Нелюбовь

      Новость, что Он будет ходить в мою школу, невероятно обрадовала меня; у меня даже не получилось скрыть искренней улыбки. Вот только Он почему-то расстроился.       — Почему? — спросил я, чувствуя, как внутри растекается грусть-тоска смертная.       — Мне нравилась предыдущая школа.       Да — да, я уже был в курсе, что Ему нравились предыдущая школа, предыдущий район и их старенькая тесная квартирка.       — Там было здорово, — сказал Он, — может, как-нибудь съездим туда?       — Одни? — я, честно сказать, испугался.       — Ну да, а что тут такого? Предупредим родителей, это же на самом деле ненадолго, туда и обратно.       Он заметил, что я замешкался, сузил свои глаза под нависшей челкой в неверии. Наверное, думает, что я трус.       — Давай, — промямлил я.       Умру, но никогда не скажу Ему, что за все десять лет жизни не выбирался никуда из своего района, ну чтобы, так сказать, не по делу. Школа, работа, магазин под боком, говорил отец, зачем куда-то еще ходить? Мы даже в центре города не были. Говорят, там есть памятник Ленину, но только я его ни разу вблизи не видел. На «пятерке» мы ездим на наш огород — маленький клочок земли на пустыре, разлинованном, как рубаха в клетку, на точно такие же маленькие клочки. Весной мы мчимся объездными путями, поднимая вверх взбесившуюся пыль с земляных дорог, потому что отец не выносит город с его движением. Одни дебилы там носятся, говорит он. Обычно я сижу на заднем сидении в окружении ящиков с рассадой, на коленях у меня тоже ящик, а ярко-зеленые стебли побегов помидоров лезут мне в нос и глаза. В конце лета, все теми же путями, мы мчимся с ведрами, полными помидоров и огурцов, на коленях у меня ведро с огурцами, в «пятерке» духота, что потеют даже овощи, потому что окна наглухо закрыты: «Куда ты, епта, окно открываешь? Сейчас вся пыль в машине будет!» — орет отец. В начале осени сценарий тот же. Земляные дороги, духота, я на заднем сидении вместе с мешками картошки. Из чего ясно — я просто обожаю зиму.       — Говорят, настоящий зоопарк к нам приезжает, — неопределенно сказал Он, отчего я не до конца понял, это факт или вопрос.       — Настоящий? Как это? — усмехнулся я. — А что, бывает ненастоящий?       — Ну, в смысле большой! Зверей много всяких разных. В прошлом году приезжал другой зоопарк — маленький, всего-то обезьянки и попугаи. Ты же видел его?       Мой фирменный жест: пожатие плечами, мол, может, видел, может, не видел, я вне всех этих формальностей. Разумеется, я не видел, потому что «Ты че, зверей никогда не видел? Да и на кой хрен куда-то идти, чтобы смотреть на каких-то обезьян, если у нас весь подъезд ими заполнен?»       — Сходим в зоопарк до школы? — предложил Он.       Секунду-другую я колебался. Что я скажу родителям? Ведь мне придется просить деньги на билет, а когда они спросят, для чего, что ответить? На обезьян? Скажу правду, то век мне лопатить на огороде, отрабатывать. Черт с ним, была не была.       — Сходим.              Деньги мне дала мать, копейка в копейку.       — Вот на билет, а вот на поездку. И так щедро обошлось! На каких-то обезьян столько денег отвалить, подумать только! Неужели по телевизору их нельзя посмотреть?       Я молча стоял и ждал, пока она отсчитает нужную сумму и передаст мне. Ее густо накрашенные ресницы хлопали со скоростью звука в порыве ярости, а губы морковного цвета устрашали волевой подборок, нацеленный на меня, покусившегося на семейный бюджет. Мать всегда была накрашена, с самого утра до самой поздней ночи. Она типа красавица у нас. Если бы мусор выносил не я, а она, то к мусорным бакам она приходила бы при полном параде.       