Broken

      Его ещё нет.       Взгляд Тома по привычке упал на место в прихожей, где обычно аккуратно стояла пара чёрных мужских туфель — сейчас оно пустовало.       Отец в последнее время очень часто задерживался «на работе». Действительно ли именно на работе — Том уже не был уверен. Да, он был тем ещё трудоголиком, но время от времени таким поздним возвращениям сопутствовал запах спиртного. Том предпочитал не задавать лишних вопросов. Он уже уяснил, что в них нет никакого смысла.       Сбросив обувь, Том быстро поднялся на второй этаж. Дверь в отцовскую комнату, ближайшую к лестнице, как и обычно, была заперта. Вернее, Тому так казалось — проверить он не решался, не смел даже думать о том, чтобы зайти туда без разрешения.       А вот дверь в комнату Эмили — его младшей сестры — всегда была распахнута, словно приглашала в мир воображаемых чаепитий и кукольных домиков. Иногда Том даже получал от этого удовольствие, погрузившись вместе с Эмили в мир идеальных «Барби», у которых даже был собственный большой дом с розовой мебелью.       Сейчас девочка была очень увлечена. Судя по звуку, она что-то рисовала карандашами.       — Привет, — произнёс Том, задержавшись у дверного проёма.       Эмили оторвалась от своего занятия и вскинула голову.       — Привет. Лорен только что ушла, — сообщила она, взяла зелёный карандаш и вновь устремила сосредоточенный взгляд на лист бумаги. — Она сказала, что не может ждать папу так долго.       — Ну, теперь здесь я. — Том пожал плечами, выдавив слабую улыбку. Вина отца почему-то обрушилась прямо на него.       Где его носит?       — Вы поели?       Эмили кивнула, старательно прорисовывая траву на своём незатейливом рисунке.       — Хорошо.       Том побрёл в свою комнату. Бросил сумку на кресло и стал переодеваться. Мягкий хлопок пижамы приятно окутал, свежий запах порошка, пропитывающий ткань после недавней стирки хотелось вдыхать снова и снова. Том чувствовал, как расслабляются плечи, как дыхание становится ровнее. Маленькая, но такая важная перемена.       Его ждал очередной ужин в одиночестве. Это уже стало чем-то привычным, но смирение не притупляло гнетущую тоску. Чаще всего он даже не включал свет — сначала просто блуждал по кухне с фонариком на телефоне, а после садился за стол и утыкался в какие-нибудь видео в «Tik-Tok» или читал. Часто Том вовсе предпочитал обойтись без еды, позволяя голоду вторить зияющей пустоте внутри.       Среди мельтешащих видео, он уловил глазами уже совсем позднее время вверху экрана. Вздохнув, он переключился на сообщения, написал простое: «Где ты?» Не то чтобы он надеялся получить ответ, но вызвать у отца хотя бы кроху угрызения совести было бы неплохо.       Том вытащил записную книжку из самого дальнего угла нижнего ящика в своём письменном столе. Она выглядела неприметной, имела самую обычную чёрную обложку и простецкий замочек-кнопку — будто он был способен спасти записи от посторонних глаз. А спасать было что.       Эта книжка хранила в себе его чувства. Том вообще был чувствительным и эмпатичным человеком, и это было его слабостью, которую он старался запихнуть в самые обычные страницы под замочком-кнопкой.       Вообще, он пришёл к этому не сразу. Такой совет дал школьный психолог. Но первые потуги написать хоть что-то оказались пыткой. Ему даже пришлось вырвать несколько первых листов, на которых то буквы складывались не в те слова, то в порыве эмоций вся страница была хаотично исчёркана ручкой — в последствии такие появились снова, но теперь Том относился к ним с принятием.       Кнопка тихо щёлкнула. Том открыл разворот с чистой страницей. Обратил своё внимание на предыдущую — заполненную — и пробежался взглядом по строкам, цепляясь за мелькнувшее там имя. Ненавистное «Трэвис» было написано резко, остро, размашисто. У него даже губы дёрнулись, когда он на секунду окунулся в тот день.       Но остановив себя от погружение в воспоминания, Том вернулся к чистой странице и начал писать. Он не старался красиво складывать мысли, просто выпускал наружу их поток целиком и полностью, не задумываясь. Сейчас его больше всего заботил совсем не Трэвис. Впрочем, отцовские замашки всегда выходили на передний план.       