Нелюбовь

      — Слышали новость?       Одногруппник низко склонился над партой, чтобы его возбужденный шепот как можно меньше мешал лекции. Зрачки расширены, рот приоткрыт, язык высунут, как у загнанного пса. Очередная сплетня, каких за этот полный учебный год накопилось множество. Кто с кем мутит, кто кого бросил, кто с кем мутил до поступления, кто с кем только-только собирается мутить, но еще пока об этом не догадывается, но слухи уже бродят и бродят, подобно стаду овец. Ничего нового и удивительного.       — Что за новость? — переспросил парень, сидящий слева от меня.       — Говорят, Он в школе… — молчание, как в худших фильмах, не предвещающее ничего хорошего, — в школе мутил с парнем…       — Неправда! — я высказался чрезвычайно громко и горячо, отчего весь курс повернул на меня головы, а лектор мгновенно остановил лекцию.       — Вы с чем-то не согласны, молодой человек? — лектор смотрел прямо на меня. — Встаньте! Как ваша фамилия?       Краснея, я поднялся и назвал фамилию.       — У вас имеются какие-то новые сведения относительно теорий происхождения права?       — Нет, извините, — промямлил я, чувствуя на себе Его взгляд, будто тысячи иголок вонзились в кожу.       — Тогда вам замечание, молодой человек.       Под неодобрительные смешки я уселся и уронил голову на парту. Позорище!       — Реально с пацаном встречался? — снова этот шепот.       — Заткнитесь, пожалуйста! — умолял я, ощущая, как аудитория медленно наполняется ядовитым туманом и мне становится дурно. Тяжело дышать — сердце вот-вот вырвется из груди. Я не смел поднять голову и посмотреть в Его сторону, на этот вихрастый затылок, в котором путались мои пальцы и к которому прикасались мои губы… Нет, нет, выбрось это из головы, забудь, оберни в непроницаемую ткань и спрячь в долгий ящик памяти. Все в прошлом, еще раз напомнил я себе, в прошлом.       — Не встречался Он ни с кем! Не говорите ерунды! — в оправдание тоже зашептал я. — Мы в одном классе учились! Елки-палки, сто лет друг друга знаем!       — Тогда, скажи, из-за чего вы рассорились?       — Это личное!       — Вы уже полгода не разговариваете, как два волка друг на друга глядите. Может, Он скрывал от тебя свои наклонности?       — Нет! Нет у Него никаких наклонностей! Хватит! Это у вас наклонности!       — Так тот пацан, с которым Он мутил, не из вашей школы, а из…       На выдохе я произнес номер Его предыдущей школы.       — Точно! У меня там приятели учились. Говорят, видели, как они по кустам прятались, чтобы их никто не спалил, за ручку держались. Даже целовались…       От злости у меня перехватило дыхание. Целовались? За ручку держались?       — Когда? Когда это было? — я говорил задыхаясь.       — В выпускном классе.       Выходит… что же это получается? В последнюю нашу встречу я Ему гадостей про опыт наговорил, лишь бы навредить, задеть больнее, чтобы Он знал, каково это быть на моем месте, а Он… «Я влюбился, Марик». А Он влюбился. Все это время прямо у меня под носом! Лгал мне, извращенец! Влюбился, сука, влюбился… Это извращение, эту грязную мерзость Он назвал «влюбленностью», подумать только! Влюбился, влюбился…       — Марк, очнись! Пара закончилась!       Трясущимися руками я смахнул вещи в рюкзак. Дурацкое слово, как нескончаемые капли воды, бьющиеся об асфальт, колотилось в голове. Влюбился. В такого же больного парня, как я, который поровну делил со мной мечты о Нем, который жаждал Его. Но разве кто-то мог желать этого больше, чем я? Нет, ложь. Никто не знает Его лучше меня. Ненавижу. Боже, я заблудился.       Я поравнялся с Ним в коридоре. Толкнул в спину.       — Чего тебе?       — Ты знаешь, какие о Тебе ходят слухи?       — Мне не интересно.       Я перегородил Ему дорогу. В висках страшно пульсировало, тесная и опасная близость, от которой я пьянею, падаю, теряю себя. Я знаю, какой Он там, под одеждой, под кожей, я помню. Биение Его сердца под моей ладонью. Я скучаю, слишком. Как бабу, как бабу, как бабу. Презираю себя.       — Уже весь университет знает, что Ты… гомик.       — И что?       — Тебе все равно? — в удивлении я отступил, но только на шаг.       — Представляешь? Я не ты.       — При чем тут я?       — Это ты боишься признаться самому себе.       Я бы с радостью ответил Ему, но не находилось подходящих слов. То открывал рот, то закрывал.       — Мне не в чем признаваться, — в конце концов выдохнул я.       — Ну да, ты же мужик. Проверь, вдруг в аудитории член свой потерял.       И оттолкнув меня в сторону, направился к компании наших ребят. С расстояния мне не было слышно, о чем они говорят, впрочем, я мог дерзко предположить. Парни слушали Его молча, не перебивая, выражение их лиц менялось с радостного на обескураженное. Кое-кто стыдливо потупил взгляд, заливаясь краской. Напоследок Он повернулся в мою сторону — чистая ненависть, отвращение. Взаимно, бессовестно подумал я, взаимно. И медленной, на все наплевательской походкой Он даже не пошел, а поплелся по коридору, покидая наше общество, как покидают гадюшник.       — Что Он вам сказал?       — Сказал, что Он… гомик.              