Наконец она вложила мне в ладонь деньги, и я их крепко сжал. Тысяча страхов прокатилась волной во мне: от страха, что отец узнает, что мать знает и теперь при любом удобном случае будет высказывать, что за мной должок, до страха, до самого главного страха — я иду в зоопарк с Ним.       Я нарядился в свои лучшие шорты и футболку, пригладил ладонью немного отросшие волосы на голове. Совсем чуть-чуть, но из-за этого менялся весь вид в зеркале. Я перестал походить на шпану дворовую. Не знаю, нравилось мне это или нет, но поймал себя на мысли, что любуюсь собой. Впервые. Прямо как девчонка, как мать, которая постоянно смотрится в зеркало, а это неправильно, противоестественно. Я не должен любоваться собой, потому что я же мальчик, будущий мужчина, только девчонки любуются собой.       Пружинкой отпрыгнув от зеркала, в три скачка я оказался у входной двери и, прикрикнув, что уже ухожу, выскочил на площадку. Дверь за мной «щелк», ключ в скважине «чик-чик», и вот они — приключения. Славный день, воистину славный день намечается!       Спустившись на третий этаж, я остановился и сделал глубокий вдох и глубокий выдох. Конечно же, я волновался. Еще бы! Надавил на кнопку звонка — «бззз». Еще не длинный, но уже не такой короткий. Очевидно же, что я стал чертовски смелее.       Дверь открыл Он. При полном параде… Светлые брюки, рубашка с коротким рукавом. Я ощутил, как медленно, словно скрюченная спичка, тускнею на Его фоне.       Спешным шагом мы направились к остановке, влезли в троллейбус и заняли самые высокие места в конце. Я взгромоздился у окна, Он рядом, плечо к плечу, бедро к бедру. Слишком близко, что у меня перехватило дыхание. Я отодвинулся поближе к окну, всего-то на пару сантиметров, но разница была ощутимой и громадной, будто между нами зияет целый метр!       — Смотри, счастливый билет! — вытянув длинную шею, Он глядел в мой билет и широко улыбался.       — Что?       — У тебя счастливый билет!       Господи, только этого мне сейчас не хватало.       — И что? — злобно ответил я.       Обескураженный моей злобой, Он сник. Я прямо увидел, как Его плечи беспомощно опустились вниз, превращая Его в маленького-маленького мальчика.       — Слушай, все эти… ваши приметы, — слово «ваши» я особенно выделил голосом, — коты в новой квартире, счастливые билеты, крышка унитаза…       — Крышка унитаза? — вполголоса переспросил Он, словно я сказал какую-то ерунду.       — Ну да, разве не чушь?       — Хочешь сказать, мой кот — чушь?       — Я ничего не говорил про Твоего кота, я вообще о котах… ну о тех котах, которые удачу приносят. Разве может кот принести удачу?       — Мой — может! — и Он отвернулся от меня. Его волосы на затылке презрительно качнулись, даже сквозь рокот мотора троллейбуса я отчетливо расслышал, как они прошелестели: «Ты, Марик, дрянной мальчишка».       Теперь же мы сидели спина к спине, как враги, нет, хуже. Как лучшие друзья, ставшие врагами. «Ну и дерьмо!» — прозвучало у меня в голове гундлявым голосом. Уныло я стал глядеть в окно, на проезжающие мимо машины, такие крошечные по сравнению с троллейбусом. Неужели мы поссорились навсегда, навеки вечные? А если Он теперь бросит меня и начнет дружить с другими ребятами? Я разозлился. Ну уж нет! Благодаря мне Он живехонек-здоровехонек по двору ходит со своей девчачьей прической, ни один волосок с Его несчастной головы не упал, ни один! А все почему? — правильно, Марк. Марк сказал, что любому, кто сунется, в глаз даст, Марк дал в глаз. Как только сойдем на остановке, решил я, сразу же дам Ему в глаз. Вот так.       Неожиданно Он тронул меня за плечо, отчего я вздрогнул.       — Марик? — позвал Он.       — Чего тебе?       Его глаза, живые, блестящие, наполненные грустью, пробили прямой путь к моему сердцу. «Марик».       — Ты это… короче… извини меня, — выдавил из себя я. Очень сложно говорить «извини меня». Особенно в десять лет, по крайней мере, мне так казалось. — У тебя самый лучший кот. В мире.       Он улыбнулся, и на душе у меня потеплело. Мы снова друзья, лучшие, черт возьми.       — Так что там с крышкой унитаза? — уже спускаясь на нижнюю ступеньку троллейбуса и выпрыгивая на остановку, поинтересовался Он с ехидной улыбочкой, что, краснея и потея во всех местах одновременно, мне пришлось рассказать Ему эту горькую правду.       — Серьезно? — расхохотался Он. — Шутишь?       — Нет, не шучу! — мне как раз смешно не было нисколечко. — Почти каждый раз она заходит после меня в туалет, чтобы проверить крышку! Ну и… проверяет, сколько я использовал туалетной бумаги…       — А это еще зачем?       — Ну типа… денег нет… все такое… Чтобы экономить бумагу.       Мне показалось, Он остолбенел прямо посередине оживленной улицы: глаза расширились, не моргает, все смотрит и смотрит в упор на меня.       — Иди ты… — то ли восторженно, то ли недоверчиво.       — Представь, — с горечью вздохнул я. — «Ну-ка, Марик, давай-ка с тобой посмотрим, что у нас на этот раз: крышка или километр использованной НЕБЕСПЛАТНОЙ бумаги?»       Я поморщился, когда уличный воздух напополам разломили Его громкий смех и голос матери, который я так максимально близко научился имитировать.       — Видишь ли, отец уже купил в этом месяце какую-то дорогую запчасть на «пятерку», а мы и так живем от получки до получки.       «От получки до получки» — материна фраза. И произнес ее, увы, я собственным голосом, а не голосом матери.       — Да-а, — протянул Он, положив ладонь мне на плечо, как это делают лучшие друзья, когда готовы разделить с тобой все что угодно, — не сладко тебе.              Первым, что я увидел, был памятник Ленину. Самый обыкновенный мужик в пальто, ничего особенного. Оказывается, я, собственно, ничего и не терял, когда не видел его. Но самое главное — из-за чего мы проехали половину города, чуть не разругавшись, — находилось под памятником. Клетки, клетки и еще раз клетки. Большие и маленькие фургончики, в которых — либо метались как бешеные, либо будто напичканные снотворным — были животные.       Животных и людей отделяли барьер в виде веревки с накинутой на нее предупреждающей табличкой и железные прутья клетки. Несмотря на все преграды, мне все равно было не по себе. Беспокойный медведь, что ходил туда-сюда в тесной клетке, задевая боками прутья и угрожающе пофыркивая.       — Эта клетка такая же тесная, как и наша старая квартира. Мы втроем в одной комнате.       — Знаю, — сказал я и зачем-то, правда-правда, не знаю зачем, дотронулся до Его руки. Очень слабо, едва ощутимо, но этого стало достаточно, чтобы узнать какой бывает у Него рука в такой волнительный момент. — И Тебе там нравилось.       — Да, — кивнул Он, — только мы втроем, наша маленькая семья. В тесноте, да не в обиде, говорила мама.       И в Его взгляде заискрилось что-то такое, чего на тот момент я не знал, не обладал об этом необходимыми сведениями. Мне хотелось спросить, что Ты сейчас чувствуешь? Поделись со мной, расскажи, вложи в меня свой блеск… Но неожиданный порыв уступил место привычным стыду и робости, коими я был всегда переполнен, отчего я поскорее перевел взгляд в сторону измученных зверей.       Мы видели лису, рыжую и черную, полинявшего верблюда, павлина, уставшего тигра, повернутого к посетителям костлявым хребтом, — сколько времени мы пробыли в зоопарке, столько же времени он лежал на одном боку, так и не показав своей полосатой морды. Енота мы прождали около двадцати минут, а он все сидел в деревянной коробке, которая служила ему убежищем. Кто-то из толпы кинул в клетку какую-то еду, наверное, это был кусочек фрукта или овоща, но выманить зверька все равно не получилось.       — Нет там никакого енота, — крикнули из толпы. — Расходимся.       И толпа постепенно стала рассасываться, разбредаться в разные стороны, позабыв о бедном еноте; какой-то мужчина небрежно скатал шарик из билета и бросил его на землю, под ноги другим недовольным, женщины тащили своих заплаканных детей за руки, бросая гневные взоры на клетки.       В этот миг я почувствовал себя частью… я долго в уме подыскивал подходящее слово, хотя нужное и вертелось постоянно на языке, просто оно мне не сразу понравилось. Я почувствовал себя частью зоопарка, одним из тех несчастных одиноких зверьков, что забился в непроницаемом домике. Уходите, мне хотелось закричать, уходите и не смотрите на меня! Оставьте меня в покое!       Наверное, Он тоже почувствовал что-то такое, раз взял меня за руку. Ему было жаль, что Он привел меня сюда, было жаль, что Он весь такой из себя стоит разряженный посреди этого животного страха и ужаса. Ему было жаль меня.       — Пойдем домой, — сказал Он, и я пошел за Ним. Рука в руке, я смотрел на Его решительный затылок и втайне раскрывал самому себе свой же секрет, что мечтаю, чтобы однажды меня взяли за руку и увели отсюда, мечтаю, чтобы этим кем-то был Он.       -Эй, мальчики, — над нашими десятилетними головами раздался взрослый мужской голос. — С обезьянкой сфотографироваться не желаете?       Маленькая обезьянка с изумрудным мехом проворно прыгнула ко мне на плечо и по-хозяйски принялась трогать мои волосы, уши, нос. Признаться честно, я испугался; прыжок был очень внезапный.       — У меня нет денег для фотографии, — промямлил я.       — Это недорого, — отрезал мужчина, хозяин обезьянки. — Зато только у тебя будет такая фотография. Перед друзьями похвастаешься. Кто это рядом с тобой? Братик или дружок?       Меня оскорбило слово «дружок», отчего я мотнул волевым подбородком и попытался стащить с себя хитрую обезьяну. Но мужчина уже щелкнул фотоаппаратом, и у него в руках появился снимок.       — Я же сказал, что у меня нет денег! Платить не буду! — возмутился я.       — Мамку свою зови, сосунок. Пусть она платит.       — Нет у меня мамки…       Нашу перепалку прервал Его голос:       — Я заплачу, у меня есть деньги.              В троллейбусе, уже на обратном пути, я разглядывал свой снимок: не знаю, кто хуже получился, я или эта чертова обезьяна. Вид у меня был испуганный, что такой фотографией точно не похвастаешься. Вот же гад пронырливый!       — Не расстраивайся. Кто же знал, что он надует нас.       Всю дорогу Он пытался меня приободрить, но выходило у Него скверно. Конечно, не в Его же пышные волосы она вцепилась лапами, не Его уши чуть не оторвала. Я определенно загрустил.       — А Ты говорил, что у меня билет счастливый, — обиженно напомнил я.       В ответ Он лишь рассмеялся.       Дома я показал снимок матери. С минуту-другую она его разглядывала и вернула обратно, пожав плечами. Ну обезьяна и обезьяна, что тут нового? Или тебя я не видела? Тоже мне… На чьи деньги я сделал фотографию, она не уточнила: какая разница на чьи, если она точно знает, что не на ее.