кофе, выпечка и призраки

День стоял погожий. Для Мин Юнги, владельца самой непримечательной кофеенки на углу самой непримечательной улицы самого непримечательного района, погожие дни были невыгодны. Сейчас, в середине октября, когда из-за туч показывалось солнце, а термометр показывал больше пятнадцати по цельсию, основной контингент посетителей кофеен располагался в каких-нибудь крупных сетевых заведениях вроде «Старбакса» или «Холлис». Ну, знаете, чтобы сделать эстетичные фото с разукрашенными стенами на заднем плане и идеальным стаканом айс-американо и таким же идеальным кусочком чизкейка — на переднем. Другое дело — дождливые дни. Промозглые, когда пар идет изо рта, а неусмотрительно надетые кроссовки хлюпают сыростью. Тогда посетители не гоняются за идеально нарезанным чизкейком и красивым интерьером: единственное, что им требуется — это немного тепла и немного горячего шоколада. Тогда любая кофейня на пути кажется достаточно привлекательной, чтобы скоротать в ней пару часов перед работой или деловой встречей. Даже такая среднестатистическая кофейня, как кофейня Мин Юнги. День стоял погожий. В погожие дни в кофейню Юнги не заглядывали офисные трудяги, мамочки, решившие пропустить кружечку латте за разговором, или подростки, ищущие идеальный фон для фотографии. В погожие дни к нему наведывались, чтобы он помог связаться с мертвыми. Кофейню Юнги унаследовал от своей тетушки. Тетушка, будь земля ей пухом, давала ему работу в школьные годы — он приходил после учебы и на выходных, убирался за стойкой, учился варить кофе, помогал украшать витрину, и так далее, и так далее. Взамен он получал десять тысяч вон в день, знания о том, чем отличается робуста от арабики, а еще лекции о том, как сетевики душат малый бизнес. Юнги нравилось. Поэтому, когда после смерти тетушки встал вопрос о том, чтобы продать кофейню или арендовать помещение, Юнги бросил ненавистную ему юриспруденцию и огорошил семью тем, что будет заниматься ей сам. Звенят колокольчики на входной двери, и Юнги, встрепенувшись, оборачивается с искренней улыбкой. Неужели? Первая посетительница за день — или она зашла спросить, где находится оптика (через дорогу) или делают ли они ксерокопии (нет)? — Доброе утро! — улыбается он. — Вы очень удачно зашли, у нас как раз лимонные тарталетки с пылу с жару… Посетительница не смотрит на тарталетки, выставленные под стеклом: вместо этого она смотрит на него. Юнги, немного струхнув, уже ожидает: «Мин Юнги-ши, верно? мне порекомендовал вас тот-то, вы поможете мне связаться с тем-то?», но девушка, окинув его взглядом с головы до ног, все же смотрит на меню и спрашивает: — Тарталетки? Звучит чудесно. Свой дар Юнги унаследовал… от какого-то там прадедушки в неизвестно котором колене. Тетя рассказывала ему об этом холодными зимними вечерами после закрытия кофейни: только она говорила с ним об этом открыто, потому что родители заводить такие беседы боялись. Она рассказывала, что прадедушка в неизвестно котором колене был вхож в мир мертвых, в котором мог разговаривать с почившими так, словно они все еще были живы. Она рассказывала, что он помогал людям, у которых оставались к мертвым вопросы — может, именно из-за этого Юнги сначала пошел на юриста. Ну, понимаете, попросить жертву дать наводку и всякое такое, но эта идея ему быстро разонравилась. Вместо этого он решил стать кем-то типа медиума. Такого, которого легко прозвать шарлатаном. Такого, которым бы не заинтересовались всякие важные люди. Когда тетушку погубила разорвавшаяся аневризма, Юнги навестил ее там — в мире теней, спящую и отдыхающую от мирской суеты. Тетушка сказала: «Мин Юнги, маленький ты засранец, дай мне поспать». Дзынь! На лицо Юнги снова наползает непроизвольная улыбка, когда он оборачивается к двери, отвлекаясь от натирания стаканов. — Доброе утро! — Ой, как хорошо пахнет, — бормочет посетитель. — Это лимоны? — Лимонные тарталетки, — объясняет Юнги гордо, указывая на витрину с выставленными за ними десертами. — Только из печи. Посетителю на вид лет двадцать, может, чуть больше; несмотря на приветливую солнечность на улице, он укутан в большой клетчатый шарф и прячет руки в карманах. Его рассеяный взгляд падает то на выставленные в качестве украшения тыковки, то на висящее над стойкой меню, то на манящие сочной начинкой тарталетки. — Мне, пожалуйста, карамельный макиато. С дополнительными сливками и ореховым сиропом. И одну тарталетку, если