Цена иной реальности.

      Она протягивает руки в надежде почувствовать тепло ее тела. Крепкие объятия, сопровождаемые успокаивающими поглаживаниями по спине, родной запах, и все тот же стеклянный взгляд. Стрижка ни капли не изменилась, руки все такие же немного мозолистые и сухие. Даша рассматривает татуировки на чужом лице. Ни одной новой. На ее Виолетту это не похоже. Что-то не так. Вздрагивает, слыша до боли знакомый голос. Глаза отчего-то слезятся, а в горле ком, она и не знает причины. — А говорила, что мы больше не увидимся, — лениво тянет гласные, тихо хмыкая. Хрупкую девочку из рук не выпускает, а та и не хочет разрывать объятий. Привычно шмыгает носом, а глаза мокреют. — Я же вижу тебя. И чувствую. — Но меня здесь нет.       Даша таяла в ее объятьях, зажатая между широких жилистых ладоней. Она растворялась в ее запахе цветущего лета и ванили. В аромате нужности и любви. Щека прижалась к груди, а легкие не переставали фильтровать внутри воздух между ними, отсеивая все, за исключением ее дыхания и духов. Весь мир в щепки, потому что рядом она. Ее Вивалета. Такая необходимая, любимая и нежная, до дрожи желанная рядом. Здесь и сейчас.       Пальцы обжигали спину аккуратными поглаживаниями, а влажный после душа волос чувствовал, как подбородок упирается в макушку. Она снова оторвала ее от приготовления ужина. Как и десять минут назад. Как и весь вечер. Идея фикс – срочно подорваться с дивана и выйти в проем кухни, зачарованно рассматривать ее напряженную спину, а затем не сдержаться и обвить ее руками, прижимаясь к вечно горячему телу. Простоять так несколько секунд, задыхаясь, после чего вовсе подавиться кислородом в момент, когда она развернется и прижмет к себе крепче. И пускай овощи на сковородке пригорят. Пускай вообще, как бы банально не звучало, весь мир подождет.       Аккуратно девушка ерзает на месте, поднимает взгляд и тянется к губам. Тонет в карих радужках и наконец ощущает невесомое прикосновение, плавно перетекающее в пожар между ними. И ей это нравилось больше всего. Как она мнет податливую плоть, рычит и покусывает, порою не сдерживаясь, вызывая появление алых капелек. Приподнимает ее, облегчая участь стойки на носках. И Даша умирает, а затем оживает снова, словно птица Феникс. Она живет. Дышит этими секундами, проведенными с ней. Наслаждается ее краткими поцелуями в лоб, ибо она вынуждена вернуться к шипящему на сковороде блюду. Втягивая носом воздух и жадно осматривая ее с головы до ног, обещая продолжения позже. Но не сейчас.       Вилка поступает по-другому. Отстраняется от ее лица без слов. Молча, при этом не разжимая рук на ее хрупком теле. В горящих азартом зрачках не остается ничего, кроме намертво въевшихся вины и печали. Уголки губ ползут вниз в ожидании. Не говорите, что это случится снова. Пожалуйста.       Девичьи перста стремятся зарыться в темный, мягкий волос, но что-то не дает. Невидимый барьер заставляет ее остановиться, испуганно наблюдать за тем, как припухлые губы Малышенко шепчут. Срывают проклятье, как ветер осенние листья. И основная задача – успеть запомнить ее лицо. Каждую черту. Пока остается даже самая крохотная, однако йота времени. — Прости меня, Дашенька.       Вдалеке звенит крик, приближающийся с каждой летящей секундой. Настигает и оглушает, погружая все пространство в беспроглядную темень. Такую, что отвратительный холод пробирает до костей, замораживая кровь, бегущую по венам.       Останавливает ее сердце.       Пара мгновений, и осознание доходит до своей станции. Даша понимает, что кричит она сама.       Распахнутые веки встречает одиноко пустая квартира, освещаемая отблесками луны. Кожа вмиг распознает струйки ледяного пота, стекающего по ее конечностям. Просторная майка прилипла к туловищу, превращаясь в насквозь мокрую тряпку, волосы же сбились и слились с тканью в одно целое. В руках девушка находит знакомый материал, в который тут же зарывается, не сдерживаясь, разрываясь в истерике. Она снова проснулась одна.       Потому что Виолетты Малышенко нет.       И так стабильно по пять раз за ночь. Страх и дрожь, влажные простыни и ее футболка, зажатая между пальцами. И, пожалуй, единственное, что можно знать наверняка – она никогда не перестанет засыпать с ней, вдыхая остатки ее запаха. Продолжает использовать ее духи, опрыскивает ими всю одежду, что возлюбленная не успела забрать и вновь засыпает с ними. Никогда не забудет и не избавится от кошмаров. Не перестанет рвать глотку от ужаса и ее слов, повторяющихся неизменно каждый раз. В каждом чертовом сне. Гребанное колесо Сансары.       