Kald vind, varme hjerter

С её приходом в Асгард покою пришёл конец. Толпа глупых юнцов так и вьётся вокруг неё пёстрым хароводом, завлекая до одури глупыми-соблазнительными историями, причинами, дурацкими попытками на более близкий контакт с ней. А Трейя улыбается — светло так, ярче самого солнца, хихикает по-детски и лепечет что-то смущённо о том, что у неё нет на это свободного времени. «Может быть, в другой раз» — един её ответ, и горе-ухожёры ничего не могут поделать под влиянием её искренней белозубой улыбки до ямочек на щеках, потому молча кивают, подобно одному, и что-то там бормочат о том, что понимают её решение (ага, как же!). Хеймдалль всегда незаметно оказывается поблизости, проникает в их ум невидимой змеиной лентой, выворачивает наизнаку все их мысли и потаённые желания и видит всегда дно. Её имя, её улыбка, её наивный взгляд на них. И от этого ему становится тошно. Тошно слышать день напролёт их громкие голоса разума, их склизкие, подобные смоле, мысли и желания о ней, о том, чтобы они с ней сделали бы, будь у них шанс продолжить начатое. «Сторожи девчонку» — таков приказ Одина, и Хеймдалль не может его ослушиться, не может упасть лицом в грязь, как сделали это его братья. Он не щадит её. Хлёстко проходится по её наивным мечтам, бьёт в самое слабое место, издевается, выводит из себя, с деланным наслаждением смотря за тем, как постепенно она теряет контроль, а её улыбка меркнет по сравнению с его тордествующей. Она — никто здесь по сравнению с ними — изгой, последняя из рода йотунов, заноза всех Девяти Миров и в первую очередь для него. По-хорошему от неё надо было избавиться ещё тогда, на утёсе, перестать слушать невнятные рассказы и расцепить хватку на её тонкой руке, наслаждаяясь долгим полётом в верную смерть. Но когда он видит её сейчас — здоровую и невредимую, всё такую же болтливую и наивную, подобно маленькому ребёнку, — у него что незаметно так, будто в сломанном механизме что-то щёлкает. Постепенно она не кажется такой уж чужой. Трейя принесла с собой не только грядущую погибель им всем, но и что-то светлое, чистое, не запчтанное гордыней и алчностью, как бывает с другими. Куда идёт она, туда за ней ступает сама жизнь, Мать-Природа, которая ласково гладит ей волосы потоком прохладного ветра, цветы целуют бутоными ей ноги, а звери с охотой ластятся к её руке. Она способна приручить любого, используя для этого не силу и грозное оружие по другой, а доброе слово и благие намерения. И как бы Хеймдаллю не было это трудно признать, но её ведьминские чары сработали и на него. Она затмила собой умы многих, ворвалась в их сердца неожиданно и крепко, словно крепкий вирус, паразит, сорняк, медленнно пьющий надежду из каждого из них, посылая в ответ обескураживающие улыбку и чуть смущённый взгляд. От таких мыслей ему хочется самому спрыгнуть с горы, улететь в объятия клыкастой пропасти, опустить голову в огонь Муспельхейма, скрыться в самой глубокой шахте гномов, захлебнуться морозными водами Нифельхейма, лишь бы прекрать думать о ней не как о враге. Он знает, что мысли о подобном невозможны, что всё это — сорняк в их планах, проблема, которая мельтешит перед глазами и от неё нужно как можно скорее избавиться. Потому с восходом солнца запирает свой разум на десять — сотню — замков, глушит мысли о ней в кружке мёда, забывается в тренировках с воинами и ночных дозорах на стене. Чтобы потом под утро вернуться в свои покои уставшим, измученным морально и физически, с ненавистью сбросить обувь и прямо так — не снимая одежды — лечь спать, желая на несколько часов забыться блаженным сном. А там всё равно ждёт её образ — улыбчивый и прекрасный, сидящая где-то в изумрудном поле и доверчиво протягивая ему небрежно сделанный из полевых цветов венок. Всё это — вздор. Но он не может противиться ей.