можно. — Отлично, — сияет Юнги. Отчасти от того, что рад, что эти маленькие кулинарные шедевры попробуют еще свежими, а отчасти от того, что слишком уж юноша бледный: улыбка от незнакомца ему, наверное, не помешает. — Вам с собой или здесь? Парень еще раз оглядывается. — Здесь. — А потом, придвинувшись к стойке чуть ближе, шепчет: — Вы случайно не знаете, где я могу найти Мин Юнги? О. Ну вот. Юнги стоит больших сил не отпустить с лица улыбку. Нет, в принципе, он довольно сознательно поддерживал слухи о том, что где-то в кофейне на окраине города обитает почти-что медиум, но с другой стороны ему больше нравилось быть владельцем кофейни, чем медиумом. Ему хотелось поднимать людям настроение чашкой хорошо сваренного кофе, а не доводить их до слез новостями о том, что кто-то кому-то изменил, кто-то кому-то неродной отец, а кто-то погиб совсем не по случайности. — Здесь, — говорит он, неловко улыбаясь. — Это я. — Оу? — Парень, слегка нахмурившись, окидывает взглядом его теплый свитер и коричневый фартук с нарисованной на нем кофейной кружкой. — Извините, я просто… просто представлял вас немного не так… Юнги вскидывает бровь. — А как? В черном балахоне, с хрустальным шаром в руках и в окружении драматичных клубов дыма? Юноша сконфуженно улыбается. — Ну… да? — Извините, что разочаровал, — вздыхает Юнги. — Можете присаживаться, я пока приготовлю кофе и принесу свой хрустальный шар… Юнги всегда казалось, что ему выпал какой-то совсем бесполезный дар. Нет бы обладать даром предвидения, чтобы знать, когда стоит вывести деньги из криптовалюты. Или там помогать находить пропавших людей. А мертвые — они на то и мертвые, тут уже ничего не воротишь и ничем не поможешь. Дар Юнги — доводить людей до слез. За их же деньги и по их же желанию. Заставлять этого и так несчастного парнишку плакать ему ну совсем не хочется. Юнги ставит на поднос чашку макиато, источающую нежный запах лесного ореха, блюдце с еще теплой тарталеткой, а потом достает из-под стойки метроном и направляется к столику, за которым расположился его клиент. — А это что? — спрашивает парень, указывая подбородком на метроном. К тарталетке он не притрагивается, а кружку с кофе притягивает к себе, оборачивая вокруг нее пальцы. — Мой хрустальный шар, — вздыхает Юнги. Он садится на стул напротив и ставит метроном перед собой. — Мне нужно узнать ваше имя, имя того, с кем вам нужно связаться, и ваш вопрос. — Пак Чимин, — торопливо отвечает тот. — Мне нужно связаться с Им Юнсоном. И вопрос… Он сглатывает. Опускает глаза. Юнги наблюдает за ним, чуть нахмурившись; обычно его клиенты четко знали, что им нужно от мертвых, потому что никому не хотелось просто передать привет за такие деньги. — Вопрос? — напоминает Юнги. — Вы можете обрисовать мне ситуацию, я помогу его сформулировать. — Я… м-м… — Губы Пак Чимина кривятся, пока он рассматривает незамысловатый узор из карамельного сиропа на молочной пенке. — Я просто хотел узнать… зачем он это сделал… — Сделал что?.. Хорошо, можете не отвечать. — Юнги трет лоб. — Слушайте, Чимин-ши. Я не в том положении, чтобы вас поучать, но подумайте вот о чем: если вы узнаете ответ, это принесет вам пользу? Заставит вас чувствовать себя лучше? — Да. Никогда еще Юнги не слышал «да» столь похожего на «нет». — Я сочувствую вашей утрате, но все же ничего уже не вернешь. Некоторые вещи живым лучше не знать. Чимин откидывается на спинку стула и смотрит на потолок, как будто силясь удержать набежавшие на глаза слезы. Он яростно ерошит волосы, делает глубокий-глубокий вдох и отвечает сипловатым голосом: — Мы просто… мы встречались, понимаете? Несколько лет встречались. И он… он был музыкантом, публичной вроде как личностью, но постоянно хотел все это бросить. А я… — Он делает еще один глубокий вдох и тянется за салфеткой. — А я на него наседал. Типа: это же твоя мечта. Потерпи еще немного, и все наладится. Не отказывайся от своего будущего. И я подозревал, что с ним не все в порядке, но просто… не успел. Понял все слишком поздно, когда мне сообщили о том, что его прибило к берегу. Юнги не сводит с него глаз. — Вы хотите услышать, что в его смерти не было вашей вины? — Нет. Никогда еще Юнги не слышал «нет» столь похожего на «да». — Мертвые жестоки, Чимин-ши. Ему нечего терять, и его с вами больше ничего не связывает. Он не станет церемониться, чтобы пожалеть ваши чувства. — Юнги-ши, — качает головой Чимин. — Я заплачу вам за это. Отлично завуалированное «заткнись и выполняй свою работу». Юнги невесело усмехается, поддевает пальцем маятник метронома и внимательно вглядывается в ритмично покачивающийся грузик. Что там говорят, клиент всегда прав? Тик. Тик. Тик. Вправо-влево. Вправо-влево. Вправо-влево. Юнги старается не моргать, пока края его зрения, сфокусированного на маятнике метронома, не начинают темнеть и расплываться. Тик. Тик. Тик. Вместе с темнотой наплывает и мягкая, душная теплота — не такая теплота, как в его уютной кофейне, напоенная запахом выпечки и свежего кофе, а немного затхлая, как в старом погребе. Тик. Тик. Тик. Маятник растворяется в темноте полностью. Юнги оглядывается, пытаясь проморгаться и не вдыхать этот спертый теплый воздух; когда роговицу перестает щипать от сухости, а глаза привыкают к темноте, такой же мягкой и душной, он наконец разбирает вокруг себя зыбкие серые тени. Мертвые. Или, как он предпочитал называть их, спящие. Как-то даже успокаивало, что после смерти он тоже попадет в этот сад бескрайней черноты, сонный и безмятежный, и присоединится к этим спящим душам в качестве еще одного деревца, высаженного в ровный ряд. Им тут спокойно. Их серые, размытые лица, подрагивающие, как горячий воздух над газовой горелкой, выражают такое вселенское спокойствие, что Юнги временами испытывал огромное желание остаться тут навсегда. Это, правда, было не его собственное желание — мир мертвых так манил его присоединиться. Юнги выдыхает. Не сейчас. Не сегодня. И, он надеется, не в ближайшее время: он тут за делом. Искать определенные души в этой бескрайней сонной долине было не так и сложно: когда у него было имя, когда он сидел перед человеком, который хранил это имя и связанные с ним воспоминания, у него получалось выйти на душу очень быстро. Он знал, куда идти, и знал, как распознать эту душу среди миллиардов других. Но в этот раз… в этот раз что-то было не так. И если все те разы до этого он словно шел по внутреннему компасу, то сейчас стрелки компаса будто размагнитились и показывали куда попало. Да никуда, в общем-то, и не показывали вовсе. Задерживаться в мире мертвых — очень опасная затея. Юнги проверил это на своей шкуре, когда в начальной школе захотел найти Тупака и узнать, кто же его убил. Он блуждал по долине очень долго, не зная, куда идти — а все потому, что тогда понятия не имел, что имя при рождении у Тупака было совсем другое. Тогда мама разбудила его спустя час, уснувшего крепким сном перед циферблатом старых дедушкиных часов, и устроила ему такую взбучку, какой он за всю свою жизнь не испытывал. Юнги предпочитал не думать о том, что бы случилось, если бы она его не разбудила. Десять минут — вот его лимит. Оптимальное время, чтобы он потом остаток дня не чувствовал себя, как не до конца застывшее желе. Он бродит, бродит и бродит. Может, вернуться? Уточнить, не менял ли этот Юнсон имя? Душа, на которую Юнги вдруг натыкается, кажется ему важной, особенной, отличающейся; это женщина средних лет, приятные черты лица сложены в выражение умиротворения, зыбкие и подрагивающие. Кто это? Она как-то связана с Юнсоном? — Извините, — шепчет он тихо. — Извините, вы как-то знаете Им Юнсона? Душа хмурится, серые губы капризно изгибаются, и она пытается от него отвернуться, как будто переворачиваясь в постели. Юнги обходит ее, осторожно касается ее плеча (на ощупь как вата или комок пыли) и пытается еще раз. — Госпожа, вы знаете Им Юнсона? Это ваш сын? — Юнсон-и? — бормочет она, не открывая глаз. Мертвые никогда не открывают глаза. Юнги кажется, это к лучшему. — Да, да, госпожа. Вы видели его? Он тут? — Тут? Юнсон-и? Что-то случилось? — Она беспокойно хмурится, и ее черты идут рябью. Юнги смотрит на нее озадаченно. Обычно мертвые всегда в курсе, если родственники к ним присоединяются. — Вы не видели его? — Нет… нет… Юнсона тут нет… Юнги отходит на шаг. Потом еще на один, случайно натыкаясь на недовольно забормотавшую душу, и пытается понять, что ему с этой информацией делать. Усилием воли он пытается вернуться к метроному — тик, тик, тик, сначала глуше, затем все яснее, яснее и яснее. Чернота растворяется от центра к периферии, и он снова видит метроном и застывшее перед ним напряженное лицо Пак Чимина. Юнги делает резкий судорожный вдох, выпуская затхлый воздух из легких и заменяя его оглушительным запахом кофе. Он цепляется за кромку стола, пытаясь отдышаться и привыкнуть к яркому свету, пока Чимин, бледный, как полотно, смотрит на него со страхом на лице. Посетительница уже ушла, так что никого, кроме Чимина, Юнги не напугал. — Ну? — шепчет Чимин. — Как? Юнги пальцем останавливает маятник метронома и трет пальцами лоб. Голова кружится так, что больше всего хочется сползти со стула и просто разлечься на полу. Полы он хорошо моет, кстати. Идея перспективная. — Что случилось с матерью Юнсона? — Эм-м… — Чимин звучит совершенно сбитым с толку. — Она погибла, когда он был в средней школе. Несчастный случай. А что такое? Он это вам сказал? — Нет. — Господи, как же кружится голова. — Нет, я встретил ее там. — А Юнсона? Вы поговорили с ним? — Его там не было. Тишина. Слышно только шум машин с улицы и приглушенный гомон прохожих. — Что? — Юнсона там не было. Значит, он жив. Щелк! Включается бойлер, подогревающий успевшую остыть воду. — Быть не может. Вы ошибаетесь. — Его там не было. Я говорил с его матерью, она бы точно узнала, что ее сын к ней присоединился. — Н-нет, вы… Я вам не верю. Это неправда. Юнги силой воли заставляет себя открыть глаза и посмотреть на него. Перед глазами все так и плывет: судя по всему, он превысил свой лимит в десять минут. Придется закрыть кофейню на какое-то время, чтобы он успел прийти в себя. — Вы видели его тело? — Нет, но… — Вы можете точно утверждать, что он мертв? — Я был на его похоронах! Да, он был в закрытом гробу, но все потому что он утонул, и… сказали, что на его тело лучше не смотреть, но это можно понять! От запаха карамели и лесных орехов Юнги начинает подташнивать. — Мне жаль. Вы сказали, что он хотел бросить публичную жизнь, так? — Но… О боже. — Чимин вскакивает на ноги. — Боже мой. Я должен найти его. Юнги в последний момент успевает ухватить его за рукав пальто. — Чимин-ши, вам действительно это нужно? Чимин смотрит на него полными слез глазами, выдергивает руку и вылетает из кофейни. Звенят колокольчики на двери. Юнги роняет голову на стол. *** День стоял дождливый. Юнги, если честно, обожал дни пасмурные, дождливые, промозглые: даже не из-за того, что его обычно почти пустая кофеенка наполнялась людьми, а в кассу наконец шли деньги. В такие дни клиентов он обычно не принимал. Понятное дело, конечно: он в этой кофейне и владелец, и менеджер, и бариста, и официант, и уборщик, так что пока идет наплыв посетителей, он просто физически не сможет стать еще и медиумом. Ну а что посетители подумают, когда увидят его в трансе, немигающим взглядом уставившегося в метроном? В общем, в этот день бизнес шел хорошо. Дело как раз подходило к Хэллоуину, так что посетителям очень уж понравились декорации в виде фонарей Джека (Юнги самолично вырезал тыковки, несколько раз поранившись при этом), проволочных паучков и тряпичных привидений. Юнги даже позволил себе поиронизировать и написал мелом на доске у входа: «кофе, выпечка и призраки». Ему нравилось думать о своей кофейне в таком ключе. Если бы он рекламировал свои сверхъестественные услуги, то обязательно написал бы что-нибудь вроде «акция: купи большой кофе и услугу беседы с мертвыми, и получи кусочек тыквенного пирога в подарок». День стоял дождливый, время шло к вечеру, и когда Юнги на очередной перезвон колокольчиков на дверью вскинул голову (какой-то Павловский рефлекс уже, ей богу), то заметил нерешительно замявшегося у входа Пак Чимина. Того самого, который сбежал неделю назад. — Добрый вечер, — говорит Чимин, подходя к стойке. На нем все тот же большой клетчатый шарф и черное пальто. Он указывает большим пальцем себе за плечо, на вход, и неловко улыбается: — забавно получилось. Юнги забывает поздороваться. — Что? — Ну, доска перед входом. Про «кофе, выпечку и призраков». — Оу. — Юнги чешет затылок. — Спасибо. Знаете, извините, но на данный момент я клиентов не принимаю. Сами видите, сколько посетителей. Чимин вскидывает ладони. — О, нет-нет, я не за этим! Я… На самом деле, я хотел извиниться. Тем более, я ушел, не заплатив. Юнги пожимает плечами. Сейчас Чимин выглядит гораздо лучше, чем ту неделю назад — не такой бледный, не такой нервозный, не такой… отчаянный до каждого слова, которое Юнги может передать с того света. — Ничего. Я понимаю. — Сколько я вам должен? Юнги снова чешет в затылке. Прейскуранта для своих услуг он не давал — ему казалось, что будет справедливо запросить ту цену, которую клиент готов заплатить сам. — Нисколько. Я ведь не нашел того человека, с которым вы попросили меня связаться. — Да, но все же, — настаивает Чимин. — Вы