Drugs & The Internet

      Они сидят на заднем сидении в машине Куроо в одних трусах.       На плечах – один плед на двоих, да такой маленький, что им приходится сидеть в плотную, соприкасаясь плечами. В руках Тецуро – бутылка игристого. Дешевого, надо признать, но единственного, которое они смогли найти в такой час (надо были видеть лицо продавца, когда двое насквозь мокрых парня покупали алкоголь и пару шоколадок для закуски). Эта бутылка переходит по кругу от геймера к промоутеру и обратно, а шоколад с орехами, которые хрустят, когда их раскусываешь зубами, лежит на коленях. Мокрая одежда висит на передних сидениях и вряд ли высохнет к завтрашнему дню, но «завтрашний день» так далеко. Конечно, метафорически, потому что, судя по часам, он наступил два часа и двадцать четыре минуты назад, но ощущается так, словно он не наступит до того самого момента, пока Кенма не закроет глаза, и от этого ощущения Козуме даже реже моргает, чтобы ненароком не уснуть от усталости и алкоголя.       За окном темно и даже свет фонарей не достигает их маленького мирка. Всё, что освещает Винчестера – это маленький фонарик самой машины, который уже не так ярок, как в прежние дни, и даже иногда мигает. Внутри Винчестера – полумрак, как если бы они сидели в самом романтическом ресторане со свечами. Плед, который Куроо достал из багажника, пахнет алкоголем, который они так неаккуратно на него пролили, сильным мужским одеколоном и цветами (Кенма даже представить себе не может с чего бы это), а внутри самого Винчестера пахнет вином и шоколадом, словно они пробрались на шоколадную фабрику посреди ночи и решили съесть все конфеты с ромом внутри. Куроо включил с телефона какую-то романтическую французскую песню, которая своими звуками переносила Кенму в Париж, где они вместе решили скоротать вечерок в опере, или театре, или кабаре, или в простой кафешке, где подавали круассаны с шоколадом внутри.       Ничего из этого не было правдой.       Их внезапное свидание не проходило в дорогом ресторане, где столик надо бронировать за месяц. Их неожиданное свидание не проходило на шоколадной фабрике, в которую пробраться стоило им неменьших усилий, чем выбраться незаметными. И их свидание вовсе не было в самом романтическом городе всего мира, где каждый уголок – это искусство, потому что, когда ты целуешь своего спутника, ты тут же оказываешься на картине семнадцатого века.       Их свидание – это старая развалюха, которую Куроо гордо называет Винчестером, дешевое вино, от которого будет жуткое похмелье, и не менее дешевый шоколад, которого не хватает, чтобы закусывать. Но Кенма, если честно, не может припомнить лучшего свидания в своей жизни.       Да, он был на свиданиях прежде, и все парни, с которыми он знакомился, лезли из кожи вон, чтобы угодить геймеру: его катали на дорогих тачках, его поили дорогим вином и кормили устрицами. Ему делали дорогие подарки, ему делали комплименты, его даже водили на Comic Con, что стоило больших, по-настоящему больших денег.       Куроо же не делал ничего из этого, и всё равно стал лучшим из всех спутников Кенмы.       Оказывается, развалюха, которая насквозь пропахла бензином и алкоголем, очень уютная, когда можно утыкаться своим плечом в сильное и теплое плечо Куроо. Оказывается, дорогое вино не слишком сильно отличается от дешевого, а шоколад гораздо вкуснее устриц. Оказывается, нет более прекрасного подарка, чем протянутая ракушка, которая, по его словам, похожа на мордочку котёнка. Оказывается, самое романтичное, что можно придумать – это лежать в ледяной воде и смотреть на звёзды, придумывая собственные нелепые созвездия, которые заставляют смеяться так громко, что согреваешься от напряга мышц внутри.       Оказывается, что дело вовсе не в дорогих курортах и потраченных состояниях, а в том, с кем конкретно ты это делаешь.       Конечно, несомненно, Куроо тоже мог бы разбрасываться деньгами направо и налево, доказывая Кенме, какой он классный, но Тецуро прекрасно знает, что ему не нужно этого делать. Он может впечатлить простой поездкой на пляж и звездным небом, на которое Кенма, кажется, прежде никогда не обращал внимания. Простые вещи, которые делают люди, вроде наблюдения за небом или хождения по ледяной воде – вот, что по-настоящему ценно. Чувства, которые ты не испытаешь ни с кем другим. Простые желания, простые чувства, простые воспоминания – именно они формируют жизнь, и то, что Куроо дал Кенме глоток свежего воздуха, так просто осчастливил его, напомнив, в каком удивительном мире они живут – стоит всех денег мира. Такие вещи, как ощущение ветра на собственной коже, или воды между пальцев ног, или света луны на своём лице, или желания дотянуться до звёзд, или чувство значимости для человека, с которым ты находишься рядом – не стоят ничего и, тем не менее, стоят всего мира. Завтра ветер всё так же будет дуть, завтра море всё так же будет обнимать берег, завтра свет луны на лице сменится светом солнца, но завтра Куроо не будет считать Кенму всем своим миром, и, тем не менее, он подарил Козуме эту ночь, первую за много ночей, которая что-то значит.       Первая ночь за полгода, когда Кенма не вспоминал про наркотики. Первая ночь за полгода, когда Кенма не чувствовал себя несчастным. Первая ночь за полгода, когда Кенма не был одинок. Первая ночь за всю жизнь, когда Кенма по-настоящему влюбился.       И кого же он выбрал, чтобы влюбиться? Боже, это самый лучший и одновременно самый худший выбор за всю его жизнь.       