Экскурсия удалась

Тишина её покоев была иной — не давящей, а гулкой. Огонь в камине горел ровно, но в комнате стоял прохладный воздух, словно стены держали в себе холод веков. Альсина сбросила перчатки на столик и медленно прошла к зеркалу. Её отражение — величественное, безупречное, холодное. Но глаза… глаза выдавали усталость, которую не могла скрыть даже безмерная гордость. Она наклонилась ближе, пальцы сжались на краю мраморной столешницы. На мгновение в глубине зеркала ей почудился другой силуэт — стройная фигура, мягкий овал лица, чуть склонённая голова. Элеонора. Призрак памяти, застывший в вечности. Её улыбка всегда была светлее любого огня, а взгляд — темнее любой ночи. Она знала, как держать рядом Альсину, даже когда та рвалась вперёд, к власти, к крови. Она одна могла удержать её в равновесии. А теперь — остались только воспоминания. Альсина выпрямилась, взгляд её стал снова тяжёлым и ледяным. Она ненавидела эти внезапные вспышки прошлого. Они приходили тогда, когда кровь ещё теплилась на пальцах, когда смерть снова напоминала ей о том, что жизнь — слишком хрупка, слишком изменчива. Она подошла к окну, раздвинула тяжёлые шторы. Сад внизу утопал в ночи, и лишь луна серебрила крону старого дуба. Того самого, под которым покоилось то, что нельзя было назвать по имени. — Ты всё ещё здесь, — прошептала она, и в голосе прозвучала не угроза, а тоска. Дверь тихо скрипнула. Аннет стояла в проёме — испуганная, но собранная. В её глазах не было привычной покорности. Она видела кровь внизу, видела жестокость. И теперь видела Леди такой, какой та сама не хотела показывать. — Простите… — прошептала Аннет. — Я не знала, что вы… здесь одна. Альсина медленно обернулась. Маска вернулась на её лицо — властная, холодная, вечная. — Иногда одиночество необходимо, — ответила она. — Но если уж вошла — подходи ближе. Аннет сделала шаг, потом другой. Внутри у неё всё сжималось, но тянуло вперёд — к этой женщине, которая была и страхом, и притяжением. Альсина посмотрела на неё долго. Слишком долго. И впервые за долгое время в её сердце мелькнула мысль: а если бы… Аннет остановилась рядом, не смея садиться, лишь слегка опустила голову, будто ожидая приказа. Леди же смотрела прямо на неё, словно пытаясь рассмотреть за её хрупкой оболочкой что-то большее. — Ты боишься меня, — сказала Альсина, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Аннет вздрогнула, но промолчала. Губы дрогнули, взгляд метнулся к полу. — Это… естественно, — продолжила Леди чуть мягче. — Ты видела то, что не каждый способен вынести. — Я… — Аннет глубоко вдохнула, — я не привыкла. Столько крови, крики… Я… я не знаю, как вы это выдерживаете. На миг в уголках губ Димитреску мелькнула тень улыбки — не насмешки, а скорее усталости. Она отвернулась к окну, за которым по ветвям скользил лунный свет. — Привычка — страшная вещь, дитя. Она превращает ужас в обыденность. Аннет осмелилась поднять взгляд. Сердце билось так громко, что она думала, Леди услышит его. И всё же слова сорвались сами собой: — Простите… но разве вам никогда не бывает тяжело? В комнате воцарилась тишина. Пламя камина хрустнуло, осыпав искрами полено. Альсина медленно обернулась, её глаза были тёмные, но в глубине мелькнуло нечто иное — память, тень, боль. — Бывает, — ответила она, и голос её был низким, почти глухим. — Но то, что тяжело, не делает меня слабее. Аннет вдруг почувствовала, что она не просто служанка, а свидетель чего-то сокровенного. Словно на миг Леди позволила ей заглянуть за ту неприступную стену, которую не могли пробить ни дочери, ни годы власти. Она решилась ещё на один шаг: — А… было ли у вас… кто-то, ради кого вы хотели быть другой? Тишина снова. На этот раз — тяжелее. Леди Димитреску отвернулась, но пальцы её сжались так, что ногти почти впились в ладонь. Взгляд её скользнул к луне, и в глазах отразился образ, который могла видеть только она. Элеонора. Имя она не произнесла. Но в воздухе повисло что-то невыразимое, почти осязаемое. — Больше не задавай таких вопросов, — твёрдо сказала Альсина, но в голосе её дрогнула нота, слишком человеческая для холодной хозяйки замка. Аннет замолчала, но в душе её вспыхнуло странное тепло — и ужас, и сострадание одновременно.