потратили свою энергию, или как у вас это работает… Не ваша вина, что у вас не получилось его найти. — Бросьте, — отмахивается Юнги. — Все в порядке. Я беру деньги только за результат. Чимин опускает глаза и теребит в пальцах бахрому шарфа. — Хотя бы за кофе… — Вы к нему даже не притронулись, — улыбается Юнги. — Но вы все же… — Беру деньги только за результат, помните? Чимин-ши, все и правда в порядке. Не волнуйтесь по этому поводу. Чимин еще немного крутит в пальцах свой шарф, а потом поднимает на Юнги глаза и робко улыбается. Хорошенький он все-таки — улыбка ему очень идет. — Спасибо. И извините, что я так среагировал. Нужно было головой думать. Юнги улыбается в ответ и пожимает плечами. *** На следующий день, прохладным пасмурным утром, Чимин приходит снова. Черное пальто, клетчатый шарф, разрозовевшиеся от холода щеки и ярко-желтое пятно букета цветов в руках. Юнги невольно улыбается, выходя из-за стойки и опираясь о нее бедром. — Снова здравствуйте? — Здравствуйте. — Чимин сконфуженно улыбается. — Я подумал, что все же должен вас отблагодарить. Сначала хотел принести что-нибудь из выпечки, но потом вспомнил, что этого добра у вас и так хватает… Так что вот! Надеюсь, у вас нет аллергии. Он протягивает ему букет солнечно-желтых гербер, все так же неловко улыбаясь. — Ого! Спасибо вам огромное. Погодите-ка, я сейчас подыщу вазу… Ваза находится в кабинете: она стояла там еще с тех пор, как этим кабинетом владела тетя (у Юнги как-то рука не поднималась выкинуть), и красовалась букетом пыльноватых искусственных тюльпанов (которые хотелось выкинуть чуть сильнее, но тоже рука не поднималась). А теперь, когда появился повод, Юнги радостно вытряхивает тюльпаны в урну, споласкивает вазу и наполняет ее чистой водой. Герберы смотрятся в ней чудесно. Пышные яркие лепестки оттягивают взгляд от безвкусной вазы, но Юнги все равно напоминает себе зайти после работы в какой-нибудь магазин домашней утвари, чтобы купить что-нибудь получше… — Желтые цветы — символ предательства, кстати, — роняет Юнги буднично, выставляя вазу на стойку. — Я не думал о предательстве. Мне показалось, что желтый хорошо подойдет к интерьеру. Ну, понимаете, Хэллоуин и все дела… Тем более, в такую погоду не хватает яркости. — Спасибо. — Юнги улыбается, поправляя выбившийся из букета цветок. — Как насчет кофе? Может, с фисташковым пирожным? Свежее не бывает. — На самом деле, я просто хотел заскочить. Не хотелось бы вас отвлекать. Юнги, уже шагнувший к кофемашине, оборачивается к нему и демонстративно обводит взглядом пустой зал. — От чего? Чимин-ши, если вы никуда не торопитесь, то я настойчиво советую вам отведать фисташковых пирожных и горячего кофе. Тем более, погода сейчас такая… Погода за окнами, украшенными наклейками в форме ведьмочек и пауков, ровно такая, какую можно ожидать от середины октября. Ночью прошел дождь, так что на улице до сих пор сыро и слякотно, а небо над городом окрасилось в такой депрессивный серый, что без порции сахара и кофеина было просто не обойтись. Чимин вздыхает, поправляя свой клетчатый шарф. — Я не тороплюсь. Знаете, что? Я бы сейчас душу отдал за макиато. Юнги улыбается. Вот это ему по душе. Чимин присаживается за столик у самого окна, нахохлившись и спрятав нос в объемном шарфе, пока Юнги готовит кофе и старается не думать о том, как же сильно хочется узнать, что там с его бывшим и нашел ли он его. Юнги старается не лезть в душу лишний раз, но его так и подмывает поинтересоваться — как-никак, это же уникальный случай, он еще ни разу не возвращался в мир живых с такими новостями. Может, спросить что-нибудь отвлеченное? А там гляди Чимин и сам решит ему рассказать… — На самом деле мне пока некуда торопиться, — делится с ним Чимин, когда он ставит на столик кружку с кофе. — Я тут пока проездом, взял отпуск на три недели… Заняться мне и правда нечем. — А откуда вы? — Из Пусана, — улыбается Чимин сконфуженно. — Приехал сюда сначала к вам, а потом… ну, к его родителям. — Вот как. — Юнги кивает, а затем, подумав, выдвигает себе стул напротив и садится. — Его родители тоже не знали насчет?.. Чимин не выглядит так, словно это залезание в душу его хоть сколько-нибудь задело. — Я сначала так и подумал, — усмехается он криво. — Они так правдоподобно разыграли горе на похоронах. Недавно я навестил их, надавил на его отца, немного сблефовал — сказал, что знаю, что он жив и все такое. Он раскололся. Сказал, что Юнсон просто