Лучшего человека, чем Куроо просто не найти. Он совмещал в себе уверенность и скромность, стать и глупость, бескорыстность и эгоистичность, гордость и смех, смелость и трусость, ум и необдуманные приключения. Всё, что было в Куроо – это противоречия, но он совмещал их так умело, словно художник или скульптор, который создавал произведения искусства из хлама. Вот глупость, казалось бы, куда она может встроиться? Но в сочетании с самыми безумными приключениями, она становится топливом, без которого они не оказались бы здесь, в машине посреди пляжа, в одних трусах. Вот трусость, и, может показаться, что она никого не красит, но стоит примешать к ней скромность, и вот уже получается, что, вместо быстрого перепихона, у них вырисовывается идеальное свидание, про которое можно рассказать друзьям. Вот эгоистичность, казалось бы, что в ней прекрасного, но, если добавить к ней смех, невозможно не влюбиться в человека, который шутит над собственными желаниями. Вот так и получается, что Куроо – самое прекрасное и удивительное существо, которое Кенма когда-либо встречал.       И в то же время нельзя представить человека хуже, чтобы в него влюбиться, потому что всё, что делает Куроо – для секса и не больше. Весь этот смех, все эти разговоры, красивые жесты и места – всё это лишь для того, чтобы залезть к Кенме в трусы и при этом не выглядеть как мудак. И Кенма понимает это, но чем ближе он узнает Куроо, тем отчетливее понимает, что обойтись без этих внезапных свиданий, без этих шуток и одного единственного созвездия на небе, которое для них одних является понятным кодом к слову «секс» − уже невозможно.       Как он сможет обойтись без человека, который является общепринятым описанием слова «искусство»? Когда оно проникает в твою душу, уже невозможно избавиться от него, и хочется написать стихотворение, нарисовать картину, сочинить песню, танцевать до потери пульса, лишь бы запечатлеть этот момент в своей и чужой памяти. Лишь бы все смогли прикоснуться к этому искусству и понять, почему ты пропал на целых полгода, лишь бы провести больше времени с этим человеком.       Для Кенмы не будет этого полугода, когда бы он мог раствориться в личности Куроо. Не будет даже недели. Всё, что у него есть – это ночь, которая длится, пока они не приступят к концу, не придавят горло сказки и не прикончат её, ступив обеими ногами в реальность, где они – просто любовники на одну ночь. Ночь… она так коротка, если подумать. Всего несколько часов, пока солнце не пошлёт свои первые лучи на землю и не разрушит сказку. Кенма знает, что это будет конец для всего человечества, но он правда хочет, чтобы солнце взорвалось и больше никогда не поднималось над горизонтом. Тогда бы эти последние часы жизни он мог провести вместе с Куроо, а дальше будь, что будет, потому что жизнь после этой ночи не будет иметь практического смысла. Впервые в жизни все эти игры, все эти коты, все эти наркотики – всё то, что раньше приносило радость, больше не имеют смысла, потому что Козуме познал настоящее счастье, и оно состоит в том, чтобы просто касаться плеча Куроо, зная, что всё его внимания сосредоточено на нём, на его угловатой фигуре без особенностей.       Неважно, когда именно это закончится, потому что для Кенмы это будет длиться вечно.       Поэтому они продолжают сидеть в машине, закутанные в один плед на двоих, и распивать одну бутылку игристого на двоих. Куроо сидит властно, облокотившись спиной о дверцу машины, поставив одну ногу на пол Винчестера, а вторую подтянув к себе, и он пьёт вино прямо из горла, не отводя своего жадного взгляда от Кенмы. А Козуме сидит, прислонив ноги к груди, и спина его облокачивается о порванное кресло, а сам он изредка ест шоколад. Прямо сейчас он не может оторвать взгляда от Куроо, который рассказывает очередную сумасшедшую историю о том, как они с Бокуто сбегали от полиции; и это одна из тех историй, на которые Кенма качает головой, понимая, что никогда не стал бы пытаться украсть муравьеда из зоопарка, потому что эти животные никогда не казались ему забавными домашними питомцами, как, например, считает Куроо, но он думает, каково бы это было, если бы он был именно тем человеком, которому позвонил Тецуро, чтобы вытащить его из кутузки. Наверное, это было бы приятно, пусть и муторно.       — …И вот так я получил этот шрам на ноге! Перелезая через ограду с муравьедом в руках! — Куроо смеётся и делает новый большой глоток игристого.       — Ты абсолютно сумасшедший, — тоже смеётся, принимая бутылку из рук Тецуро и тоже делая глоток.       — Ты просто не видел того муравьеда. Он того стоил. И вполне мог бы решить проблему с тараканами в доме моей мамы, — пожимает плечами, словно это должно показать, что он всё прекрасно продумал и это не было минутным желанием.       — Муравьеды не едят тараканов, — фыркает, закусывая вино шоколадом.       — Они просто это скрывают, потому что другие муравьеды их за это осуждают. Это дискриминация в мире муравьедов.       — Это ты так решил? — Игриво приподнимает одну бровь.       — Нет. Так Бокуто сказал.       — О, ну Бокуто ведь великий зоолог. Совсем забыл.       — Кто? — Куроо морщится, словно умные слова на вкус как лимон.       — Ой, забей! — Кенма слишком пьян, чтобы объяснять этимологию слова «зоолог».       — Хорошо, — Куроо совершенно безобидно пожимает плечами, даже не заметив издевки во фразе Кенмы. — Расскажи про свои шрамы!       Кенма непонятливо смотрит сначала на Тецуро, а потом на своё тело. Это… странная просьба. Козуме никогда не просил, чтобы Куроо рассказал про свои шрамы. Просто так получилось, что его рассказ совпал с одним из шрамов на его теле. Шрамы – это ведь личное. Они – отображение истории твоей жизни на коже. Они все разные, все носят в себе истории, одна болезненней другой. Кому может быть интересно слушать про твою боль? В такие ночи, которые предназначены на одну ночь, люди обычно рассказывают хорошее, пытаясь показаться лучше, чем они есть на самом деле, а боль… она уродлива и воняет гнилью, словно рана, которая загноилась и стала уродливей, чем обычно. Шрамы – это личное, про что можно рассказать партнёру, с которым прошел огонь и медные трубы, а не тому, с кем планируешь переспать и забыть на следующий же день.       Снова этот Куроо лезет прямо в сердце, а не в трусы. Что-то с ним точно не так, словно он путает верх с низом.       — У меня их совсем немного… — Кенма пытается отнекиваться, но Куроо уверенно перебивает его.       — Расскажи! Мне интересно! — Он использует ногу, чтобы тыкнуть Козуме в бок.       — Ну хорошо, — геймер нехотя стонет эти слова, рассматривая своё тело, думая, с чего бы начать, — вот этот шрам, — он указывает пальцем на лоб, где спрятались два маленьких лунных кратора, — это от ветрянки. Мама говорила не чесаться, но я её не слушал. Вот и получилось, что у меня два шрама на лбу.       Куроо задумчиво кивает, молчаливо ожидая продолжения. Кенма послушно продолжает, хотя совсем этого не хочет:       — Этот шрам, — он выставляет ногу вперёд и указывает на полосу на коленке, — я получил на физкультуре в младшей школе. Не слишком удачно упал.       — Ты не очень-то спортивный, как я посмотрю, — Куроо смеётся, закидывая в рот кусочек шоколада.       — Да, это правда, — Кенма улыбается, вспоминая, как его нормативы в школе всегда были ниже среднего. Теперь это просто забавная история, но тогда она вызвала поток слёз у маленького Козуме, — а этот шрам, — он указывает на пятку с маленьким шрамом на ней, — я получил, когда нечаянно уронил нож для масла, делая бутерброды. Нож оказался очень острым.       Куроо снова задумчиво кивает, забирая бутылку игристого у Кенмы и делая большой глоток.       — А шрамы на руке? Откуда они? Подрался в школе? — Куроо указывает пальцем на руки Козуме.       Тот спешит спрятать полоски на коже от чужих глаз. Эти ночи… он предпочел бы никогда не вспоминать. Это было ужасно, похоже на ад наяву, где черти пожирают тебя живьём, не давая даже двинуться. Эти шрамы он прячет по сей день от всех, надевая одежду с длинным рукавом даже летом, а сегодня… сегодня случился Куроо, который потащил его прямо в ледяную воду и теперь требовал объяснений. Вот это уже точно было личным, чем не поделишься, с кем попало.       Кенма неуверенно трет шрамы, словно они могут исчезнуть, как карандаш на бумаге, но это не так. И он просто должен что-то ответить, поэтому он опускает глаза вниз, теряясь взглядом на полу Винчестера.       — Я сделал это сам, — шепчет, надеясь, что его не услышат, но Куроо всё слышит.       — Мне очень жаль…       — Я не хочу об этом говорить! — Кенма нагло перебивает Тецуро, не решаясь взглянуть на него. Просто смотрит в пол, надеясь, что этот разговор просто пройдёт мимо. — Это было давно. Я больше так не делаю.       — Хорошо. Я понимаю.       Ни черта Куроо не понимает.       Все его шрамы – это забавные истории о том, как он сходил с ума вместе с Бокуто. Одна история веселее и нелепее другой, это всё приключения, которые создают счастливые воспоминания, про которые можно рассказать детям. Шрамы Кенмы – это другое. Это те воспоминания, которые хочется стереть из памяти. Они не весёлые, не счастливые, не смешные. Они ужасные и уродливые, рассказывающие о том, как человек может сломаться, если рядом не будет плеча. И эта история не имеет счастливого конца, потому что, хоть Козуме и выбрался из этого, он сделал это сам. Никого не было рядом, чтобы поплакаться ему в плечо и рассказать, как всё плохо. Не было человека, которому можно рассказать, что его ненавидят в школе, что его родители не понимают его увлечения, а девственность он продал, чтобы получить новую марку. И это было больно, чертовски больно, потому что человеку не было дела до Кенмы и того, как он себя чувствует. Козуме для него был просто куклой, чтобы получить желаемое.       И порезы – это шрамы, которые отображают каждое его плохое решение. Плохое решение в жизни Куроо – это украсть соседскую кошку и покрасить её в небесно-синий, а шрамы – это царапины, которые оставляло бедное животное. Плохое решение в жизни Кенмы – это проституция за наркотики. Разве это хоть сколько-то соотносимо? Потому что каждый порез на теле Козуме – это места, где парни прикасались к нему без его желания, а порезы на теле Куроо – это истории, удивительные и захватывающие. Они не похожи. Они чертовски, ахуительно разные, и если Куроо было так же больно, как Кенме, то это просто означает, что он гораздо сильнее, раз не взялся за бритву.       И самое ужасное в этом то, что Козуме долгое время считал это нормальным. Не порезы, нет, они всегда были ненормальными, но вот продать свою задницу за новую дозу – вот, что было нормальным в его мире. Все так делали, а то, что Кенма ненавидел своё тело после этого – просто побочный эффект, который, как он считал, свойственен всем. Только вот ничто из этого на самом деле не нормально, а значит и сам Козуме Кенма – ненормальный. И как после этого он может хотя бы просто сидеть рядом с Куроо? Тот не сдался даже тогда, когда его отец умер, а геймер… он посчитал себя несчастным просто от того, что сделал сам с собой. И ничто из этого не является нормальным.       Кенма ненавидит то, что наркотики сделали с ним. Ещё больше он ненавидит лишь то, что он сделал сам с собой.       — Прости, я не хотел хамить, — шепчет это, потому что понимает, что сам виноват. Куроо наступил на больную мозоль по незнанию, это не делает его жестоким. Кенме не стоило делать этого с собой, но что уж сейчас об этом думать?       — Нет, тебе не за что извиняться. Мне не стоило задавать такие вопросы. Порезы на руках говорят сами за себя, а я сглупил и был нетактичен. Моя ошибка. Мне очень жаль, что это произошло с тобой, но это не касается меня в любом случае.       «Не касается меня…», как же грустно это звучит. Правда в том, что Кенма очень хочет, чтобы это касалось Куроо, чтобы это его заботило, но это не так. Мир не крутится вокруг Козуме и его желаний, а жаль.       — Где бы ты хотел побывать? — Куроо наклоняет голову в бок, как кот. Большой черный кот, которого отвлекли от игры с клубком.       