Она помнит ее рваные выдохи, ее болезненные, угасающие стоны. Она не успела встать перед ней и не дать ей уйти. Она не углядела за ней в тот день, когда та надолго заперлась в ванной. И она проклинает себя за это постоянно. В черепной коробке нет места ничему другому, кроме ее бледнеющих глаз и слабости. Ее смерти. На ее трясущихся коленях, под тихий шепот мольбы. «Не оставляй меня одну, не уходи, прошу тебя». А она что и могла, выдавить из себя два слова и опустить веки. Медленно остывая, уже не чувствуя на себе ее крохотных ладошек.       «Прости меня».       Первый месяц она не спала совсем. Не пускала никого в квартиру, только выла. От несправедливости, от боли в груди, что тянула в болото. На дно. А стоило погрузиться в дрему – кругом кровь. И ее пустые зрачки. Ее любимой Виолетты.       Даша не спрашивала ничего у родственников погибшей. Не хотела с ними видеться и ощущать на себе их взоры. Это ее вина, ее оплошность. И девушка знает об этом. Она ничего не трогала в квартире, желая оставить в память о ней каждую мелочь. Только достала из шкафа ее любимую майку. И разревелась.       Она помнит, как впервые зашла в дом, где нет ее, два часа простояв у двери, собираясь с мыслями. Как открыла холодильник и на глаза попался тот самый торт. Последнее ее кулинарное творение, буквально кричащее: смотри, она была здесь совсем недавно. Тогда понимание впервые ударило в голову кирпичом, вонзая под грудь режущий металл. Больше не сможет ее коснуться, не сумеет поцеловать и пронаблюдать, как девушка просыпается по утрам, сгребая ее на свою половину кровати. Даша больше вообще ничего не сможет.       Зато она ничего не вспоминает о дне похорон. Совсем. Только бесконечно текущие слезы и прохладные пальцы Мози на плечах, которые не давали нырнуть за Виолеттой в могилу.       Теперь же за окном на землю тихо падал снег, а стадия глухой боли достигла своего апогея. Девушка сбросила приличное количество килограмм, ибо не ест ничего. Ей хотелось еды, которую с любовью приготовит Виолетта. Ей хотелось уткнуться в ее грудь затылком, сидя на диване и черпая ложкой суп. И от невозможности всех ее желаний ей хотелось только умереть. После чего очередная цепочка снов, усиливающая это желание в несколько раз. Было бы все так просто. Без колебаний выпустить себе пули в лоб – не так уж и легко. Правда, с каждыми сутками, за которые она только и делала, что существовала, Даша размышляла об этом все чаще. Тело окончательно ослабело, но зато разум остро и ярко выпускал шипы разочарования во всем, медленно и верно подводя ее разум к точке невозврата. Да и девушка не верила в то, что сможет жить дальше. Она знала и уповала на одну истину. Они должны быть вместе. Она и Вилка.       Онемевшие ступни коснулись пола, свисая с кровати. Там, на столике у окна мирно покоится коробка с пистолетом. Виолетта привезла его с собой в одной из коробок с вещами, рассказывая, как с друзьями напоролась на каких-то гопарей, обещавших зарезать ее. И с того времени оружие полностью заряжено.       Сейчас смысла сомневаться нет.       Десять шагов разделяло ее от любимой. Девять, восемь, семь… Черная рукоятка легла в руку. Смелости Даше всегда хватало, вот и теперь ни один мускул не дрогнул на ее лице. Гораздо хуже вновь проснуться и найти вокруг только пустоту. Не найти ее.       Рядом, по счастливой «случайности», можно найти ручку и клочок бумажки. Девушка уже давно решила, что напишет на ней. От того чернила полились на смятую белую поверхность. «Похороните меня рядом с ней. Я сдаюсь. Я люблю ее больше, чем мир и жизнь.»       Лист так и остался там, а дуло уперлось в висок, почему-то отдавая приближающимся облегчением. — Я прощаю тебя.       Глаза закрываются сами собой. Даже ноги перестают дрожать от решимости. Одно движение и все закончится. Все станет просто и легко. Палец находит курок, Даша вдыхает остатки ее аромата в последний раз. Снова приподнимает веки, обводит взглядом интерьер, покрытый ночным сумраком. Опускает зрачки вниз и нажимает.       Боли не было. Перед собой она видит только ее лицо. Счастливое, отрывок памяти из времени, когда она была еще жива. Когда они были живы.       Колени касаются паркета. На боковой стене красуется багряное пятно, под ним со звучным стуком прокатывается пуля. Прошла на вылет. Тело косится вбок и падает, глухо, как сдутый мячик. Пистолет выпадает из разжатых, обездвиженных пальцев, окунаясь в уже образовавшуюся маленькую лужицу крови, стекающую из отверстия в черепе и дальше вниз.       Она простила ее. И себя теперь тоже.