хотел для себя спокойной жизни. — Очень радикальным образом он это сделал, — замечает Юнги. За эту неделю он, съедаемый любопытством, все-таки поискал про этого Юнсона в интернете: личностью он был, как оказалось, довольно популярной. Под постами о его трагической гибели на форумах было бесчисленное количество полных горя комментариев от его фанатов и не только; Юнги показалось, что решение Юнсона было не только радикальным, но и очень бесчувственным. Он мог просто объявить об уходе из индустрии и залечь на дно, но вместо этого он выбрал разбить сердца как своим фанатам, так и близким людям. Вместе с тем, как Юнги отметил, новость о его «кончине» вызвала огромный прирост в стриминге и продажах его старых альбомов. — Я теперь как-то и не знаю, что мне делать, — морщится Чимин, болтая ложечкой в своем макиато. — Я получил довольно явный намек на то, что я больше ему не нужен, но с другой стороны… хочется хотя бы попытаться с ним связаться. — И что бы вам это дало? Чимин поднимает на него усталый взгляд. — Ничего. Но я провел с ним шесть лет, Юнги-ши. Я думал, что любил его — наверное, до сих пор люблю. Это совсем не то, от чего можно так просто избавиться. — Он делает глубокий вдох и поднимает глаза к потолку. — Наверное, мне бы было гораздо легче, если бы он и правда умер. *** Дни погожие сменяются днями ненастными и наоборот. Дело подходит все ближе к Хэллоуину, Юнги продает все больше тыквенного латте и инжирных пирожных с кардамоном, количество посетителей все так же колеблется от одного-двух до полного зала, но во всех этих днях константой остается одно: Пак Чимин за столиком у окна. Иногда, когда Юнги занят, он работает за своим ноутбуком, попивая свой привычный карамельный макиато, а когда посетителей нет, то они просто разговаривают обо всем на свете. О погоде. О работе Чимина. О работе Юнги — о той, что в кофейне, и о той, что в мире мертвых. Юнги не привык распространяться о своих способностях в разговоре с друзьями, родители эту тему считают пугающей и стараются не поднимать, а его клиенты обычно уходят в слезах, так что, если подумать, об этой стороне своей жизни он ни с кем не говорил. Разве что, кроме тети, да будет земля ей пухом. Это… интересно. Чимин не считает это жутким: скорее, очень интересным, и Юнги, выросший с пониманием того, что его способности от нечистого, плохой знак, к добру не приведут и так далее и так далее, интересом Чимина очень подкуплен. — У тебя в руках такие возможности, — говорит Чимин одним ужасно морозным утром. — Ты же можешь узнать все, что тебе только вздумается. Огромное количество знаний, которые утеряны для человечества, для тебя, если можно так сказать, в шаговой доступности. — Знания — это сила, — говорит Юнги со знанием дела, натирая салфеткой кофемашину. — А с большой силой приходит большая ответственность. Не хочу держать ответственность за эти самые утерянные знания, не я их потерял. Чимин выглядит возмущенным его невежеством. — Да, но все же! Разве тебе никогда не было любопытно? Как на самом деле погиб Ван Гог, писал ли Шекспир свои произведения сам, что случилось с Амелией Эрхарт?.. — Ван Гога случайно застрелили соседские мальчишки, за Шекспира писала группа «авторов-призраков», Эрхарт взяли в плен японцы, — пожимает плечами Юнги, и Чимин изумленно приоткрывает рот. — И ты… и ты никому об этом не говорил? — Меньше знаешь — крепче спишь. Я вот сплю не очень хорошо. — Да, но… это имеет такую историческую ценность… Ты ведь можешь поговорить даже с Иисусом и узнать, на самом ли деле он — сын бога… Юнги смеется. — Ну, знаешь, такое смертным знать вообще-то не положено. — Так ты его не искал? — Чимин, мои способности необычны, но не уникальны. Я просто боюсь представить, сколько людей с начала времен пытались поговорить с Иисусом… Мне чисто по-человечески его жалко, если он, конечно, существует. Чимин задумчиво хмурится. — И все же… если бы ты передал свои знания ученым, то это могло бы поменять историю, о которой мы знаем. — Ученым? Чимин, я же шарлатан. Кто мне поверит? — Поверят, если ты предоставишь доказательства. — Ага, а потом меня запрут в каком-нибудь бункере и будут изучать, как лабораторную крысу. Лучше я останусь шарлатаном-медиумом. — Юнги, наконец довольный отполированной до зеркального блеска поверхностью кофемашины, кидает салфетку под стойку и смотрит на Чимина серьезно. — Некоторые вещи людям и правда лучше не знать, Чимин. Чимин