Прекрасный мальчик

      Она наблюдает за ним. За каждым движением.       И было это довольно несложно, учитывая, что объект пристального внимания прямо перед ней, прижат так близко, что они могли бы обменяться кожей, сердцами – границы между ними стёрлись до неприличия.       Уэ́нсдей сидит верхом на Тайлере, её длинные ноги обвивают его талию, а острые коленки впиваются в бока. То, чем они сейчас занимаются, нельзя назвать «просто поцелуем» – губы застыли в миллиметре, дразняще близко, – но воздух всё равно словно выкачали из лёгких. Она взяла за привычку делать это с ним. Высасывать из него жизнь, а затем выдыхать обратно. И ему тоже нравится играть с ней в их маленькую игру «тяни-толкай».       Уэ́нсдей не упускает из виду ничего, что он делает.       Она отслеживает, как его дыхание сбивается – прерывистое, рваное, будто он пытается поймать воздух ртом, вернуть его обратно, но с каждой секундой терпит всё более отчаянную неудачу. Она видит, как краска заливает медовую кожу, как он вспыхивает ярко-розовым там, где бродят её пальцы, там, где её взгляд задерживается слишком долго, прожигая дыры. Вся эта кровь, пульсирующая по его венам, будоражит и вызывает у неё сухость во рту.       Словно она хочет пить. Словно он – единственный источник, способный эту жажду утолить.       И всё из-за того, как Тайлер смотрит на неё.       Всё из-за того, что Тайлер смотрит на неё так, как может только он. «У него голубые глаза», – отмечает Уэ́нсдей про себя.       Однако они не были банально небесными. В радужке мелькает зелень, мутная и глубокая, как в любимом болоте её отца. Или бирюза – холодная, как северные моря, как вода в Гайд-парке в ноябре, как чешуя Лох-несского чудовища, если верить старым гравюрам. Впрочем, и это ещё не всё: есть в них и тёплый карий у самого зрачка, и золотистые крапинки, которые она никогда бы не заметила, если бы не находилась столь близко.       Сердце Уэ́нсдей бешено колотится. Слишком быстро.       Их обоих освещает достаточное количество света, чтобы она смогла заметить эти искорки – деталь, которая должна была быть незначительной, мелочь, которая должна была раствориться в общем впечатлении. Однако этого не произошло. Она увидела, как блестит это золото, когда он смотрит на неё. — У меня что-то на лице? – Тайлер смущённо трёт щеку тыльной стороной ладони. – Мне кажется, или ты на меня пялишься?       Уэ́нсдей кривит губы. Медленная, ядовитая усмешка. — Считаешь? – спрашивает она, сильнее упираясь коленом в его бок, и наблюдает, как искажается лицо напротив – смесь очевидного дискомфорта и чего-то ещё. То, как он стискивает зубы, как из его груди вырывается долгий, дрожащий выдох, возбуждает.       Она наклоняется ближе, почти касаясь губами мочки его уха. — Но тебе же это нравится, Тайлер? – её голос – почти неслышный шёпот, дыхание обжигает кожу. – Тебе нравится, когда я так на тебя смотрю?       Она неторопливо отстраняется и смотрит на него сверху вниз. Он же даже не пытается пошевелиться, не пытается сбросить её, не пытается защититься. Полностью подчинился.       И Уэ́нсдей позволяет себе улыбнуться – той самой улыбкой, от которой у людей холодеет внутри. — Скажи это, Тайлер. — Нравится, – просто отвечает он, будто совершенно не опасается Уэ́нсдей Аддамс, той, что могла вселить страх в любого жителя его родного провинциального городка. – Мне нравится, когда ты так смотришь на меня, Уэ́нсдей.       На его лице едва ли не невинное выражение. В этих глупых голубых глазах. Словно он совершенно не имеет не малейшего понятия о кровопролитии, творящемся в Джерико. — Ты мне очень, очень, очень нравишься, Уэ́нсдей, – произносит он так тихо, так искренне, что у неё внутри что-то сжимается.       В ней даже возникает желание защитить его. Спрятать от всего.       Уэ́нсдей снисходительно качает головой, глядя на него. — Я не должна тебе нравиться, Тайлер, – сказала она, предупреждая и жалея, что Вещь не мог сейчас протянуть ей руку помощи, ведь в последние несколько дней они не особо ладили, с тех пор как он застукал их ломающими пружины её кровати. – Я опасна. И могла бы разорвать тебя на части.       А он явно не вслушивается в прозвучавшие слова. Тайлер позволяет своим рукам скользнуть вниз по передней части её юбки, длинные пальцы составляют ей отличную компанию – настойчивую, умелую, тёплую. В его глазах загорается игривый огонёк, когда он смотрит на неё снизу вверх, не моргая. — И всё же ты мне нравишься, – твёрдо повторяет он.       Одна его ладонь вырисовывает медленные круги на её пояснице, другая скользит выше, раздвигая стройные ножки. И Уэ́нсдей чувствует, как внутри неё что-то вздрагивает — слабая, почти незаметная, но предательская дрожь. Она есть, и она отзывается где-то глубоко, пульсирует в такт его движениям, не позволяя отстраниться.       У неё прерывается дыхание. Всего на секунду. Когда он раздвигает её, будто масло горячим ножом – плавно, точно зная, куда надавить.       А затем – движение её собственных бёдер. Немного сопротивляясь, со скрежетом они пропустили грубые пальцы, и она почувствовала, как от этих ощущений по её киске пробежал импульс и та сжалась.       Уэ́нсдей кусает губу – достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус меди, чтобы тонкая струйка крови окрасила кожу. Тайлер же ухмыляется, видя, как она намокает за считанные секунды, как её тело отзывается быстрее, чем ледяной разум успевает этому помешать. — Я тебя не боюсь, – весьма небрежно бросает он, словно это не самая жестокая вещь, которую можно сказать члену семейки Аддамс, будто это не самое тяжёлое преступление, которое Уэ́нсдей Аддамс могла себе вообразить.       Она должна была быть опустошена. Она должна была быть раздавлена этим признанием.       И всё же это был самый лестный комплимент, который Уэ́нсдей слышала за долгое время. Настолько лестный, что она даже не стала сопротивляться, когда пальцы Тайлера без спроса раздвинули её складочки и скользнули внутрь, просто взяли то, что хотели. — Блядь, – выдыхает Уэ́нсдей, судорожно втягивая воздух обратно сквозь стиснутые зубы.       Её пальцы впиваются в светлые пряди, пропуская кудри сквозь побелевшие костяшки, сжимая, дёргая, требуя. Она чувствует, как напрягается каждая мышца его тела, как он становится твёрже под ней, и это знание толкает её бёдра вперёд, заставляя тереться об него. — Сильнее, Тайлер, блядь, пожалуйста...       Это слово срывается с её губ само – «пожалуйста». Она почти ненавидит себя за это. Почти. — Мне нужно больше. — Тебе определённо это нравится, не так ли? – издевательски интересуется Тайлер, совершенно не ожидая получить ответ. Ему он и не требуется.       Тайлер видит всё по тому, как она подаётся навстречу, по тому, как её дыхание сбивается, по тому, как она очередной раз кусает губу до крови, пытаясь сохранить остатки контроля, который уже давно потеряла.       Он входит и выходит из неё снова и снова – ритмично, глубоко, безжалостно. И Уэ́нсдей позволяет ему погрузиться в своё тепло, подаваясь навстречу, ловя каждый толчок, каждое движение, почти что кончая от одних только этих длинных пальцев. Он сгибает их внутри неё, попадая в нужную точку каждый раз – точно, будто знает её тело лучше, чем она сама.       Но затем Тайлер останавливается.       Прямо в тот момент, когда она приближалась к кульминации – когда всё внутри сжимается в тугую пружину, когда дыхание застревает где-то в горле, – он замирает. Пальцы выскальзывают, оставляя после себя пустоту, и глаза Уэ́нсдей моментально вспыхивают чистым, обжигающим гневом. — Успокойся, детка, – произносит Тайлер, неторопливо облизывая пальцы, после чего на его лице расползается довольная, сытая улыбка. – Ты охуенно вкусная.       