В отличие от большинства подростков, которые в этом возрасте старались отгородиться от родителей как можно дальше, Том, напротив, жаждал внимания. Ему не хватало отца всю жизнь, а после смерти матери всё приобрело ещё более тусклые и мрачные краски, померкло.       Том отвлёкся, только когда услышал звук хлопнувшей входной двери, затем шаги по лестнице. Несмотря на то, что предложение осталось недописанным, он закрыл книжку и выключил лампу.       — Не спишь? — раздался негромкий голос за спиной.       — Нет, — прошептал Том.       Его пальцы сдавили обложку, будто старались закрыть то, что было внутри как можно сильнее и надёжнее.       Уходи.       Алан прошёл в комнату, приблизился.       Пожалуйста, просто уходи.       — Занимаешься уроками? Так поздно? — Алан нажал на кнопку на светильнике. В глаза ударила вспышка света, и Том зажмурился. — Что это?       Мужчина склонился к столу. Том ощутил горьковатый тяжёлый алкогольный запах. Снова.       — Ничего, я уже собираюсь спать. —Том постарался произнести это непринуждённо, мягко и убедительно.       Но ни его слова, ни его руки совсем не сделали книжку невидимой. Алан смотрел на неё как-то странно, а затем резко вырвал из хватки, которая казалась Тому сильной, но, по видимому, недостаточно. Из его груди успел вырываться только короткий выдох.       Отец быстро небрежно пролистал страницы, изгибая книжку и нажимая пальцем на её край. В янтарных глазах загорелось что-то отталкивающее, ядовитое.       — Том, ты ведёшь дневник? — с ухмылкой на губах спросил Алан. Он не сводил взгляда с мелькающих на страницах записей. — Как девчонка?       Том вскочил со стула и рванул на себя книжку, но та снова ускользнула от его рук, оставаясь в руке Алана. Тот отступил на шаг и поднял руку с дневником выше. Как же он походил сейчас на типичного школьного тирана. Будто Тому не хватало одного такого.       — «…Если бы кто-то из них знал, сколько боли я выношу каждый день…», — глядя в книжку, озвучил мужчина, изображая тонкий несчастный голос и приподнимая брови.       Ярость и обида беспощадно захлестнули Тома, прожгли его насквозь, вынудили броситься в жалкое сражение.       — Хватит! — Выпалил он шёпотом, вцепившись в руку мужчины. — Это не твоё дело.       — Правда? — Алан посмотрел на него уничтожающе. — Кажется, моё упоминание на каждой странице.       Он был прав.       Тупой болью разворот дневника впечатался в лицо Тома. Он отшатнулся, втянул ртом воздух. Дрожь прошлась по телу изнутри, поднялась к горлу.       — Какого чёрта, Том? Даже Эмили таким не занимается. — Алан издевался над ним, топтал, абсолютно лишённый хоть какого-то сочувствия.       Он убрал руку, и книжка, скрывшая под собой лицо Тома, рухнула на пол. Том стоял неподвижно, не моргая. Глаза расфокусировано смотрели куда-то в пространство.       Такой ступор настигал Тома время от времени. Будто мозг старался спасти от невыносимых эмоций, рассеяться. Но боль всё равно пожирала его. Голодно и жадно.       — Как же ты меня достал, — глухо произнёс Алан.       Его рука взметнулась, заставляя Тома дёрнуться, но она только небрежно накрыла его затылок и притянула к себе. Том опустил веки, позволил влаге смочить ресницы. Он чувствовал, как пальцы мужчины зарылись в чёрные локоны, сжали их грубо с натяжением, потом осторожно и ласково.       Том по-прежнему не шевелился. Медленно тепло просачивалось в него, заполняло. Это было чем-то, чем он не мог управлять. Чем-то подавляющим. Ему хотелось ненавидеть отца, но он раз за разом позволял вколоть в себя этот странный ублюдский наркотик, только чтобы избавиться от этого желания. В результате ненавидеть оставалось только себя из-за невозможности выбраться из пропасти.       Алан мягко отстранился от него. Том опустил взгляд, заметил под ногой отца край несчастной записной книжки. Ему было настолько плевать, что он даже не заметил, как наступил на неё?       Или это было сделано намеренно?       Ничего больше не сказав, отец просто ушёл. Растворился где-то в темноте коридора. Том оставался на месте ещё минуту, потом поднял дневник и запихнул его в законное место — самую глубь нижнего ящика.