Кенма хмурится. Опять эти вопросы Тецуро, которые точно выверены, чтобы прорубить дорожку прямо в сердце Козуме, в котором уже сто лет никто не гостил. Кто вообще задает такие вопросы? Эти вопросы, они… личные. О таком не говорят просто так, словно это ничего не значит. О таком не говорят вслух, потому что слова имеют совершенно особенную смысловую нагрузку, которую не способен постичь не тот человек. О таких вещах пишут письма, которые пахнут духами, а в уголке бумажки стоит поцелуй. О таких вещах пишут стихи и песни, которые потом будут пересказывать в барах, стоя на столе. О таких вещах не говорят громко, их рассказывают в полголоса прямо в чужое ухо, переплетя пальцы с самым близким на свете человеком.       В таком случае, как же можно это доверить тому, кого ты уже не увидишь завтра?       Если бы только Кенма знал, что, когда поведает эти тайны, Куроо потратит все силы, чтобы отвезти их обоих следующим летом в это место, если бы Козуме знал, что Тецуро не уйдёт после этого, он бы смело поведал обо всех тайнах. Но дело в том, что завтра Куроо уже не будет здесь, а эти секреты, которыми поделится Козуме, они будут саднить и прожигать душу, потому что Тецуро – первый человек, которому он всё это рассказал. Если бы Куроо не был первым, если бы только Кенма был глуп и наивен и рассказывал бы об этом каждому встречному, это не значило бы ничего, но эти вещи, свои мечты и боль он доверяет кому-то впервые, и, когда делаешь это, хочется быть уверенным, что человек не оставит тебя на обочине.       Поэтому, сколько бы Кенма ни хотел довериться, он решает уберечь своё сердце:       — Я даже толком в Японии не побывал… — стонет эти слова, надеясь, что этого ответа будет достаточно.       Но Куроо неугомонный.       Куроо привык получать то, что хочет.       — Да ладно тебе! А я в ответ расскажу, где сам хочу побывать! — Он опять тычет ногой в бок Козуме.       Кенма тяжело вздыхает.       Очевидно, для Куроо эти вещи значат совсем не много, раз он готов поведать их первому встречному. Очевидно, он рассказывает это всем, с кем собирается трахаться. Но это не меняет сути, как считает сам Козуме – это по-прежнему очень личные вещи, а геймер хочет узнать всё о Куроо, начиная с его любимого цвета и заканчивая местами, где другие люди причиняли ему боль.       Поэтому на эту сделку он согласится.       — Амстердам, — тихо шепчет он.       Куроо в ответ громко смеётся.       — Хочешь попробовать травку?       Кенма тут же краснеет. То, что Куроо так фривольно назвал «травкой», уже давно вышло из сферы интересов Козуме. Слишком слабые наркотики. В Амстердам он хотел, потому что там куча музеев, и красиво, и праздники проходят. Это место было достойно того, чтобы лететь туда полдня.       — Нет, — обиженно бубнит себе это под нос. — Там музеи. Хочу в них побывать.       — Понимаю, — кивает.       — Серьезно? — Кенма хмурится. Куроо не выглядит как человек, который любит музеи.       — Да. Я тоже хочу в музей в Исландии. Там есть кое-что, что интересует меня.       — И что же, интересно? — Кенма до сих пор не верит.       — Музей пенисов, — Куроо многозначительно кивает.       Козуме не может сдержать улыбку, смотря на такого серьезного Куроо.       — Нет, ты точно придурок, — отбирает у Тецуро бутылку игристого и делает маленький глоток, закусывая шоколадом.       — Где ещё хочешь побывать? — Куроо совсем не трогают оскорбления.       — Бразилия, — пожимает плечами. — Там какое-то время был Хината, а я так и не навестил его. Хотел бы посмотреть, где он жил. А ты?       — Испания. Говорят, там крутые пляжи.       — Ага. С кучей народа, — фыркает, возвращая бутылку.       — Люди – это не так плохо, котёнок, — улыбается, закатывая глаза, словно только этого ответа и ожидал, после чего тоже делает глоток, не закусывая. — С ними весело.       Кенма только фыркает в ответ, решая умолчать о том, что весело ему в общем-то только с Хинатой. Даже с Куроо ему не столько весело, сколько тревожно от осознания скорого конца.       — Где ещё ты хочешь побывать? — Козуме решает первым задать этот вопрос, потому что у него самого закончились места для путешествий, кроме самых банальных и неинтересных.       — Париж.       — Серьёзно? — Кенма усмехается. Зря он стеснялся, раз уж сам Куроо раскидывается самыми банальными на свете местами. — Это ведь так пошло.       — Зато там красиво, — пожимает плечами и делает большой глоток.       — Скажи ещё, что сделаешь там предложение.       — Сделаю.       — У Эйфелевой башни?       — Нет, это скучно. У Эйфелевой башни все делают предложения, — закатывает глаза и пару минут молчит, видимо, рассуждая, достоин ли Кенма знать эту информацию. — Я буду умнее: выберу место, где ещё никто и никогда не делал предложения.       — В Лувре? — Кенма издевается.       — Нет, — Куроо полностью игнорирует нападки Козуме. — Мы пойдём гулять и найдём какую-нибудь уединенную улочку рядом с пекарней или, может, книжным магазином, и там я встану на одно колено. Это станет нашим особенным местом, про которое знаем только мы вдвоём.       — Ты до тошноты романтичен, — Кенма злобно щурится.       Он не зол. Он завидует. Козуме хочет быть тем самым человеком, для которого Париж станет особенным местом. Но он останется тем человеком, который просто шарахается от пляжей, вспоминая эту ночь, боясь наткнуться на свадьбу Куроо, куда его не пригласили. Да и с чего бы вдруг его приглашать? Кто он вообще такой, чтобы оказаться на свадьбе Тецуро? Просто его ночной посетитель? Сейчас Кенма четко осознает, что согласился бы стать любовником Куроо, всю оставшуюся жизнь прятаться с ним по отелям и дальним уголкам города, если бы это позволило ему сохранить Тецуро в своей жизни. Козуме не нужно признание, не нужно знакомство с друзьями, не нужен весь Куроо целиком и полностью. Ему нужны лишь редкие встречи раз в неделю (может, чаще, может, реже) и пара часов, которые Тецуро посвящает ему целиком и полностью. Кенме не обязательно быть любовью всей жизни для Куроо, он просто хочет остаться частью его приключений хоть на сколько-то, лишь бы не расставаться на этой грустной ноте.       