Вскоре наступило лето. Заиграло, заискрилось, разрумянилось. У меня, лично в моей уже так долго безрадостной жизни, определенно все налаживалось. Закрытая на одни пятерки сессия, подработка, что приносила небольшой доход… В университете преподаватель гражданского права, а за пределами университетских стен отличный адвокат, исходя из моего рвения к знаниям и прекрасному применению этих знаний на практике, предложил поработать у него, попрактиковаться, приглядеться к адвокатской жизни. И с огромным удовольствием я согласился.       Кроме того, от одной мысли, что в денежной заначке на мою заветную мечту об отдельном жилье прибавляется сумма, мне становилось невероятно хорошо. Работа, квартира, пусть однушка, пусть съемная — двигали меня вперед, несли на всех парах.       Счастливый, я выходил из подъезда в залитый утренним солнцем двор, окидывал его мимолетным взглядом, чуть-чуть нагловато, слегка снисходительно, словно оценивал степень своего счастья по блеску полусонной природы. Замечательно, все просто замечательно, иногда вслух, иногда мысленно говорил я. Неспешно шел на остановку, садился в переполненный автобус, стараясь гнать от себя нестройные волны ненужных воспоминаний, стараясь не придавать особого значения всем этим деталям вокруг себя. Я больше не искал Его жадными глазами в раздраженных пассажирах и прохожих.       Тот день, когда Он признался нашей компании, что Он ненормальный парень, интересующийся исключительно парнями, подвел итоговую черту между всеми нами. Его ошеломляющее признание разрубило тугой узел, и как будто все встало на свои места, вернуло на исходный кон, впустило свежую струю воздуха, от которой стало легче дышать, полной грудью.       В тот день я побежал за Ним. Круто развернул за плечи:       — Ты чего наговорил, дебил? Ты чего головы всем пудришь, а? Какой еще… гомик? — казалось, у меня начиналась истерика.       Он лишь молча таращился на меня и ждал, когда я отвалю ко всем чертям.       — Ты же пошутил, да? Пошутил?       — Нет.       — Как это нет? Что значит «нет»?       — «Нет» — значит нет. Я гомик, понял?       У меня зазвенело в ушах, я опасливо озирался по сторонам в надежде, что никто, ни одна живая душа не расслышала этих ужасных слов, этого невозможного признания. Мне было чертовски стыдно за Него, хоть под землю провались, а Он стоит и ухмыляется одними уголками губ, да из-под челки волком глядит.       — И что нам теперь делать?       — Нам? — Он пожал плечами, жест, передразнивающий мой излюбленный жест. — Нам, очевидно, ничего не придется делать. Потому что нет больше нас.       От последней фразы мне стало невыразимо больно. Конченый ублюдок, все разрушивший, как Он посмел?       — Ты во всем виноват.       — Ну, разумеется, Марк, я виноват. Кто же еще-то? — оскалившись во все зубы.       На этот раз я не смог растолковать Его поведения. Чего Он хочет от меня? — думал я. Что я должен сделать?       — Неужели ты действительно?.. — мне не хватало духу задать самый главный, терзающий меня вопрос.       — Что? — озлобленно.       «Влюбился?» — меня разъедало незнание.       — Действительно… гомик?       Минуту-другую Он пристально изучал меня, будто видит впервые в жизни и обдумывает, удостоить ответом этого любопытного наглеца или же нет. Судорожно я сглотнул.       — Кто же ты такой на самом деле, Марик?       Экзамены Он завалил. Просто не появился ни в один из назначенных дней. Всем было интересно, почему так произошло? Эй, Марк, не знаешь? Не знаю, безразлично отвечал я, изображая хладнокровное равнодушие. Может, дружок у Него какой завелся? Может быть, я Его жизнью не интересуюсь. Ой, да брось, Марик, вы с Ним миллион лет дружите, по-любому ты в курсе! Обычно я раздраженно вздыхал и закатывал глаза. Я больше не с Ним, понятно вам? Нет больше нас, ясно? С каждым новым вопросом градус моей ненависти повышался до предела, я закипал и в то же время ощущал, как в конце концов благодаря Его исчезновению с моих плеч упал тяжкий груз. Я устал, смертельно устал нести это бремя ненормальности, неподъемное чувство вины за содеянное, быть соучастником…       Впрочем, моменты моей душевной муки однажды нашли утешение в чужих словах, отыскали правовое разрешение на искупление вины.       — Можно ли привлечь к уголовной ответственности за мысли? — рассуждала преподаватель на предпоследней лекции. — Разумеется, нет. Преступление — это всегда деяние, которое может быть выражено в двух основных формах. Действие и бездействие. Активное поведение для действия и пассивное поведение для бездействия, когда лицо должно было и могло действовать в силу возложенных на него законом или договором обязанностей. До тех пор пока мысли не обретут материальную форму, они не могут являться преступлением.       Что скрывать, мои мысли всегда были преступны. От этого мне никогда не отвертеться, придется признать. Но никогда, ни единожды, они так и не смогли обрести форму, вырвавшись на свободу в виде призыва, просьбы или мольбы, что уж говорить об истинных активных действиях. Я бездействовал. Что правда, то правда. В тот день, в Его доме, я бездействовал, когда Он первым поцеловал меня, Он склонил меня к действиям, что привели к моему позору. Склонил, посягнул против воли, нет, неверно. Помимо воли. Все произошло помимо воли, Он и не испрашивал у меня ничего. