивалась от них. Я просто пыталась понять, почему с таким ужасным, с таким скучным и неинтересным человеком продолжают общаться. И причиной, наверное, было только то, что мной не интересовались парни. Глупо, знаю, но я просто уверена, что во мне нет ничего такого, за что меня могли бы любить. Я просто не заслуживаю, чтобы меня любили, чтобы меня желали, хотели. Я слишком гнусный человек, в котором все не так, как должно быть. И вина за то, что люди тратят своё драгоценное время на такое посмешище, накрыла меня лавинной, — Мэри-Джейн тяжело выдохнула. — В общем, из этого состояния мне так и не удалось выйти. Мама пыталась оживить хоть как-то, к психиатру записывала, но я отказывалась идти к нему. Когда школу закончила, поняла, что универ просто не вытяну, поэтому даже зарекаться о дальнейшей учебе не стала — просто забрала диплом об окончании гимназии и ушла в себя. Я училась в гимназии, представляешь? Вот такое чучело училось в гимназии! Мама, наверное, большие надежды возлагала на меня, надеялась, что я порядочным человеком вырасту, а у меня только получилось свою жизнь в болото превратить. Девушка замолкла, сжала губы в тонкую полоску и осмотрела свои красные от краски руки, пока Джиён исподлобья разглядывал ее напряжённое лицо. Его сердце в тот момент сжалось от боли за это хрупкое создание. Парню было абсолютно плевать на себя, сейчас он хотел счастья только для нее — для Мэри-Джейн, хотел обнять за подрагивающие то ли от вечного холода, то ли от нахлынувших чувств плечи и как мантру говорить о том, что все наладиться. — Она умерла летом 18 года, — открыв кран с водой, девушка начала медленно смывать краску со своих рук. — Кто? — Моя мама, — Мэри-Джейн шмыгнула носом и повернула голову в сторону парня. — Мы гуляли в парке тогда, я отошла за мороженым, а когда вернулась, увидела, что возле нее толпа людей стоит. Отвезли в больницу, но не спасли — остановка сердца. Я очень люблю свою маму, — она мягко улыбнулась, но Джиён все равно заметил, как поблёскивали ее зеленые глаза. — Каждый день виню себя за ее смерть, виню себя за то, что я ужасная дочь, за то, что не оправдала ее ожиданий. Знаешь, я после ее смерти даже сама думала вскрыться, но меня остановила Ава. Просто так много всего наваливалось, что я правда не знала, как из этого вылезти. Ни работы, ни людей вокруг, ни эмоций и чувств, в конце концов. Я понимала, что Ава будет со мной, но мне так не хотелось, чтобы она тяготилась из-за заботы о таком ничтожестве. Она должна была провести свою жизнь ярко. Но теперь ее тоже нет. — Мэри-Джейн выключила кран, вытерла руки и присела возле стенки напротив парня. — Я постоянно смотрела на лежащие в ящике ножи и думала, как бы мне провести глубокую линию прямо по вене. А когда брала нож в руки понимала, что никогда не смогу этого сделать из-за страха. Знаю, что многие делают порезы, чтобы душевную боль преобразовать в физическую, но я почему-то никогда не могла. Тогда уже думала выпить горсть таблеток, спрыгнуть с крыши, броситься под поезд, утопиться, в конце концов. Но вместо этого только много пью и много курю, надеюсь, чтобы хотя бы это медленно убило меня. Может, у меня просто в душе еще есть какая-то надежда, что все будет лучше, поэтому мне так страшно обрывать свою жизнь. Когда девушка вновь замолчала, Джиён аккуратно присел напротив нее, обхватившую свои колени руками. Они молча смотрели друг на друга, казалось, вечность, и думали об одном и том же — им нужно было спасать себя, но вместо этого они были готовы бросить все и спасти человека напротив. Помочь ему, но только не себе. Я спасу тебя, оставляя себя догнивать в грязи собственной жизни. — Ты знаешь насколько тяжело это все слышать? — спросил парень, наклоняя голову вбок, а Мэри-Джейн только пожала плечами. — Очень тяжело. Потому что ты не виновата в том, что твое психическое здоровье пошатнулось, не виновата в смерти своей матери. А то, что ты отталкиваешь людей и не принимаешь их помощь… Это ведь просто способ защиты, барьер, который ты сама поставила. Нет, это не барьер — это склеп, в который девушка заточила себя. — Джиён? — тихо протянула она. — Что? — Ты правда не хочешь сбежать после всего этого? — После рассказа о твоей жизни что ли? — нахмурился он и получил в ответ утвердительный кивок. — Я ведь точно такой же, Мэри-Джейн. Я буквально не понимаю, что делать со своей никчёмной жизнью. Ты сказала про то, что где-то в душе есть надежда, и знаешь, да, она и у меня есть. Надежда есть у каждого человека, даже у самого отчаявшегося. И у каждого есть шанс исправить все, что он сделал. — Джиён… — во взгляде, которым девушка посмотрела на парня, читалось такое безразмерное количество перенесённой боли, что сердце его вновь сжалось — он будто отразил все чувства на себе. Он смотрел на то, как глаза ее наполняются влагой, как по покрасневшим щекам стекают прозрачные слезы. — Джиён, пожалуйста, давай исправим все, — голос Мэри-Джейн медленно переходил на шёпот. — Я не могу так больше жить. Мне холодно и больно, я чувствую, как одиночество сжирает меня изнутри, как рвёт все на части. Я не смогу сама отмыться от этой жуткой грязи. Девушка чувствовала, как жгучие тернии перетягивают горло, как их шипы вонзаются прямо в глотку, заставляя захлебнуться в собственной чёрной крови. Она не могла дышать — грудь сдавило, ребра сломались под давлением и проткнули сердце насквозь. Ее душа стремительно распадалась на мелкие прогнившие осколки. Джиён подался вперёд, убрал трясущие руки девушки с колен и притянул холодное тело к себе, обнимая так, будто это единственный способ оставить ее душу целой. Мэри-Джейн дрожала, прижималась ближе и оставляла слезы боли на обнаженном горячем плече. Ногти девушки вонзались в кожу на спине, но парень совершенно ничего не чувствовал. Он слышал, как Мэри-Джейн всхлипывает, шмыгает носом и как будто бы старается не сдержать рвущийся наружу вопль. Джиён тогда только сильнее обнял девушку, стараясь отдать ей остатки своей жизни. И она в первый раз была готова принять это. — Пойдём, — сказал парень, поднимая обессиленную Мэри-Джейн с пола и видя ее в сторону кухни. У обоих возникло глупое чувство дежавю. Девушка ощущала себя такой чертовски слабой и никчёмной рядом с Джиёном. Ей было стыдно за то, что она не способна держать себя в руках, за то, что она каждый раз показывает свои чрезмерно-сильные эмоции, за то, что она позволяет себе обмякнуть в его руках и прижиматься к тёплому телу, за то, что она тонет в этих глубоких чёрных глазах, что с беспокойством смотрят на нее, сидящую на краю дивана со стаканом воды в руке. Ей было стыдно за то, что она была готова принять помощь, которую сама хотела оказать этому парню, за то, что она, находясь с Джиёном, могла ощутить целый спектр эмоций, который не чувствовала уже очень давно. — Как тебе удаётся быть сильным, будучи сломленным внутри? — шепчет в стакан девушка и исподлобья смотрит на парня, что присаживается на корточки напротив нее. — Я притворяюсь сильным, для того, чтобы ты смогла почувствовать себя в безопасности, — легко отвечает он, хотя в груди щемит от собственной ничтожности. Да кто он, черт возьми, такой, чтобы говорить так? Неужели она действительно доверится ему? Доверится. Доверится, даже если будет на грани смерти. Доверится, даже если ожидания не оправдаются. Просто потому, что уже не так страшно терять свою жизнь. Просто потому, что Джиён — единственный, кто у нее остался. — Я… — Мэри-Джейн облизала пересохшие губы и опустила взгляд вниз. — Останься со мной… Здесь, в Париже. Или… Или давай все забудем, чтобы я не питала надежду на счастливый финал, — девушка подняла голову, заметив, что парень нахмурился и обхватил свои колени руками. — Джиён, я знаю, что прошу чего-то нереального, но мы могли бы помочь друг другу. Просто, если ты уедешь то… Расстояние слишком большое… — мысли совсем не формировались в связанные предложения. — Я не смогу… Без тебя не смогу. Мне нужна твоя помощь, Джиёни. Пожалуйста, не оставляй меня, я не справлюсь. Джиёни. Из ее уст это звучало так мелодично и правильно, что парень не сдержался и смущенно улыбнулся, смотря, как стеклянные глаза загораются белой надеждой. — И я хочу помочь тебе тоже, потому что ты не меньше меня заслуживаешь нормальной жизни, любви и заботы, семьи, жены и двоих детей. Может, я и не смогу тебе дать этого в полной мере, но хотя бы что-то сделать смогу, — продолжала Мэри-Джейн, вновь смотря в пол, а затем подняла взгляд и нахмурилась. — Чего ты улыбаешься? — А что если… — он потупил взгляд и прикусил губу. — Что, если я хочу, чтобы ты смогла дать мне все это в полной мере? — Что ты имеешь в виду? — пустой стакан с грохотом опустился на стол, приковывая к себе мимолётный взгляд парня. — Не знаю, как описать чувства, которые испытываю, — Джиён говорил медленно, задумчиво протягивая каждое слово. — Когда мы разошлись, я еще долго думал о тебе, о твоих стеклянных глазах, в которых была видна вся пустота души, о волосах с запахом сигарет, об обкусанных губах, о худом холодном теле, к которому хотел прижаться, чтобы согреть, о шее с выступающими венами, — он качал головой в разные стороны, как будто в трансе, и глядел в окно. — Твои руки очень сухие. Они дрожали от ветра, когда ты курила. На ногах синяки, а сегодня я заметил их и под ключицами. — У меня… — У тебя хрупкая кожа, да? — обрывает ее Джиён. — Да, — Мэри-Джейн кивнула, в смятении смотря на парня. — Я никогда не знаю, откуда появляются синяки на теле. Джиён опустил взгляд на оголенные колени девушки, что находились совсем близко, и коснулся зелено-синего пятнышка, медленно проводя по нему большим пальцем. Мэри-Джейн словно в тумане наблюдала за трепетными движениями и слегка подрагивала от очередного прикосновения. — Я все утро думал, что же меня в тебе зацепило, — продолжил он тихо и размеренно. — Потому что раньше такого никогда не было. Ни с кем. А к тебе меня как будто… Как будто тянуло, понимаешь? Физически. Невидимыми нитями. Может, это потому что я нашёл в тебе родственную душу? — парень продолжал бездумно водить пальцем по ноге девушки, заставляя ее задерживать дыхание, чтобы ни в коем случае не упустить очередное мимолётное прикосновение. — Я понимаю, что мы знакомы меньше суток, но такое ощущение, что всю жизнь. Наверно, это потому что наши жизни похожи — мы оба пустые, — он, наконец, поднял взгляд. — Две опустошенные души нашли друг друг? Парень едва заметно кивнул. Да, это действительно было так. Они нашли друг друга, чтобы спасти свои жизни. Мэри-Джейн, поджав губы, аккуратно опустилась на пол напротив него, не отрывая взгляда своих покрасневших глаз от затуманенных чёрных — самых красивых глаз, которые она видела в своей жизни. Глаз, в глубине которых блестела надежда. Мэри-Джейн очень хотел, чтобы искринка вспыхнула ярким фейерверком. — Тебе пора смывать краску, — едва слышно сказала девушка. — Справишься сам? — Справлюсь. — Полотенце можешь взять в шкафчике возле раковины. Джиён встал с пола и прошёл в ванную комнату, закрывая дверь на замок. Через пару минут Мэри-Джейн услышала шум воды, непонятный грохот, который вызвал лёгкую улыбку на ее губах — видимо, парень уронил очень неудобно стоящие на краю ванны бутылки с шампунями и гелями для душа. Девушка поднялась на ноги и прошла на балкон, не забывая взять пачку сигарет с прикроватной тумбочки, на которую кинула их еще ночью. На улице было прохладно, но Мэри-Джейн все равно села на кафель в шортах, совсем не боясь заболеть. Она зажгла сигарету и сделала первую затяжку, выдыхая дым наверх, к серому небу — по прогнозу должен был пойти дождь. Это так глупо — попасть в мир сладких грёз и потерять себя. Это так глупо — влюбиться. Но Мэри-Джейн абсолютно точно не была влюблена в этого очаровательного парня с пустым взглядом и душой, в которой еще есть отголоски надежды на счастливую жизнь. Она только чувствовала трепет в груди, чувствовала проходящую по телу дрожь от любого прикосновения. Мэри-Джейн абсолютно точно не была влюблена в этого парня с потрескавшимися губами цвета спелой вишни. Она просто нашла в этом человеке себя, просто через призму души видела своё отражение. Это не любовь и не влюблённость, потому что Мэри-Джейн не может испытывать такие яркие чувства. Это просто заинтересованность, потому что найти настолько похожего на тебя человека крайне трудно. Просто симпатия. За затяжкой последовала вторая, а за ней и третья. Девушка докурила сигарету, растворяясь в дыме, и потушила ее о стенку стеклянной банки, стоящей в углу балкона. Она не поднималась с места, лишь слушала шум ветра, ощущала его прохладу каждой клеточкой своего тела, и ждала дождь. Ждала так сильно, как будто он бы смог ответить на все вопросы. Мэри-Джейн очень хотела, чтобы Джиён остался с ней, но понимала, что не имеет никакого права просить его об этом. Это слишком меркантильно и слишком неправильно, ведь они знакомы меньше суток. Да даже если бы прошло больше — парень не может бросить все в Корее и переехать в Париж ради одной только Мэри-Джейн, это же так глупо. Но тогда, может, ей самой уехать в Сеул? Жертвовать ведь нечем, оставлять нечего. Просто начать все с чистого листа, забывая о пороках прошлого. — Ты же простудишься, — раздалось из комнаты. Мэри-Джейн обернулась на звук и увидела вытирающего полотенцем свои красные волосы Джиёна. Он стоял одетый в красную водолазку и белую футболку в отличии от девушки, которая так не удосужилась сменить лёгкую пижаму на что-нибудь потеплее. Повесив полотенце на шею, парень подошёл к кровати, стаскивая с нее серый плед, и, преступит порог балкона, накинул его на плечи девушки, а затем сел рядом. — Тебе так идет, — Мэри-Джейн не смогла сдержать восторженной улыбки, разглядывая новый цвет и параллельно нащупывая рукой пачку сигарет. — Очень красиво. — Спасибо, — отозвался Джиён, наблюдая за тем, как она вновь зажигает яркий огонёк и затягивает. — Я все обдумал, пока был в душе. — Что именно? — Я хочу продать квартиру в Сеуле и переехать сюда, — наклонившись к рукам девушки, парень захватил губами фильтр сигареты, а Мэри-Джейн, нахмурившись от услышанного, как гипнотизированная смотрела на то, как впадают его щеки при затяжке. — Чего ты хочешь? — В Сеуле у меня нет никого, — он выдохнул дым в сторону и вновь повернулся к девушке. — Я уже давно потерял смысл нахождения там, уже давно думал переехать куда-нибудь в Инчон или Тэгу, в надежде, изменить хоть что-нибудь. То есть, вдруг Сеул просто не для меня. — Я кроме Сеула городов в Корее больше и не знаю, по правде говоря, — усмехнулась Мэри-Джейн. — А я во Франции не знаю ни одного, кроме Парижа. — Ты поэтому именно сюда приехал? — Ага, — он кивнул. — Если бы я купил билет куда-нибудь… — В Марсель? — Да, куда-нибудь в Марсель, то мы бы и не встретились даже. — Ты бы мог остаться в хостеле, или пойти в другой клуб, или сидеть в кабинке туалета и продолжать закрывать рот руками, в попытке заглушить свою истерику, — перечисляла девушка, смотря на дом напротив. — Или просто не приходить сегодня ко мне. — Да, мог бы, — он кивнул, встречаясь взглядом зелёных, как освещённый солнцем лес, глаз. — Но сейчас я здесь, и меня это устраивает. — Меня тоже, — согласилась Мэри-Джейн, слегка кивая. — Так что там с переездом? — Ну, я подумал, что если попробую пожить здесь, то хотя бы с уверенностью, что где-то рядом есть ты. В Сеуле такого уже давно нет. Я слишком одинок для этого огромного города. — А как же твой друг? Сын.. Сынхан? — она нахмурилась. — Сынхён. — Извини, мне тяжело даются ваши имена. — Мое ты сразу запомнила, — Джиён улыбнулся и прищурился, смотря на девушку, что тушила сигарету о стенку стеклянной банки. — Само как-то получилось, — ее голос был тихим. — У тебя уши покраснели, — смеясь, протянул парень. — Ты очаровательна, Мэри-Джейн. Девушка медленно повернула голову в сторону Джиёна, сталкиваясь взглядом с его чёрными глазами. Что он только что сказал? Очаровательна? Она могла придумать тысячу причин, почему парень ошибся, сказав такое, ведь нет абсолютно ничего очаровательного в ее нездоровой худобе, синяках под глазами, алкогольной зависимости и курении. Ни-че-го. Нет ничего очаровательного в том, что она абсолютно пустая внутри, не представляющая из себя хоть что-то. — Ты не сказал про Сынхёна, — решила сменить тему Мэри-Джейн. — Мы не общаемся с ним уже несколько лет. В этом нет ничьей вины, просто так случилось. Он порядочный человек, на фоне которого я смотрелся жалко. Ему нельзя общаться с таким отродьем, понимаешь? — Не понимаю. — В общем, Сынхён меня тоже не держит в Сеуле. — Переезд в другую страну это очень ответственный шаг. Во Франции другие люди, другая жизнь. Ты уверен, что готов к этому? — Если это хоть немного сделает нас счастливыми, то да, — уверенно сказал парень, обхватывая руками колени. — Да, я готов. Если это хоть немного сделает нас счастливыми… Они знакомы меньше суток, но уже готовы строить планы на всю жизнь. Это выглядело так глупо и так по детски невинно, будто они оба смотрели на жизнь через розовые очки. Но лучше они начнут делать хоть какие-то шаги в исправлении, смотря на мир невинными чистыми глазами, чем вновь полезут в болото своей никчёмной жизни. Лучше пусть они пока что будут друг у друга, будут проходить через это все вместе. Так легче. Так одиночество не выжжет изнутри остатки жизни и тепла. Сидя на холодном балконе и разделяя плед друг с другом, смотря на проезжающие внизу машины и вновь раскуривая сигарету на двоих, слушая шум ветра и наслаждаясь мелкими каплями дождя они даже не будут догадываться, что пройдёт десять лет, и от прежней пустой Мэри-Джейн не останется ничего, кроме кромешный отголосок в памяти, что сопровождаются громким криком боли в ее сознании. Пройдет десять лет, и Мэри-Джейн, окончив в университете факультет востоковедения, устроится работать в издательство, что занимается публикацией исторических книг. Пройдет десять лет, и Мэри-Джейн научится находить счастье в простых мелочах и преподносить его другим людям так, что они тоже будут чувствовать исходящее волшебное тепло. Пройдёт десять лет, и Мэри-Джейн, наконец, поймёт, что она, как и все люди в этом мире, заслуживает самой светлой любви, самых нежных поцелуев и самых горячий объятий. Пройдет десять лет, и Мэри-Джейн будет сидеть в парке на скамейке с карамельным молочным коктейлем в руках и книгой по истории древнего Китая на коленях. Она будет улыбаться искренней и счастливой улыбкой, смотря на то, как в ее сторону идет мужчина в чёрном драповом пальто и держит на руках совсем не похожих друг на друга малышей — годовалую девочку с огромными голубыми глазами в ярко-красном пальто и с чёрным бантиком на темных волосах и пятилетнего мальчика с совсем другими глазами, карими, в черной кожаной курточке и папиной шапке. — Ну-ка дружненько достаем из карманов все, что купили, и делимся с мамой, — скажет мужчина, опустив детей на землю, а затем присядет рядом с женой и заберет у нее из рук стакан с молочным коктейлем, чтобы сделать глоток. — Анетта? — зовёт он малышку, которая, надув пухлые губки, спрячет руки в карман и опустит голову. — Нэтти, мы так не договаривались. Но девочка только шмыгнет носом и очень близко подойдёт к маме, взглядом прося посадить ее на коленки. И Мэри-Джейн, улыбнувшись, возьмет дочь на руки и прижмет к себе маленькое хрупкое создание, которое покажет папе язык и уткнется лицом в мамину шею. — Значит, ты против меня теперь, да? — с наигранным ужасом протянет мужчина, увидев, что девочка на его слова только сильнее обнимает маму. — Все с тобой понятно, Нэтти, — он ударит ладонями по коленям и повернет голову в сторону сына. — Юго, ты-то, надеюсь, не кинешь меня? Мальчик, что до этого в молчании поедал купленный пончик с клубничным джемом внутри и рассматривал проходящих мимо людей, развернется к папе к набитым ртом и, нахмурив маленькие бровки, отрицательно покачает головой. Мэри-Джейн засмеётся, и с нежностью во взгляде посмотрит на своего мужа — на человека, в глазах которого блистают яркие огни. На человека, который изо дня в день повторяет, что эти огни смогла зажечь она. За пройденные десять лет от прежнего пустого Джиёна не осталось ничего, кроме кромешных отголосок в памяти, что сопровождались громким криком боли в его сознании. За пройденные десять лет Джиён смог получить образование переводчика и устроиться в успешную компанию, что занимается связями между Южной Кореей и Францией. За пройденные десять лет Джиён, наконец, смог обрести любовь и почувствовать то, что он нужен не просто кому-то, а самым драгоценным людям в его жизни. Пусть пока что, сидя на холодном балконе и разделяя плед друг с другом, смотря на проезжающие внизу машины и вновь раскуривая сигарету на двоих, слушая шум ветра и наслаждаясь мелкими каплями дождя они не догадываются о том, какой счастливой будет их жизнь. И пусть Джиён пока что не знает о том, что на их свадьбе Мэри-Джейн, не скрывая слез, произнесёт самую важную за все эти годы фразу — ты напомнил мне, какой прекрасной бывает жизнь.