Она хочет вцепиться ему в горло. Хочет задушить собственными руками. — Но я не могу позволить тебе кончить, крошка, – добавляет он, и в его голосе звучит та самая насмешка, от которой внутри всё переворачивается. – Я с тобой ещё не закончил.       И вопреки себе, вопреки всему, что она знает о контроле и власти, Уэ́нсдей позволяет ему это.       Позволяет управлять собой.       Она не знает точно, как у них всегда получается так быстро накалять обстановку, стоит им остаться наедине. Однако с тех пор, как выяснилось, что Тайлер оказался Хайдом, – или, точнее, с тех пор, как она разоблачила его тайну, – он не выходит у неё из головы. Вгрызся в мысли, пустил корни, заполнил собой всё свободное пространство. «Должно быть, это природа его монстра», – предполагает она. – «В этом есть что-то трагическое – в том, как его, по сути, превратили в машину для убийств», – Уэ́нсдей почти грустно об этом думать.       И в то же время это её невероятно заводит.       Глаза Тайлера такие большие, яркие и невинные, что Уэ́нсдей всегда кажется – он заглядывает ей в душу, когда смотрит вот так. Пронзает насквозь, видит всё, что она прячет за своей каменной стеной.       А потом эти озёра темнеют. Веки тяжелеют, когда он смотрит прямо в её глаза и позволяет своим рукам блуждать по девичьей талии. Пальцы ползут по обнажённой бледной коже, натягивая её, подобно гитарной струне. — Я поймал тебя, – игриво говорит Тайлер, осторожно расстёгивая школьную форму. Пуговица за пуговицей, неторопливо, издевательски.       Уэ́нсдей ждала, что Хайд скорее просто разорвёт одежду на ней. Что он будет грубым, нетерпеливым, диким. Но в этой нежности есть что-то, что идёт ему до невозможного правильно. Что-то от Тайлера. — Я знал, что ты не сможешь вечно убегать от меня, Аддамс, – его голос звучит низко. – Знал, что ты тоже этого жаждешь. — Быстрее, – выдыхает Уэ́нсдей, теряя всякое терпение.       Тайлер стягивает с неё форму – сначала верх, отбрасывая его куда-то в сторону, затем толкает её назад, укладывая на спину. — Просто задери мою юбку и трахни меня.       Она чувствует себя беззащитной. Уязвимой.       Однако у неё нет времени на стыд, когда она желает удовольствия так сильно, так отчаянно, что это граничит с одержимостью. Уэ́нсдей просто хочет, чтобы Тайлер поимел её в этой позе – когда она лежит на спине, как перевёрнутая черепашка, беспомощная и открытая, а он сверху, безрассудно вколачиваясь в неё вновь и вновь.       Уэ́нсдей не могла думать ни о чём другом. Её разум заполнен только этими фантазиями — образами, звуками, тем, как он будет двигаться в ней. — Ты такая красивая, – говорит Тайлер, глядя на Уэ́нсдей, изучая каждый дюйм девичьего тела.       Она чувствует, как предательский жар заливает щёки, пока его взор медленно скользит вниз – к ложбинке груди, к оголённому животу, к изгибу бёдер. Их взгляды встречаются, когда она ловит улыбку, растягивающую уголки его губ: — Так и хочется уничтожить. — А вас, оказывается, так легко развратить, мистер Хайд, – замечает Уэ́нсдей, её брови приподнимаются лишь на долю дюйма, пока она с вызовом смотрит прямо на Тайлера, который нависает над ней, одной рукой сжимая её бедро, а другой возясь с ширинкой. – В первый раз, когда я тебя увидела, то подумала: «Он и мухи не обидит». Однако теперь, когда я в курсе, на что ты способен… Что ж, я сгораю от желания сделать с тобой то же самое. — Хах, занятно, меня не уведомили, что разрушать здесь будешь ты, – спокойно произносит Тайлер, в то время как его ладонь поднимается к изящной шейке и сжимается вокруг, сдавливая почти до боли.       Хищная ухмылка расползается по его лицу, и Уэ́нсдей видит – Хайд. Он начинает проявляться, не так ли? Выражение на лице Тайлера меняется, становится жёстче, опаснее, словно оскал зверя. И всё же он просто улыбается и смотрит на неё, удивлённо изогнув брови в насмешливом веселье. — Кажется, ты немного запуталась, Аддамс. Это я здесь командую. Ломать и подчинять – моя привилегия.       