Вы ненавидите меня так страстно

Вы столь близки, и это так опасно, Но разум, верно, утонул в дурной крови. Вы ненавидите меня так страстно, В полшаге стоя от любви.

— Мой сын не заслужил такого! — горячилась Алисент. — Мы выслушаем вас в свое время, ваше величество, — осторожно произносит Мейстер. — Вы сами были инициаторами справедливого процесса, так что соблюдайте правила. Сначала свидетели. Алисент поджимает губы и сглатывает комок в горле. Она снова, как много лет назад, стоит на защите сына, а вокруг все по-прежнему — все против неё. Бейла продолжает свой рассказ о том злополучном дне, когда Эймонда лишили глаза; и все опять продолжают делать вид, что эта потеря ничего не стоит. Теперь Эймонд вырос, но это все ещё её ребенок, который живёт с травмой и сейчас вынужден постоянно пересекаться со своим мучителем, бередить старые раны. Алисент решила положить этому конец и попросила правосудия. Глаз Люка был ей не нужен, её волновало постоянное присутствие гаденыша в Красном Замке и отсутствие раскаяния в нахальном взгляде. Королева сжимает пальцы Эймонда, который стоит рядом, чуть прячась за её спину. И в какой-то момент парень медленно выуживает руку из хватки матери и удаляется спокойно и мерно, ловко лавируя среди людей, чтобы не дай бог их не отвлечь от живописного рассказа одной из версий правды. Все слишком увлечены процессом, никто не замечает, как Люцерис Веларион секундами раньше, но с другой стороны зала, также направился к выходу. Эймонд и Люк не разорвали зрительного контакта с самого начала и сейчас не делают этого; метры между ними и стоящие зеваки — не помеха. Шагая почти вровень, они наконец достигают стены. Все ещё стоят по разные стороны, глядя друг на друга меж голов и над макушками. И Эймонд уступает Люку, который тут же скользит за дверь. Оглянувшись напоследок, чтобы убедиться, что они остались незамеченными, Таргариен выходит следом. Догнать пусть и подросшего племянника все ещё не составляло труда, но Эймонд выбирает просто идти следом на определенном расстоянии, нагоняя ужас своей вкрадчивой поступью по каменному полу, чтобы эхо этого преследования разносилось по просторному холлу и зудело у малыша Люка в ушах. Эймонд упивался знанием того, что в любой момент несколькими широкими шагами он может сократить промежуток между ними, внезапно приблизиться к неторопливо идущему Люку, приковать его взглядом и руками к стене и наблюдать как беспомощность и сожаление о своей беспечности разливаются серым по его лицу. И следом, как блистает янтарем в его глазах постыдная радость от нахождения в такой опасной, но безвредной для здоровья ситуации. Ведь дядя не станет так рисковать прямо здесь, при куче свидетелей, Люк должен был это понимать. Эймонду нравилось чувствовать хотя бы сейчас, что имеет контроль над мальчишкой, его телом, его жизнью. Потому что во все остальное время власть была в руках Велариона. В его дерзкой ухмылке, беззастенчивом взоре карих глаз и кудрях, ниспадающих на лоб. Это опутывало Эймонда и заставляло содрогаться тело в нежеланном припадке подчинения. Каждый чертов раз. Можно было сказать, что Эймонд и до этого немного сомневался, что он преследует Люка, а не наоборот, ведь мальчик по-прежнему двигался бесцельно и не спеша. А когда уж тот поворачивает в узкий тусклый коридор, становится очевидно, что контроль над ситуацией опять в руках бастарда. Это он управляет Эймондом, он заманивает его в ловушку. Ну ничего, думает Таргариен, хотя бы в росте и в навыках владения оружием он все ещё превосходит засранца. Но не успевает поразмыслить, отчего так страстно желает попасться в этот капкан и снова истекать кровью от рук Люцериса, как скрывается в тени арки следом за племянником. И он все ещё ничего не предпринимает, даже когда заворачивает и следует за силуэтом, едва различимым в плохо освещённом коридоре. Наконец, у одного из настенных факелов, Люцерис останавливается. В паре метров от него замирает и Таргариен. — Дядя, там решается судьба моего глаза, неуважительно с твоей стороны выказывать такую незаинтересованность. Вот о чем подумать Эймонд