вздыхает. — Наверное. Я теперь, кажется, тоже не засну. Так надеялся, что про Шекспира все неправда… *** — Это, — говорила тетушка, — цена за твои способности. Все должно быть равновесно. Что-то получаешь, а чем-то приходится пожертвовать. — Но я не просил себе эти способности. — Пора бы тебе смириться с тем, что жизнь несправедлива, Юнги-я. Стоял темный зимний вечер, Юнги на последнем издыхании притащился после курсов на работу, а тетушка учила его жизни и готовить моккачино. — Я могу просто отказаться делать это, — пробормотал Юнги. — Мне нравится варить кофе гораздо больше, чем болтать с призраками. — Конечно, можешь, — согласилась тетя легко, доставая из-под стойки банку с какао. — Но это все равно не отменяет того, что ты другой. В этом нет ничего плохого, радость моя. Просто люди вокруг тебя этого не понимают. Юнги стащил маршмэллоу из корзинки в качестве утешения. Тетя его даже не отчитала, хотя в любое другое время надавала бы ему по рукам: видела, наверное, что если лишить его зефирины, то он расплачется. Юнги довольно рано понял, что его отличность отталкивает от него людей. В детстве, когда он рассказывал людям о том, что может передать привет их мертвым родственникам, окружающие детишки плакали, а их родители упрекали его мать в том, что она плохо его воспитывает. В средней школе его называли либо сатанистом, либо сумасшедшим, в старшей, когда он понял, что лучше держать язык за зубами, люди к нему все равно как-то не тянулись… И вот, когда он впервые за долгое время решился помочь своему однокласснику (самому близкому другу!) связаться с почившей матерью, тот его ударил. Сказал, что он псих, раз смеет шутить на такие темы. Тетя обработала разбитую бровь, дала ему большое печенье с цукатами и наставительно сказала не обижаться на людей за их невежественность. — Получается, я всю жизнь буду одиноким? Как прадедушка? — Прадедушка просто не нашел правильных людей, радость моя, а у тебя все впереди. А теперь прекращай таскать маршмэллоу и взбей мне молоко. *** В ночь перед Хэллоуином Чимин остался после закрытия. Юнги напек печенья в форме тыковок, которое нужно было покрыть сахарной глазурью, так что Чимин вызвался ему помочь. Его двухнедельный отпуск подходил к концу, и на выходных он должен был возвращаться в Пусан, о чем он сообщил с большим сожалением. Юнги с не меньшим сожалением подумал о том, что совсем скоро опять останется наедине со своей кофейней, клиентами и призраками. — А знаешь, что самое ужасное? — говорит Чимин задумчиво, вырисовывая тыквам глазки. — Я только сейчас понял, что когда я думал, что Юнсон умер, и когда понял, что он просто сбежал, я чувствовал себя абсолютно одинаково. Я как-то… даже и не обрадовался, что он все же жив. И снова разговоры о смерти за выпечкой. Все прямо как тогда, в старые давние времена, когда они выпекали с тетей синнабоны и говорили о том, как люди справляются с потерей. — Не думаю, что в этом есть что-то плохое. — Разве? — Ты испытываешь чувство утраты. Остальное, может быть, придет потом. — Но все равно… если я любил его, я должен был быть благодарен за то, что с ним все хорошо. — И в том, и в другом случае ты горевал не по нему, а по той части жизни, которую ты потерял с его уходом. Чимин кривится. — Звучит кошмарно. — Почему? Это в нашей природе, — говорит Юнги задумчиво. — Люди — эгоисты. Когда уходит кто-то, кто не был нам близок, мы жалеем этого человека. Того, чего он не достиг. Того, чего он не успел увидеть. Того, что он не успел испытать. Но когда умирают близкие, мы жалеем себя — ту часть жизни, которую мы потеряли с их уходом. Это нормально. Ты потерял огромный кусок своей жизни и ты имеешь право жалеть себя, а не его. — Он откладывает кондитерский мешок с глазурью и критично осматривает получившееся печенье. — Поверь, я встречаюсь со смертью гораздо чаще среднестатистического человека. Даже когда умирают мои близкие, я все равно горюю. Я жалею себя. Я знаю, что им в том мире хорошо и спокойно, лучше, чем здесь, но все равно не могу ничего с этим поделать. Чимин опускает глаза. — Из тебя очень хороший психолог, Юнги. — Все шарлатаны — отличные психологи, ты не знал? И если ты все еще чувствуешь себя виноватым, то послушай еще одну вещь. С учетом того, как он к тебе относился, у тебя есть полное право не чувствовать к нему никакой жалости. Чимин хмурится, наконец поднимая на него взгляд. — Как ты?.. — Я шарлатан, — напоминает Юнги. — Вижу тебя