Его член выскальзывает на свободу и подрагивает в прохладном воздухе, а Уэ́нсдей не может сдержать физической реакции – рот наполняется слюной, горло сжимается в предвкушении. Какой-то эффект Павлова. В последнее время она буквально жаждет его, и это заставляет её чувствовать себя жалкой. Слабой. Одержимой.       Он стягивает с неё трусики одним резким движением, закидывает её ноги себе на плечи, и Уэ́нсдей чувствует, как открывается перед ним полностью – беззащитная, готовая. Он трётся головкой об её вход, дразня изнывающую киску скользящими движениями, сводя с ума.       А затем входит без предупреждения. — Ох, блядь, Тайлер, – стонет Уэ́нсдей, и он отвечает ей тихим горловым рычанием, толкаясь бёдрами вперёд, входя в неё короткими, рваными рывками.       Она тянется к нему, железной хваткой вцепляется в воротник, прижимая их тела друг к другу настолько тесно, что между ними не остаётся даже воздуха, и втягивает его в очередной жаркий, влажный поцелуй.       Уэ́нсдей уверена, что начинает позорно дрожать. Ноги становятся ватными и немеют, колени подкашиваются. Косы больно давят на голову – кожа будто натянута. Должно быть, именно поэтому комната плывёт перед глазами. А не от того, как пальцы Тайлера давят на её бёдра, пока он безжалостно вбивается в неё снова и снова.       Должно быть, именно поэтому её бросает в жар. А не от того, как сколотый край его ногтя выводит неидеальные круги на её бедре, там, где кожа уже горит, саднит, пульсирует от того, как сильно он сжимал её всё это время.       Должно быть, именно поэтому… Она закатывает глаза.       Она задыхается. Тяжело дышит, хватая ртом воздух, который никак не хочет наполнять лёгкие. Имя срывается с её губ вновь и вновь, отскакивает от четырёх углов комнаты, врезается в стены, пока точно не оставит след.       Тайлер заворожён тем, как его имя слетает с вишнёвых губ – словно какое-то заклинание или песнопение, с неизвестная мантра, слова которой знает только она. Его искренне забавляет то, как она подаётся ему навстречу каждый раз, когда он входит. Бледные пальчики вцепляются ему в волосы, дёргая, сжимая, требуя. Стройные ножки обвивают его бёдра, прижимаясь так плотно, что он чувствует каждую судорогу девичьего тела.       Они кончают вместе – она первой, с тихим, сорванным стоном, едва полностью не отключившись, он следом, утыкаясь лицом в её плечо.       Тайлер улыбается, приподнимая её подбородок пальцами, чтобы их взгляды вновь встретились. — Хорошая девочка, – говорит он, прижимая едва ощутимый, издевательски ласковый поцелуй к уголку её рта. – Кто бы мог подумать, что ты так легко сдашься?       Реакция не заставила себя ждать. Уэ́нсдей скрещивает руки на груди, восстанавливая свою «баррикаду». — Не наглей. И хватит просто сидеть с таким самодовольным видом, – ворчит она с фирменной недовольной гримасой на лице, натягивая юбку обратно и разглаживая образовавшиеся складки. – Помоги прибраться. И надень штаны, наконец!       И Тайлер подчиняется. А какой у него выбор?       Он всё ещё покорен ей. Даже если ему не обязательно, учитывая, на что он способен. Учитывая, что скрывается под его кожей. Учитывая, что просыпается в нём, когда сжимаются челюсти и темнеет в глазах.       Что бы сказали окружающие? Оу, только представьте. Люди бы, конечно, судачили. Шептались за спиной, строили теории и раздували предрассудки, округляли глаза при виде него. На самом деле ему нравится воображать, о чём могут сплетничать посторонние. Впрочем, это не столь важно.       У него есть Уэ́нсдей Аддамс. Самая невероятная, самая пугающая, самая желанная во всём Джерико. И он обвёл её вокруг пальца.       Или следует сказать «когтя»?

КОНЕЦ.