Нелюбовь

      «Любовников и друзей так же не выбирают, как и родителей. Жизнь сама нам их дает и сама же их у нас отбирает».              Джеймс Болдуин «Комната Джованни»       

      Вот бывает же, видишь человека и понимаешь — он твой. Так вот, Он — мой человек. Я сразу это понял, едва увидел Его. Нам было лет по десять — одиннадцать, когда Он с родителями переехали в наш дом. Я спускался со своего четвертого этажа на улицу, во двор, чтобы погонять с местными мальчишками в футбол. На пролете между четвертым и третьим этажами я остановился и прислушался. Невнятные голоса, новый запах. Нет, неверно, запах новых соседей, вот как. Все соседи пахнут по-разному, есть вонючие, а есть вкусные соседи. С этими я еще не определился, но аромат мне нравился, сладкая пудра. Наверное, Его мать пользовалась той же косметикой, что и моя, хотя, может быть, все женщины пользуются одной и той же косметикой, откуда мне знать? Никогда данным вопросом не интересовался.       Я решительно спустился на несколько ступенек вниз, мне было чертовски любопытно. Вся площадка третьего этажа заставлена мебелью, коробками, три больших чемодана. Рядом мужчина с усами, могущественные, надо заметить, усы. Если бы я на тот момент был двумя-тремя годами помладше, то, клянусь, решил бы, что наш новый сосед — Якубович, а в чемоданах и коробках — подарки участников игры. И женщина, очень миловидная, ее черты лица мне сразу же приглянулись. От нее исходило какое-то тепло, в этот миг я представил, как безумцем несусь к ней навстречу и падаю в ее объятия. Очень неловко и стыдно, но, даже видя эту женщину впервые и абсолютно ее не зная, я готов был представить ее в роли своей матери. Она стояла в дверном проеме и тихонько что-то приговаривала; было не разобрать, но по тому, как шевелились ее алые, не накрашенные помадой губы, я прочитал: «Давай, ну же, входи!» Опустив взгляд вниз, я увидел рыжего котенка. Тогда картинка для меня полностью сложилась. Переезд, кот, новая жизнь, новые надежды. Однако мне, десятилетке, стало грустно. Возможно, я уже тогда понимал, что ни новое жилье, ни дурацкие приметы «на удачу» не сделают счастливым. Больше, я разочаровался. Этот дурацкий рыжий кот все испортил, еще одни ненормальные соседи, каких и без них полным-полно в этом доме.       Я сделал еще пару шагов вниз по лестнице, и, наконец, они меня заметили: одновременно подняли головы и отступили назад, освобождая проход. И вот тогда я увидел Его. Такой же десятилетка, как и я, любопытный, задравши нос, пытается уловить запах новичка, подобно хитрому лису, чующему первые нотки грядущей весны. Я замер, не решаясь двинуться вперед, лишь сумев выдавить из себя: здрасьте. «Здравствуй!» — кивнули Его родители, а Он осторожно приподнял правую руку и помахал мне. На лице отразилась робкая, но дружелюбная улыбка. Его волосы, вот что я отметил сразу же, такой пышный волнистый пучок, слегка касающийся тонких плеч; они придавали Ему вид некой загадочности и недосягаемости. В нашем дворе мальчики с такими прическами не ходят, это же надо быть смельчаком, чтобы отпустить волосы чуть ли не до плеч. Во дворе мы все как один — «парикмахер дядя Толик, подстриги меня под нолик», либо острый и несговорчивый «ежик», либо неуместно торчащая челка из-под «ежика»: так ходим мы, так ходят наши отцы и так ходили наши деды. Поговаривали, что наши сыновья будут ходить точно так же, но в десять лет я мало об этом задумывался. В эту минуту я думал о двух вещах: через сколько дней Его побьют за пидорскую прическу и что мне необходимо сделать, чтобы стать Его единственным другом. Я даже поразмыслил, не побить ли мне Его первым? Уж что-что, а драться я умею, это каждый во дворе знает.       — Как тебя зовут? — женщина обращалась ко мне.       Я, неуверенно:       — Марик.       — Марик? — типично женская улыбка умиления тронула ее губы.       — Марк.       — А это наш сын, — она назвала Его имя, — вот здорово, может, вы подружитесь? А, Марк? Как думаешь?       Я растерянно пожал плечами. Мол, не знаю, не знаю, все в этом мире так неустойчиво и неопределенно, хотя на самом деле умирал от желания схватить за руку ее сына и утащить во двор, поставить на ворота и отработать на Нем свои фирменные удары. Мимолетно я глянул на Его ноги, спичками растущие под шортами цвета хаки. Тощие, наверняка слабые. Точно вратарем будет.       — Может быть, — ответил я.       И поплелся вниз. Напоследок я обернулся: по мне скользил точно такой же оценивающий взгляд. Он оценивал меня, выяснял, подружимся ли мы, подхожу ли я Ему? И внезапно, под этим пристальным и колким взглядом, я устыдился. Чего? Вероятнее всего, самого себя, своих неуклюжих рук и ног, своей идиотской короткой стрижки.              Этим же вечером, когда я сидел в своей комнате и листал журнал с картинками крутых автомобилей, до блеска отполированных, скользких, обтекаемых форм, мать из кухни проорала:       — Марик, вынеси мусор!       — Щас, — крикнул я, перелистнув страницу.       — Не «щас», а сейчас же!       — Ага.       — Не «ага», а «да»! Сколько можно тебе это твердить?       Разъяренная она залетела в мою комнату. Уперла руки в бока, нацелила волевой подбородок. Кстати, подбородком я пошел весь в мать, у отца лицо узкое и острое, как хлыст, как ремень, которым можно схлопотать по заднице, если с первого приказа не поднимаешь ее со стула и не тащишь к мусорным бакам. Но у меня, к несчастью, волевой подбородок, и потому я сказал:       — Две странички осталось, мам.       — Мусор надо вынести из дома до шести вечера, иначе деньги в доме водиться не будут!       Я тяжело вздохнул. Если честно, то это уже доконало.       — Ты мне повздыхай еще тут! — она схватила журнал и швырнула его в угол комнаты.       Раздраженно я поднялся, взял в одну руку пакет с мусором, в другую ключи от квартиры.       Спустился на третий этаж и невольно ухом приник к двери новых соседей. Тишина. Интересно, чем они там занимаются? Я принюхался. Нет, никаких признаков приготовления ужина. Выносят ли они мусор до шести? Кто из них это делает, родители или Он? Со слабой надеждой я начал фантазировать: вместе мы идем к мусорным бакам, у каждого пакет в руке, я говорю Ему «привет», Он мне «привет», свободной рукой откидывая нависшие на глаза волосы, и вот мы уже дружим, ходим друг к другу в гости, вместе разглядываем офигенные тачки, строим шалаш и играем в мяч. Стандартный набор для мальчика. Я тряхнул головой и пошел прочь, покрепче ухватив свой раздутый пакет, потому что, по правде говоря, ни о чем таком не думал, ни о мяче, ни о шалаше. Я думал только о Его кудрявых волосах и тощих ногах.

***

             — Ну сколько можно говорить?! Марк! Неужели так сложно запомнить: опускать за собой крышку унитаза!       При звуках материного голоса я сжался, сгруппировался в квадратную коробочку, защищая жизненно-важные органы.       — Иди сюда! — скомандовала она. — Быстро!       Послушно я добрался до туалета. Как в тумане, потому что старался глядеть себе под ноги.       — Вот что это? — пальцем она указывала на не опущенную крышку.       — Извини, мам, я забыл.       — Вечно ты забываешь, весь в отца. У того тоже с памятью все плохо. Как пиво лакать с мужиками в гараже, так он помнит, а как дома крышку унитаза опускать — никто не помнит. Смотри сюда, сказала. Раз, и крышка внизу, одно движение! Тебе необходимо запомнить одно-единственное движение! Это необходимо, чтобы денежный поток не уходил… — она сделала размытый жест рукой, типа «вжик», — из дома. Понятно?       Моя мать. Моя мать.       — Да, мама.       — Надеюсь, ты запомнил.       Разумеется, я запомнил! И вообще, не я последним посещал уборную, а отец! Но он уже испарился из дома и спрятался в своем гараже, где, как выразилась мать, лакал пиво.       У моего отца твердая жизненная позиция: мужик — это железо, железо — это мужик. Железный мужик. Если ты проводишь свободное от работы время не в гараже под ржавым днищем своей «пятерки», не под ее капотом, не ласкаешь ее поверхность мягкой ветошью, и у нее не блестит натертый руль, то ты не мужик, а, вероятнее всего, баба без яиц. Твой гараж обязан быть забитым доверху автозапчастями на всякий пожарный случай, потому что только бабы чинят свою машину у «леваков»; настоящий мужик собственными голыми руками проникает в автоорганизм, как опытный и внимательный хирург, чик-чик ножницами и тут же, шить, сестра, но при этом никаких баб! «Чтоб телки ни на метр не приближались к гаражу!» — учил меня он.       Спешно я окинул взглядом мать, уже склонившуюся над маленьким настольным зеркальцем. Сидит на узкой табуретке, поджав одну ногу под себя, сгорбилась, рот открыт, красит черной тушью левый глаз. Затем правый. На черта? На ресницах остаются крохотные черные комочки, ресницы слипаются, когда мать моргает ими, будто намеревается взлететь. Смотрит на себя в зеркало, улыбается. Типа красавица.       — Нечего пялиться на меня, — сказала она, проводя по нижней губе кончиком красной помады, очень яркой. Как дорожный конус в солнечный денек. Железный человек и дорожный конус. — На что ты уставился?       Мать усмехнулась. Тебе нравится помада? — хлопая слипшимися ресницами. Только девочкам нравится косметика, а ты же не девочка, Марик, ты мальчик, потому нечего на меня глазеть с открытым ртом.       Ну да, ну да, куй железо, пока горячо. Я развернулся и пошел прочь, по пути прихватив мячик.       — Можно погулять? — спросил я.       — Увидишь отца и с ним же зайдешь домой, понял? И никаких «можно еще полчасика».       Выйдя из квартиры на лестничную площадку, я наконец-то вздохнул полной грудью. Я еще не понимал, отчего мне так тяжело дышать дома, будто в нем какой-то газ ядовитый разлит по воздуху. Он отравляет меня, душит. Как в нашей «пятерке» — стойкий запах бензина, запах старого металла. Когда мы куда-то едем, меня всегда укачивает или тошнит от него. Когда я не выдерживаю и быстро затыкаю рот ладонями, отец ругается, со скрипом выкручивает руль и останавливается у обочины. Тут же я вылетаю на свежий воздух под брань отца «дверь, бля, попридержи, оторвет же!», и меня выворачивает наизнанку. Я вытираю рот, сажусь обратно, и машина трогается с места. «Ты че, так всю жизнь блевать будешь?» — я вижу недовольный взгляд отца в зеркале заднего вида.       Пробегая мимо третьего этажа и украдкой бросая взор на дверь новых соседей, с досадой я понял, что уже прошло больше двух недель, а мы с Ним так и не познакомились. Нужно принимать срочные меры.       Немного нерешительно я приблизился к двери, потоптался с ноги на ногу и занес руку к звонку. Моя недавняя победа: я стал дотягиваться до дверного звонка. Обычно я умел только стучать в дверь, бам-бам-бам, а такой-то-растакой-то выйдет погулять? Нет, не выйдет, нечего стучать в дверь, пошел отсюда, мальчик!       Я позвонил, очень коротенько. Не «бзззз», а «бз». Трусовато получилось, но я принялся ждать.       Дверь открыла Его мать, в легком платье цвета голубого неба с тонким ремешком на талии. Пару секунд концы ремешка покачивались и успокоились.       — Привет, Марк! — сказала она.       Я растерялся. Это было весьма неожиданно, я даже и думать не смел, что они помнят мое имя. Не Марик, а Марк, прямо как взрослому.       Назвал Его имя, вышло нервозно, из-за чего оно вылетело корявым звуком. А Он выйдет погулять?       Для показушной уверенности я выдвинул вперед себя мяч и легонько стиснул его пальцами. Наверное, даже покраснел как рак. Черт бы побрал мою стеснительность! Я робел перед людьми, которые пытались разговаривать со мной по-нормальному, по-человечески. Порой мне казалось, что я забываю человеческий язык, и слова ворочаются во рту, как неповоротливые булыжники, непослушный язык прилипает к нёбу, а зубы стальными ставнями крепко-накрепко сжимаются.       — Конечно, выйдет! Подожди Его во дворе, — ответила она и улыбнулась. Искренне, тепло, миролюбиво.       Окрыленный надеждой, я выскочил во двор. Был август, последний месяц школьных каникул. В этом году я переходил в пятый класс и слабо надеялся, что Он тоже отныне будет ходить в мою школу. Подумать только, каждое утро мы будем видеться, вместе идти до школы извилистыми дворовыми путями. А если Он попадет в мой класс? На этой мысли у меня поджилки затряслись, и я остановился прямо посредине улицы — ни дать ни взять сама статуя. Ух, сколько всего интересного пророчил бы наступающий школьный год! Грея мысль, я принялся набивать удары мячом то левым, то правым коленом. У меня неплохо выходит подобное, ударов десять на каждую точно приходится, вот бы Он увидел это! Представляю, выходит Он из подъезда, а тут я, бац, бац, бац правым, бац, бац, бац левым, и все без продыху.       — Привет, — раздалось у меня над ухом, отчего я вздрогнул и неуклюже согнул ногу в колене. Мяч лишь мазнул по лодыжке, стукнулся об асфальт и покатился.       — Держи его! — вскрикнул я и бросился за мячом, которому хватило минуты, чтобы закатиться под соседскую машину.       — Блииин! Блииин! Блииин!       В одночасье у меня кончился весь словарный запас. Всем телом я плюхнулся на асфальт, явно не замечая, что содрал кожу на коленях, и потянулся рукой за мячом. Далеко. Надо лезть.       — Давай я, — предложил Он.       Я что, сказал это вслух?       — Я меньше тебя. Может, получится.       И Он полез. Раскорячился на асфальте в своих шортах цвета хаки, в которых был тогда на лестничной площадке, и черной футболке. Тощие ноги, как у неопытного лягушонка в первом плавании, растопырены в стороны, худые и острые лопатки натянули футболку, а волосы на затылке смешно приподнялись. Ловкач, Он дотянулся до мяча и с силой толкнул его кулаком вперед, отправляя из заточения на свободу. Обратно Он выбирался с той же неуклюжей грацией, отчего локтем едва не заехал мне в глаз.       — Вот и все, — Он показал мне свою улыбку с плохо намеченными ямочками на щеках. Будто легкая тень пролегла в уголках губ. Неуловимое, но притягательное, обыкновенное, но волнующее.       Честно говоря, хоть убей, но я не помню, сказал ли Ему спасибо за это? Голова опустела настолько, что я собственное имя позабыл.       — Ох, смотри, ты коленку разбил!       Приподняв и вытянув ногу, я заметил ссадину, небольшую, типичная детская травма: кровь и грязь, и как обычно, все вперемешку. Да и надо признать, на ногах у меня живого места нет. Моя мать говорит, что это все оттого, что я родился не как все нормальные дети головой вперед, а ногами. А отец добавляет, что у меня все через жопу. Я неусидчивый, не могу подолгу стоять на месте, чтобы не запрыгать, не забегать, не вертеться как веретено. Мне нравится, когда мои ноги в движении, несут меня куда я только пожелаю. Наверное, ноги — единственное, что в моей власти, единственное, чем я могу распоряжаться.       Мы подняли мяч и направились к детской площадке, где было типа футбольное, типа хоккейное, типа волейбольное поле. Какие-то две копуши с одинаковыми хвостиками на голове там уже прыгали на скакалках. Семилетки, малявки, короче.       — Свалили отсюда, — уверенно сказал я и скосил на Него глаза, что левый глаз чуть не вывернуло наизнанку.       Девчонки что-то затараторили, одна, самая борзая, даже чуть не накинулась на меня, откинув свои хвостики назад.       — Ты че, мелкая, — начал я, нетерпеливо постукивая пальцами по мячу, тем самым показывая, что время тик-так тикает, а поле до сих пор несвободно. Я чувствовал силу, превосходство. Над кем? Над девчонками, разумеется. Главное, чтобы эту силу видел Он. Он должен знать, с кем теперь дружит, должен радоваться этому обстоятельству. Ну а как иначе?       — Да брось, — неожиданно сказал Он, — тут всем места хватит. Поле большое.       — Что? — не веря собственным ушам.       — Пошли туда, на тот край, а девчонки пусть тут играют.       Серьезно, что ли? Спокойно Он забрал из моих рук мяч и неторопливой походкой поплелся вперед. Нет, вы это слышали? Для кого я тут распинался, а?       — Придурок, — шикнула девчонка с откидными хвостиками.       — Сама такая, — ответил я.       Пока мы добирались до противоположного края поля, я не сводил глаз с Его ног. Под коленками гладкие и загорелые. Я же был смуглым на одну четвертую: когда я раздевался догола, то было хорошо видно, что в шортах и футболке я провел все свое лето. Не выдержав, я отвернулся в сторону.       Он сразу же встал на ворота и кинул мне мяч, не пнул, как подобает, а кинул.       — Ну… Ты это… ловить мяч умеешь? — только и сумел выговорить я.       — Попробую. Если не получится, то ты меня научишь?       Вот же поворот! Неожиданно.       Мы принялись делать первые неумелые шаги в игре, я осторожно подавал, Он принимал. Не знаю, сколько прошло времени, но игра прекратилась только тогда, когда по двору прокатился отцовский крик:       — Марк, домой!       — Вот же, блин, папка из гаража вернулся! — впопыхах я схватил мяч и уже было метнулся в сторону дома, но что-то меня остановило. Он продолжал стоять на воротах, немного уставший, с нависшими на глаза прядями волнистых волос, прижимая ступню левой ноги к ягодицам, как это делают настоящие спортсмены, растягивая мышцы. — Завтра… это… поиграем еще?       — Давай, — ответил Он и слабо улыбнулся.       Я быстро добежал до отца, прямо как пуля, пущенная из самого крутого оружия. Мне было очень жарко, я весь горел, и от этого мне было очень хорошо: не помню, где прочитал, но я был похож на полыхающий лес, который горит, чтобы возродиться заново.       На минутку — всего-то! — я обернулся и поглядел в Его сторону. Он все еще стоял на том же месте и рассеянно озирался по сторонам, как какое-то сонное создание, ну или создание из сна, не уверен, как правильно. И во мне засияло одно крохотное желание, оно осторожно вынуло свою голову из пламени, подталкивая меня поднять руку и помахать Ему, как сделал Он в первый день нашей встречи.       — Кто такой? — вдруг спросил отец, проследив за моим взглядом. От отца пахло бензином и пивом, слишком тошнотворно.       — Новый сосед, с третьего этажа, — очень смущенно ответил я.       Отец хмыкнул:       — Придурочный какой-то. С такой-то прической, как у бабы.       И огонь в душе моей мгновенно погас…              Этим же вечером, лежа в своей постели, в уме я перематывал весь день. О закрытую дверь комнаты бился громкий звук, исходящий от телевизора. Отец смотрел свои фильмы. Пулеметная очередь, взрывы, визг колес и нескончаемое повторение гундлявым мужским голосом «вот же дерьмо!». Я натянул на голову одеяло, чтобы ничего не слышать и сосредоточиться, в конце концов, уже на том, как я себя сегодня повел. Отчасти я был крут, ну, когда разобрался с девчонками и выбил нам место на поле. Да я и отлично подавал штрафные, что тут можно сказать… но… за все время нашей игры я не сказал ни слова. Мы молчали оба, вернее, Он пару раз пытался что-то спросить, а я отмалчивался, стеснялся. «Вот же дерьмо!» — в сотый раз повторил голос. Это точно, выдохнул я и с силой ударил рукой по кровати.        Внезапно звук переменился; с пулеметной очереди на стоны, женские. Вот же дела! Мгновенно я высунул голову из-под одеяла и насторожился, как-то прям нездорово оживился. Громче и громче! В животе мне стало… неприятно, неспокойно. Послышался мамин голос, она заорала на отца, что тот вконец обнаглел, при живой жене-то! Неизвестная женщина из телевизора выпустила свой последний, истошный стон, и пулемет как ни в чем не бывало продолжил свое «тра-та-та-та-та». «Дерьмо» — на этот раз прозвучало как мое спасение.