всё-таки успел: как хочется размозжить его голову о стену за нескончаемую дерзость. Но парень знал, что к тому времени, как он подбежит к племяннику, тот уже успеет развернуться и обезоружить его своим бесхитростным методом. Смерив взглядом прищуренных глаз. После этого ни единой мысли о насилии в голове Эймонда не останется; он будет выглядеть так жалко, с этими ослабевающей хваткой и кричащим желанием в глазах. Даже при таком дурном освещении у него нет шанса. — Или дело не в глазе, дядя? Давно дело не в глазе, м? — Люк наблюдал за ним через плечо. — Тебе действительно так нужен сувенир для твоей маменьки? — Если тебе есть, что сказать, почему не выступишь на суде? — Предпочитаю решать проблемы с глазу на глаз, — после этой остроумной игры слов раздался бесстыдно громкий смешок. И к тому времени, как Люк договорил фразу и просмеялся, Эймонд уже стоит за его спиной, намного ближе, чем рассчитывал. Люка практически нулевое расстояние между ними ни капли не смущает, он все так же бесстрашно неподвижен и остр на язык. — Либо оба полузрячи, либо кто-то один полностью слеп. Мы ведь можем решить всё здесь и сейчас, — не унимался Люк, произнося слова в полутьме дразняще и негромко, так как дядя уже был рядом. — Чтобы не чувствовать себя так жалко, когда пожираешь меня взглядом, давай я заберу твой второй глаз. — Просто отдай мне свой, таоба, — схватив парня за плечи и развернув к себе, Эймонд первым делом усмехается мыслям о том, насколько ему в действительности не нужен этот чертов глаз. Только если сразу два. С этим прекрасным лицом. Вместе с самим Люком. — И ты не будешь выглядеть таким жалким, постоянно привлекая мое внимание. Люк вздергивает голову, бросая на дядю вызывающий взгляд. Они почти сравнялись в росте, Эймонду не требовалось наклоняться слишком сильно больше. Не передать было, как это злило. Он подталкивает парня к стене, упирается одной рукой в неё, наклонившись к лицу племянника. И затем тянется за клинком, не разрывая зрительного контакта. Люцерис сначала сжимает губы, словно от напряжения, и Эймонд надеется, что тот, наконец, не будет вести себя так, словно ему нечего терять. Но племянник затем расплывается в улыбке, и кровь Эймонда закипает. И в момент, когда он приставляет к щеке засранца острие, Люцерис осторожно обхватывает лезвие рукой и встречает искреннее замешательство во взгляде напротив. Впрочем, Эймонд старательно пытается скрыть это, Люк начисляет ему баллы за попытку. — Этот суд фикция, — шепотом произносит парень, так как Эймонд уже совсем близко, этой громкости более чем достаточно. — Оба моих глаза уже твои. Я принадлежу тебе… а ты мне. — Это ты так считаешь, — хмыкает Эймонд, и это единственное выражение его несогласия. Неубедительно, заключает Люк. Рука Велариона уверенно двигается в сторону и лезвие клинка надрезает его нижнюю губу. Струйка крови показывается и растягивается, медленно собираясь у края в каплю. Люцерис отпускает клинок, Эймонд продолжает держать его чуть ниже, у шеи племянника — без каких-либо конкретных намерений. Таргариен тонет в глазах напротив, и никто из них не в силах отвести взгляда какое-то время. Люк делает это первым. Когда касается подушечкой пальца крови и переводит взгляд на губы Эймонда. Затем он поднимает глаза выше и проводит пальцем по бледной коже на лбу дяди, оставляя кровавый след. Эймонд замирает, возможно, даже перестает дышать. Он совершенно не понимает, что творит племянник, и тем не менее, именно понимание того, что тот задумал, заставляет его замереть в предвкушении. В следующее мгновение Эймонд и вовсе чувствует себя самым что ни на есть жалким созданием во вселенной. Когда ноги становятся ватными, а к лицу приливает кровь; Люк пытается забрать клинок, обращённый к его горлу и, так как дядя не ослабляет хватку, он тянется и почти невесомо целует его пальцы. Оружие вскоре, конечно, оказывается в руках Велариона. Люцерис делает надрез на губе дяди и следом оставляет след его кровью на своем лбу. Таргариен продолжает завороженно смотреть, ощущая, как все его существо тянется и льнет к телу напротив, но в остальном никак не реагирует и остаётся в прежнем положении. Ему кажется, что он в каком-то странно-волшебном кровавом сне, где алый — это цвет умиротворения и тайны, а не войны и боли. Следит за каждым движением губ Люка, за каждым взмахом ресниц. Слишком близко, недостаточно рядом. И чувствует, как все внутри его пустоты заполняется. Даже пустота, в которой уродливо сверкает сапфир. — Мы почти женаты, дядя, ты не желаешь возразить? — Наш брак будет несчастливым, мальчик, — только и бормочет Эймонд, внезапно потеряв силу в голосе. Он не желает возразить. — Ты так думаешь? — ухмыляется Люк, впрочем, кажется, действительно ожидая вразумительного ответа от словно околдованного Эймонда. И Эймонд медленно снимает повязку свободной рукой, в которой недавно был клинок. Оголяет самую уязвимую часть свою перед племянником. Сам не понимает, зачем это сделал. Использует как аргумент? Пытается испугать Люка, видя неумолимую готовность во взгляде племянника, которым он впивается в него. Хочет проверить, как быстро это желание сменится отвращением? Но не находит ничего похожего в лице напротив. Люцерис завороженно смотрит попеременно то на сапфир, то на живой глаз, а затем едва слышно произносит: — Ты зря прячешь его, он прекрасен. От этих слов Эймонд, к своему стыду, снова теряется, но в этот — лучше получается спрятать эмоцию. Люк касается рукой лица напротив и чувствует вибрацию от судорожного вздоха дяди. — Мне очень жаль, что я причинил тебе боль, когда ты не был к этому готов. Все существо Таргариена пронизывает тонкий укол — воспоминание, вымышленное, которое он себе придумал в качестве утешения. Он засыпал с ним на уме, чтобы настоящий сон не был таким жестоким. Чтобы больше не снились хаос, топот ног, крики взрослых, жгучая боль в глазу и липкое ощущение хлещущей крови на руке. В том фальшивом воспоминании маленький Люк находит одиноко сидящего Эймонда, который уставился на пол единственным целым глазом и пытался хотя бы осмыслить то, что теперь будет видеть мир вот таким, не тешась надеждами на исцеление. Растрёпанный и расстерянный Люцерис подкрадывается сзади и невольно пугает младшего дядю, но тот не подаёт виду — его первые пробы в этом искусстве маскировки, которое он будет потом тренировать годами. В этой сокровенной тишине, вдали от взрослых, что вечно выясняют свои собственные проблемы, прикрываясь детьми, они стоят и сейчас, совсем как в мечтах юного Эймонда. Только теперь Люцерис Веларион извиняется по-настоящему. И Таргариен не выдерживает и роняет голову ему на плечо, совсем потеряв силы стоять или строить из себя кого-то. Люк мягко мычит и проводит рукой по волосам дяди, утешая его. Эймонд не плачет, но Люку, честно говоря, хотелось бы увидеть его слёзы, утереть их и почувствовать наполненность внутри от того, что видел все состояния Эймонда, на какие только тот способен. Он уже был свидетелем множества реакций за все это время и за сегодняшний вечер, но хотелось быть осведомленным полностью. Он жаждал быть единственным в его жизни в том самом смысле; иметь доступ к каждому потайному уголку в его испещренном ранками — большими и маленькими, надуманными и реальными — сердце. Проходит какое-то время: несколько мгновений или несколько сотен бессонных ночей Эймонда, которые слились в череду случайностей, что привела его в этот коридор. Люцерис ожидает достаточно, чтобы дядя привел чувства в порядок, и затем аккуратно надавливает на плечи, заставляя встать на колени. Эймонд послушно опускается на пол, Люк — следом. Ему хочется, чтобы они были почти на одном уровне, на низшем из возможных, и точно в одинаковой мере униженными, чтобы никому не было обидно. И чтобы священный обряд не обернулся проклятием. Хотя в их маленьком мирке уже больше не существовало таких понятий; все стёрлось, для них — лишь беззвучный вакуум и кровь. И желание испить друг друга, впитать в кровь и течь друг у друга по венам, от сердца к сердцу. Кровавое рукопожатие. И кровь из тонких разрезов на ладонях смешивается с мягким влажным звуком. Люк снова ухмыляется и, не отводя взгляда от лица дяди, мягко припадает