насквозь. *** Утро Хэллоуина выдается погожим, чему Юнги не особенно рад. Может, дело в том, что еще только восемь часов, но в кофейне все равно нет почти никого, за исключением Чимина. Его поезд отъезжает в восемь вечера, и Юнги должен быть благодарен за то, что он зависает в его кофейне вместо того, чтобы нормально посмотреть город напоследок… Но вместе с тем ему грустно. Грустно отпускать этот кусочек своей жизни, которым Чимин успел стать. Чимин вызывается помочь ему перетащить поставку кофе в кладовку, и пока посетителей нет, Юнги пытается досыта насладиться его обществом и очередным бессмысленным разговором про погоду, про осень в Пусане, про то, как возросли цены на газ и всякое такое… Позавчера Чимин дал ему свой номер и свои соцсети: Юнги выдал очень неуместную шутку про то, что держать контакт с мертвыми у него получается куда лучше, чем с живыми. Так или иначе, общение он попытается сохранить. Тем более, когда нет лимитирующего фактора в виде максимальных пяти минут общения. Колокольчики над дверью сообщают о прибытии посетителя, и Юнги спешит за стойку, только и надеясь, что хотя бы в Хэллоуин никому не пришло в голову попытаться связаться со своим почившим родственником. — Доброе утро! — улыбается он. Посетитель на него даже не смотрит (а может и смотрит, обзору мешает надвинутая на глаза кепка и капюшон), оглядываясь. Юнги надеется, что его не грабить пришли. Касса все равно пустая, из ценного — только мешки с кофейными зернами… — Извините, а где тут у вас туалет? Юнги поджимает губы. — Дальше по коридору и направо… Из того самого коридора выходит Чимин, и только по одному выражению его лица Юнги понимает, что что-то не так. — Ого, — говорит он, вперившись взглядом в застывшего незнакомца. — А ты выглядишь неплохо для мертвого. Юнги хлопает глазами. Кажется, намечается драма. — Чимин? — шепчет, как оказывается, Юнсон. Юнги даже не опознал его под всей этой маскировкой. — А ты что тут делаешь? — У меня тот же вопрос. Что, на Хэллоуин дают увольнительный в мир живых? — Я просто… я могу все объяснить, правда… — Не надо ничего объяснять, я и так все знаю, — шипит Чимин. Глаза у него мечут молнии. — Похороны отличные получились. Родители так правдоподобно рыдали, я аж проникся. — Чимин, так было нужно. — А. Ну ладно. Нужно так нужно. — Он горделиво расправляет плечи и поворачивается к Юнги. — Я закончил с продуктами. Нужно еще с чем-нибудь помочь? Юнги теряется. — Да нет, спасибо… — Послушай, Чимин, я уже триста раз успел пожалеть о том, что сделал, — принимается объяснять Юнсон. — Я не должен был обставлять это так, я вообще хотел связаться с тобой, но потом подумал, что так будет лучше… Я даже не представлял, что без тебя будет так плохо. Ты простишь меня? Может, ты примешь меня обратно? Он шагает ближе, и Чимин как будто инстинктивно придвигается к Юнги, как будто ища у него поддержки. Юнги понимает, что его догадки насчет их нездоровых отношений были точны. — Не подходи ко мне. Юнсон складывает ладони в умоляющем жесте. — Прошу. У меня есть билет в Штаты, я хотел осесть там и начать новую жизнь… Я очень хочу, чтобы ты стал частью этой жизни. Чимин смотрит на Юнги — в этом взгляде чуть ли не мольба, и Юнги быстро понимает, что пора брать дело в свои руки. Поэтому он берет в руки ладонь Чимина. — Знаете, — говорит он мягко. — Думаю, Чимин немного для этого занят. Юнсон гипнотизирует взглядом их сцепленные пальцы, молчит с целую минуту, а потом усмехается. — Вот как. Быстро же ты отошел… — От плохого быстро отвыкаешь, — фыркает Чимин и сжимает пальцы Юнги в своих чуть сильнее. — Ты причинил мне много боли, Юнсон. Но и я причинял ее тебе, поэтому я тебя прощаю. Юнсон качает головой, как будто не находясь со словами, и вылетает из кофейни, крепко хлопнув за собой дверью. Перезвон колокольчиков утихает, но Чимин все еще не выпускает пальцы Юнги из своих. — Мда, — констатирует он. — А я думал, будет больнее. Юнги смотрит на него с улыбкой. — Шутка про увольнительный в мир живых просто уморительная. — Правда? — Чимин хихикает. — Я боялся, что просто расплачусь, но в итоге очень разозлился… — Он наконец смотрит на их сцепленные пальцы и смущенно улыбается. — Спасибо, что помог. Эффективно получилось. — Только рад. Все искал повод взять тебя за руку. Глаза Чимина сверкают. — Знаешь, — говорит он, крепче сжимая его ладонь, — я все думал о том, что не представляю жизни без него. А теперь очень даже представляю.