Ноты… этой ночью их было так много: весёлые, грустные, важные и нет, смелые и трусливые, красивые и уродливые. Но самой важной из этих нот, конечно же, была нота честности. Ещё не было человека, с которым Кенма был так же честен, как с Куроо. Он ни разу не соврал за весь вечер. Это было сложно. Наверное, о некоторых вещах стоило умолчать, но нет, он был честен даже тогда, когда делать этого не было причин. Он говорил правду, уродливую и воняющую гнилью, даже когда она оставляла его почти голым перед человеком, которого он совсем не знает и на которого, казалось бы, он не может положиться. Но каждый раз Тецуро доказывал, что ему можно верить, и вот уже просто не было причин молчать.       В таком случае совершенно логично задаться одним вопросом: как можно не влюбиться в Куроо, когда он всегда так мил, обходителен и аккуратен, зная, когда и что именно нужно сказать, чтобы не обидеть собеседника? Просто никак. В Тецуро невозможно не влюбиться.       И Кенма ненавидит себя за то, в какой заднице он оказался по собственной вине, потому что он готов прыгнуть на гранату, если это спасёт жизнь Куроо, и совершенно не важно, что Тецуро не сделает того же для него, потому что любовь – это далеко не всегда взаимность. Любовь – это не то, что он или она делает для тебя, а то, что ты сам решаешь сделать, а именно – любить, не ожидая чего-то взамен. Любовь – это чувства, которые горят в твоей груди, как огонь, и они, прямо как этот самый огонь, могут как потухнуть, так и разгореться сильнее от действий другого человека, а действия Куроо выверены настолько, что одна его улыбка заставляет искру превратиться в пожар, сжигающий всё на своём пути. Любовь – это далеко не только то, как Тецуро выглядит, но и то, что он говорит и делает, а он, не много не мало, спасает мало знакомого парня от преследователей, а потом везёт его на пляж, чтобы показать море и звёзды, рассказывая при этом вещи, о которых могут знать только близкие друг другу люди.       Если Кенма и знает что-то про любовь, то одну вещь он понял сегодня ночью – в Куроо Тецуро невозможно не влюбиться.       Поэтому Козуме больше не может терпеть. Он больше не может ждать конца вечера, чтобы дойти до самого главного – он придвигается к Куроо, вставая на четвереньки, и легонько целует Тецуро прямо в губы. Промоутер, надо признать, ничего не имеет против – он отставляет бутылку вина в сторону, не отрываясь от поцелуя, и берет лицо Кенмы в свои руки, после чего углубляет поцелуй, делая его более уверенным. Козуме кладёт руку на горячую грудь Куроо, а Тецуро умело проникает языком прямо в рот геймера. Ещё секунда, всего секунда поцелуя, и Кенме кажется, что он вот-вот закончится, потому что эта идиллия не может продолжаться вечно, но вместо этого всё продолжает идти, словно катится по наклонной вниз, в самую пучину из разврата и чувств, из которых Козуме не сможет выбраться по трезвости.       Они влюбляются друг в друга в неподходящее для этого время. Кенма влюбляется в неправильного человека в неправильной момент. Это должно было быть по-другому. Они должны были быть трезвы, они должны были пойти в кафе и говорить о чем-то более простом, что не заставляло бы врываться в сердце и душу без ботинок, открыв дверь с ноги, а только оставляло дымку недосказанности, которую хотелось убрать и посмотреть на человека целиком. Но вместо этого они оказываются в старой машине покойного отца Куроо, где целуются в свете маленького фонарика, который то и дело мигает. Вместо этого руки Тецуро двигаются вниз по телу Козуме, уходя от щек и переходя сначала к спине, которую он нежно поглаживает, а потом и к трусам, под резинку которых лезут умелые пальцы, но не снимают, нет, а только игриво поглаживают, заставляя Кенму дрожать от нетерпения. Вместо этого Козуме тихо стонет прямо в чужие губы, а Куроо самодовольно улыбается в поцелуй, как человек, который полностью владеет ситуацией.       Они влюбляются всего на один момент, на одну ночь, но Кенма совсем не против, потому что хочет ухватить кусочек Куроо здесь и сейчас, зная, что этот мужчина принадлежит ему полностью в тот момент, когда их тела соединятся. И Тецуро, кажется, тоже не имеет ничего против, потому что его длинные пальцы снимают с волос Козуме резинку, которой он подвязал волосы после ночного купания, и волосы падают вниз на плечи, а Куроо с нежностью убирает их за уши, оглядывая лицо своего ночного любовника, и вновь припадает к чужим губам. Их поцелуй на вкус – вино и шоколад. Их тела на ощупь – лёд и пламя. Их запахи сейчас – море и мужской одеколон, горько-кислые, сладко-острые, забавно прекрасные. Их мозги сейчас – кашица из желаний и чувств, которые в этот раз явили собою причудливое сочетание. И нет ничего в этом мире, что заставило бы их сейчас оторваться друг от друга, потому что, даже если бы на землю летела комета, собирающаяся уничтожить всё живое, они хотят, чтобы жизнь закончилась вот так – в соединении двух тел.       Наверное, Кенма просто не знает, где провести границу этой ночи, когда будет правильно поставить точку. Но вы просто должны понять его: иногда пойти на поводу у своего желания – не так плохо, потому что желать чего-то не зазорно, даже если в конце это разобьет тебя на маленькие осколки. Потому что с Куроо всё именно так: его имя хочется иметь в своём списке сексуальных побед, его имя хочется нарисовать в своём блокнотике любовников, где, надо признать, это будет единственным именем, потому что прежде Козуме никогда не запоминал имён своих ночных партнёров. Да, Тецуро просто должен стать новой цифрой в списке Кенмы, и геймер сделает себе тату с этой цифрой прямо под грудью, чтобы запечатлеть на теле момент, когда кто-то впервые стал значить что-то.       