губами к его ладони, вкушает их кровь. Его лицо теперь испачкано, и у Эймонда загораются глаза от того, каким это кажется ему красивым, бросающим вызов невинности и одновременно снизводящей до нуля любую черную мысль. Такой восторг спрятать не удается. — Люк... — в нетерпении просит Эймонд и тут же берет в свои ладони окровавленную руку Люцериса. Однако, Таргариен не касается чужой ладони губами, но языком проводит по всей длине, собирая кровь, а затем громко проглатывает. Люцерис щурится на это и, когда Эймонд боязливо роняет взгляд на его губы, точно зная, какая дальше идет клятва, наклоняется, чтобы поднять повязку с пола. Надевает её, чем вызывает недоумение на лице дяди. — Я хочу уплатить долг раз и навсегда. Теперь у нас новая клятва и новая метка. — Парень слизывает с нижней губы каплю крови. — Тебе нравится так, дядя? Или мне лучше с повязкой на другом глазу? И он как будто спрашивает всерьёз. Действительно всерьёз. До сих пор не понял ничего или понял слишком хорошо и снова дразнится. Эймонд слегка кривит губы в мимолётном и притворном возмущении. — Ты ослепил меня снова, ты уже никогда не выплатишь такой долг. — Что это значит? — хлопает глазами Люк, убирая повязку с лица. — Я ненавижу тебя, но сейчас совершенно не могу разглядеть то ненавистное лицо в твоём... — Ненависть стоит в полшаге от любви, дядя, — пожимает он плечами и внимательно всматривается, будто что-то нетребовательно выпрашивая. И Эймонд соглашается это дать. Проводит подушечкой испачканного пальца несколько раз по глазу Люка, рисуя крест. И затем, приближая к себе голову племянника и запуская руку в его волосы на затылке, слизывает кровавую метку. — Это была моя старая клятва. Теперь её нет. В ответ Люк только благодарно улыбается, и Эймонд понимает, что гораздо больше племяннику нужны были его прощение и этот странный символический жест, чем ему — чужой глаз и отмщение. — Эймонд! — раздаётся где-то далеко, за пределами их мирка, встревоженный голос Алисент. В мгновение Эймонд притягивает растерянного Люка за подбородок и непродолжительно впивается в его губы. Тело изнывает от желания, но Эймонд останавливается и через несколько секунд разрывает поцелуй, несмотря на то, что Люк пытается притянуть его ещё ближе. И вот он уже поднимается, утирает губы рукой, а руку — о бок штанов там, где не видно, под дублетом. Таргариен оставляет Люка, в попыхах даже не успевая оглянуться напоследок, и бежит прочь из коридора навстречу матери. Суд оканчивается тем, что каждый остаётся при своем — мнении и частях тела. А через несколько лет наступит война, прежде которой придет смерть Визериса, посеявшая раздор в семействе, связь членов которого и так держалась на пустом звуке и разбавленной презрением крови. Эймонд будет долго мучаться, но в итоге осознает, что как бы ни был силен зов долга, который вынуждает быть на стороне пьяницы-брата и обезумевшей из-за своих грез матери, ему здесь не место. Ему необходимо было сохранять честь, защищая семью несмотря ни на что, не признавая ничью более правоту — это был фундамент, на котором держался его образ. Высокомерного и безжалостного сына своей страны или скованного клятвами и привязаностью к матери защитника своего маленького государства — уже не разберёшь. Но искренне его сердце тянулось к единокровной сестре, которая потратила всю жизнь в ожидании своего дня, который у неё отняли из-за бредней Алисенты, которая, конечно, не ведала, насколько заблуждалась. И вскоре Эймонд прибудет к Рейнире, принося ей в дар свою верность и Вхагар, проговаривая в мыслях просьбу о помиловании матушки и Хелейны. Теперь натренированный искусный воин и самый огромный дракон принадлежали ей. Но совсем скоро, когда Эймонд увидит перед собой ещё больше повзрослевшего племянника, который выйдет вместо своей матери приветствовать прибывших, то поймет, что конкретно он, принадлежит ему — Люцерису Велариону. Люк, усевшись вальяжно на троне, строго окинет гостя взглядом. Лишь на мгновение мелькнёт на горделивом лице изгиб улыбки, сдерживаемой изо всех сил. — Чем обязан, дядя?* И Эймонд сделает свои полшага.