Именно поэтому они продолжат играть в эту больную игру, где победит тот, кто до самого конца не будет испытывать чувств (и Кенма, надо признать, уже проиграл). Именно поэтому Козуме сделает несколько движений вперёд и усядется прямо на бедра Куроо, чувствуя под собой внушительную выпуклость. Именно поэтому Тецуро поднимется чуть выше, продолжая страстный поцелуй, а руки свои вновь опустит вниз, поглаживая задницу Кенмы так, что всё внизу живота сжимается, желая наконец слиться в этом танце из двух тел и одного желания на двоих. И если они всё же умрут сегодня, их созвездия окажутся на небе, рассказывая самую страстную из всех историй мира.       Потому что если Кенма и знает что-то про любовь, то одну вещь он понял сегодня ночью – шанс упускать ни за что нельзя, потому что эти поцелуи, эти прикосновения будут сниться ему ночами, и тут важно решить, будут ли это лишь фантазии в его голове или воспоминания того, что и впрямь когда-то произошло. Потому что фантазии никогда не бывают так же сладки, как реальность.       Этой ночью они оказываются высоко в облаках, прямо как те созвездия, о которых Куроо не имеет ни малейшего понятия. Среди звёзд и рядом с луной, они сливаются воедино, пока не полностью, но уже стремятся к этому. Потому что Тецуро прекрасно знает, как заставить Кенму хотеть его. Это всё улыбка Куроо, его слова, его прикосновения, словно мёд, который окутывает целиком, тёплый и нежный, как объятия правильного человека. И Тецуро не может оторваться от Козуме и в то же самое время никак не может молчать: его тихий бас искрится на чужой коже, щекоча и заставляя стонать. А слова Куроо так просты, что в них и впрямь можно поверить: «Ты прекрасен, я хочу тебя, хочу тебя целиком и полностью», шепчет он, когда свет в машине гаснет и вновь включается. И эти слова такие сладкие, что их достаточно, потому что Тецуро говорит то, что должен, а не то, что думает на самом деле.       И Куроо не останавливается, словно кто-то положил кирпич на педаль газа, и теперь они оба несутся прямо в пропасть. Потому что Тецуро переворачивает Кенму, ставит его на четвереньки, стягивая трусы до самых коленей, а сам припадает к его заднице, как голодный зверь, готовый сожрать жертву. Его язык легонько проходится по колечку, от чего изо рта Козуме вырывается испуганный писк. Куроо улыбается прямо в чужую кожу, а потом языком слегка проникает внутрь, смазывая кольцо слюной. И вот тут Кенма уже начинает откровенно стонать, подставляя задницу к ласкам. А Тецуро властный, сильный, уверенный, прямо как в баре: его руки крепко держат чужую задницу, не давая сдвинуться с места, уйти от прикосновений, и на завтра от этого наверняка останутся синяки, но Кенме всё равно, когда его мозг полностью сдался под желаниями сердца.       Куроо не знает, как любить Кенму трезвым, а Кенма не знает, как остановиться.       Потому что всего через пару минут ласк Тецуро уже засовывает пальцы в рот Козуме, чтобы тот намочил их, а потом вводит первый палец в задницу геймера. У того тут же начинают трястись коленки, и он стонет, как подстреленный зверь, только вот подстреленный зверь не хочет ещё одну стрелу себе в сердце, а Кенма желает ещё одного пальца больше, чем чего бы то ни было. Он подставляет свой зад, сам насаживается на палец, пытаясь дать без слов понять, что он готов к большему. А Куроо не спешит, его движения аккуратные и медленные, он не ускоряется слишком сильно, но и не замедляется, желая растянуть удовольствие. Лишь когда Козуме начинает умолять вставить в себя ещё один палец, Тецуро подчиняется и вводит средний палец. Поначалу он аккуратен, но, когда Кенма делает движение задницей назад, насаживаясь самостоятельно, Куроо вдруг теряет контроль и начинает двигать пальцами, как сумасшедший, пытаясь найти правильную точку. Козуме извивается и стонет так громко, что, кажется, ближайшие к пляжу дома могут их слышать, но теперь-то им нет до этого никакого дела.       Когда число пальцев доходит до трёх, Кенма уже не может стесняться: он начинает нагло просить войти в него, обещая быть самым послушным любовником, который потратит все силы, чтобы принести Куроо удовольствие. Неизвестно, работают ли так его обещания, или то, что Тецуро и сам уже не может сдерживаться, но он кладёт Кенму на спину, а сам нависает над ним. Несколько секунд смотрит на Козуме, улыбаясь: эти слёзы, этот высунутый язычок, эта грудь, которая жадно глотает воздух, и слюна, которая течет по подбородку, опускаясь ниже – всё это выдаёт в Кенме предел, которого он достиг от одних только пальцев, и Куроо это несомненно льстит. Он страстно целует Кенму в губы, а потом медленно начинает пробираться вниз дорожкой из поцелуев, уделяя особенное внимания соскам, потому что от прикосновений к ним Козуме стонет громче, находясь на грани от того, чтобы сорвать голос.       Когда Куроо доходит до паха, он уверенным движением окончательно снимает с Кенмы трусы, отбрасывая их куда-то в сторону, и припадает губами к внутренней части бедер. Он целует, посасывает, облизывает, делая всё, чтобы завтра на Кенме остались следы от него. Он позаботился о верхней части тела, оставив свои следы на шее, груди, животе и даже руках, так что оставить бёдра без внимания он просто не может. В то же время его рука поглаживает возбужденный член Козуме, но не берет его полностью, не начинает двигаться вверх-вниз. Нет, он только поглаживает, заставляя просить о большем, и, когда Кенма не выдерживает, и с его губ впервые слетает имя Куроо, он сдаётся.       — Тецуро, пожалуйста! — Кричит Козуме, сжимая руками волосы промоутера, пытаясь насильно оттянуть его от своих бёдер.       — Как пожелаешь, котёнок, — шепчет, последний раз облизывая красно-синие кружочки на чужой коже.       Куроо тянется к своим брюкам, которые висят на переднем сидении, высыхая от воды, и находит в кармане презерватив и смазку. Он быстро, стягивает с себя трусы, взамен натягивает резинку на себя, смазывает сверху холодной жижицей и, приставив член к проходу Кенмы, склоняется над крошечным телом геймера. Тот тут же обхватывает руками шею любовника, ёрзая задницей для того, чтобы удобнее устроиться перед самым главным. Тецуро, тем не менее, не изменяя себе, продолжает играться. Он проходится членом по всей задницей Козуме, чувствуя, как сразу всё тело Козуме пульсирует, отдаваясь битами в машине. Куроо улыбается, довольный собой, и продолжает шептать на ухо Кенмы вопросы, спрашивая, готов ли тот к сексу. Козуме продолжает кивать, повторяя имя Тецуро как сумасшедший. Куроо сдаётся и входит только головкой в задницу Кенмы. Тот тут же кричит, стонет и скулит, как щенок. На его глазах выступают слёзы, и он жадно глотает воздух ртом, умоляя продолжить, не останавливаться, а сделать это полностью. Тецуро усмехается, и шепчет следующее прямо на ухо Козуме своим томным голосом:       — Когда я войду в тебя полностью, ты будешь орать так громко, что все стёкла здесь просто полопаются.       И тут же исполняет обещанное, входя всей длиной разом, но не даёт Кенме кричать, затыкая его рот поцелуем. Геймер стонет прямо в чужие губы. Секунду они находятся в таком положении, привыкая друг к другу, но потом Куроо начинает двигаться. Сначала медленно, пытаясь найти место, где Козуме будет приятнее всего, а потом двигается уже исключительно под этим углом, ускоряясь и сам пытаясь не рычать от удовольствия. Вместе это походит на очень странный союз: Кенма извивается, пытаясь подставить своё тело под ласки, а его руки переходят с плеч на спину и начинают царапать кожу Куроо от удовольствия, которое он не в силах держать в себе; а Тецуро рычит, как дикий зверь, и неустанно повторяет комплименты, слишком пошлые и грязные, чтобы переносить их на бумагу. Он вдалбливается в Козуме с таким упорством, словно от этого зависит его жизнь. Если первое время он пытался быть аккуратнее, пытался быть нежным и послушным, то через пару минут, когда он понял, что Кенма вовсе не цветочек, о котором нужно заботиться, он стал жестче, грубее, более жадным, словно кто-то пытается забрать у него геймера. Забавно в этом лишь то, что сам Козуме никогда бы не ушёл от Куроо ни в этот момент, ни в любой другой.       Проходит некоторое время прежде, чем Кенма решает, что не может больше получать удовольствие, не отдавая ничего взамен: он слегка толкает Куроо назад, заставляя его упасть на спину, а сам осёдлывает его сверху. Требуется пара минут, чтобы он вошёл во вкус, но это не длится слишком долго, и вот Козуме уже находит правильно положение, при котором Куроо с трудом сдерживается, чтобы не начать стонать так же нагло, как это делал геймер, и Кенма хватается за это положение. Он выгибает спину и держится руками за потолок машины, всем телом поднимаясь, а потом падая на Тецуро. Тот властно держит руками бёдра геймера и помогает ему подниматься и опускаться, словно наездник на лошади. Куроо смотрит на всё это, и у него перехватывает дыхание. Он жадно пожирает глазами Кенму, словно хочет не просто запечатлеть этот образ в памяти, но и забрать его полностью себе, чтобы Козуме больше никогда не вздумал быть таким с кем-то другим.       И Тецуро не удерживается. Он тихо шепчет:       — Ты такой, блять, сексуальный, — даже закусывает губу, когда говорит это.       Кенма слегка краснеет, но решает просто проигнорировать это и продолжает прыгать (чуть-чуть активнее, чем прежде). Куроо от удовольствия закатывает глаза к потолку, а Козуме любуется тем видом, что у него есть сверху: накаченное тело Тецуро, его руки, жадно сжимающие чужие костлявые бёдра, волосы, которые Куроо специально откинул назад, чтобы видеть Кенму полностью, и глаза, горящие той искоркой, которую Козуме не видел прежде. Эта искорка, она другая, пошлая и грязная, но такая, которую Кенма хотел бы видеть чаще. Он хотел бы, чтобы Куроо смотрел на него так в любое время дня: в магазине, когда Козуме наклоняется к нижней полке, утром, когда геймер готовит в одной футболке (желательно, в футболке Тецуро), или вечером, когда Кенма принимает душ, а Куроо стоит рядом и чистит зубы. Вот, когда он хочет видеть эту искорку – всегда. И он исполнит своё желание, чего бы ему это не стоило.       Кенма кончает первым: его сперма изливается прямо на Тецуро, и колечко опасливо сжимается. От этого Куроо начинает рычать, сильнее впиваясь пальцами в бёдра Козуме, и просит, молит не останавливаться. Геймер слушается, продолжая двигаться, и всего через пару секунд чувствует, как внутри разливается тепло прямо в резинку. Сразу после этого он испускает последний стон и падает прямо на грудь Куроо, тяжело дыша. Тецуро ухитряется снять с себя резинку, не потревожив при этом Кенму, и выкидывает её куда-то в сторону, прямо к почти что пустой бутылке игристого. После чего аккуратно достаёт плед, который они в процессе скинули куда-то вниз, и укрывает им обоих.       — Спасибо, — шепчет Тецуро, медленно перебирая до сих пор мокрые волосы Козуме.       Это последнее, что Кенма слышит, прежде чем провалиться в благодатный сон.       Первое, что Кенма понимает, когда просыпается, это то, что кто-то трогает его голову. А, если быть точнее, перебирает его волосы, нежно поглаживая кожу. Козуме, если честно, слишком устал, чтобы сразу проснуться, поэтому решает полностью проигнорировать эту странность и вновь провалиться в сон. Проходит около десяти минут прежде, чем он понимает, что в этом нет ничего нормального. Прямо сейчас он должен находиться в доме своих родителей, которые к этому времени оба ушли на работы, а значит трогать его голову просто некому, кроме как очень странному в своих пристрастиях маньяку (из его головы полностью вылетает день недели и события прошлой ночи). Что ещё более странно, Кенма ясно понимает, что лежит вовсе не в своей кровати и даже не на диване или перине в доме своего лучшего друга, а лежит он на ком-то (очень теплом и нежном, надо признать).       Козуме усиленно пытается воссоздать события прошлой ночи, но единственное, что он помнит – это бар, в который они пошли вместе с Хинатой, а ещё загадочную поездку на машине, но с кем Кенма не может вспомнить, сколько ни пытается. Остаётся сделать вполне логичное заключение: он решил по-быстрому с кем-то переспать, но так перепил, что забыл уйти и так и уснул. Это не хорошо. Козуме никогда не остаётся ни у кого ночевать, потому что человек может решить, словно у них двоих что-то может получиться. Это не так. Всё, что Кенме нужно – это быстрый перепихон, чтобы почувствовать себя желанным и, возможно, бутылка воды от головной боли.       Ох, ну и влип же он. Теперь придётся как-то из этого выбираться.       Первое, что Кенма делает – это усиленно изображает, что проснулся только что: он расставляет руки в разные стороны, пытаясь отодвинуть лицо незнакомца подальше от себя, и сильно зевает, после чего открывает глаза, чтобы увидеть лицо случайного любовника и хотя бы попытаться вспомнить его имя. Но, когда он видит золотые глаза, прелестную улыбку и смольно-черные волосы, воспоминания ударяют по голове. Он вспоминает сразу всё: фанатов, пальто, Винчестера, пляж, Кассиопею, купание в звёздах, игристое, шоколад, шрамы, секс и, что гораздо важнее, разговоры. Очень много разговоров.       Перед ним находится никто иной, как Куроо Тецуро.       Кенма продолжает лежать на груди промоутера прямо в том же положении, в котором уснул, только вот на его плечах лежит плед, которым, очевидно, их обоих укрыл Куроо ночью. И Тецуро… ух, он выглядит так хорошо, хотя это утро, у него должно быть похмелье и вообще это незаконно выглядеть так хорошо по утрам. Но он выглядит не просто хорошо, он выглядит прекрасно: под его глазами нет черных кругов, в его глазах играют счастливые искорки, его волосы сохранили свою удивительную форму, словно он проснулся заранее и успел причесаться, и его зубы идеально белые, а изо рта совсем нет запаха перегара. Он смотрит на Кенму с такой заботой и нежностью, тепло улыбаясь, и продолжает как ни в чем ни бывало перебирать прядки на чужой голове. А Козуме краснеет. Как он мог забыть про это? С таким же успехом он может просто выкинуть своих родителей из памяти, потому что начинает забывать самые важные вещи в жизни! Это просто ужасно, но, смотря на Куроо, Кенма не может думать ни о чем другом, кроме как желании поцеловать его.       Хорошо, что Тецуро делает это за него.       — Проснулся наконец, — целует Кенму прямо в нос, улыбаясь, а потом смотрит на свои часы, — уже почти час дня. Хорошо, что сегодня суббота, иначе мне пришлось бы будить тебя, а мне совсем не хотелось этого делать. Ты похож на котёнка ещё больше, когда спишь.       Кенма краснеет, не зная, что на это ответить, и придумывает первое, что приходит в голову, чтобы перевести тему:       — Твои часы работают?       — Не очень-то хорошо, — слегка трясёт их, видимо, пытаясь привести в чувства технику. — Придётся в починку отдавать после вчерашней ванной.       Кенма закатывает глаза.       — Я же говорил, что это плохая идея.       Куроо хочет что-то ответить, но они оба вдруг слышат смешки прямо рядом с собой. Козуме оглядывается вокруг и вдруг вспоминает, что они полностью голые, накрытые лишь одним пледом, находятся на парковке к пляжу в середине субботнего дня. Мимо проходят люди, а конкретно, две девушки, которые уходят, смеясь в кулак. Кенма тут же подпрыгивает со своего места и, укрываясь пледом, оставляя Куроо совсем без защиты, начинает усиленно искать свою одежду. Найти трусы в том бардаке, что они устроили вчера, даётся ему труднее всего, но он всё же делает это и, паникуя, натягивает нижнее бельё на себя. Куроо в это время даже не думает пошевелиться и продолжает лежать, властным взглядом оглядывая Козуме.       — Куда хочешь пойти позавтракать? — Тецуро игриво закидывает руки за голову. — Я знаю хороший ресторанчик тут неподалёку. Да и я уже больше не пьяный, так что дорога будет в разы безопаснее.       — Для начала я хочу одеться и выпить обезболивающее, — злобно бубнит это себе под нос, успешно натягивая до сих пор мокрые штаны на ноги.       — Согласен. Заедем перед рестораном в аптеку.       Телефон в кармане Кенмы жужжит, он стремительно достаёт его и видит 27 пропущенных от матери.       — Черт, — шепчет себе под нос. — Надо ещё матери позвонить.       — Сделаешь это, когда закажем еду. Я чертовски проголодался.       — Послушай, ты тупой или просто странный?! — Кенма резко поворачивается на Куроо, до сих пор не надев на себя толстовку. Надо признать, это порядком отвлекает Тецуро от слов геймера. — Какой ещё завтрак?! Мы что, влюблённые какие-то?!       — А разве не так? — Куроо противно улыбается в ответ, но Кенма ничего не отвечает, и на лице промоутера проглядывает осознание. Его глаза в секунду теряют все искорки, и он кажется очень обиженным. — Неужели ты думал, что я один из тех парней, которые ищут секса на одну ночь?!       Кенма пристыженно закусывает губу. Вообще-то он так и думал. А ещё он сам был одним из таких парней сколько себя помнит. Но приходится соврать, чтобы не обидеть Куроо.       — Просто только с такими я прежде и встречался, — надо признать, это не такая уж ложь. Именно так к нему и относились все парни прежде – как к кукле на одну ночь.       — Что ж, я не такой! — Куроо обижено скрещивает руки и отворачивается к окну.       Кенма испуганно сидит, не зная, что он должен делать. Такого исхода он никак не ожидал. Рад ли он? Конечно! Озадачен ли он? Сильнее, чем рад, если честно.       — Ну прости меня, — Козуме пододвигается к Тецуро и нежно целует того в щеку. — Я буду невероятно рад позавтракать с тобой, если ты разрешишь мне перед эти позвонить матери.       Куроо злобно щурит глаза, но в итоге сдаётся.       — Ладно. Успеешь, пока я одеваюсь?       — Да! Мы только парой слов перекинемся, и я тут же вернусь! — Кенма не удерживается от искушения и вновь целует Куроо, правда теперь уже в губы.       Тецуро на это улыбается, как дурак.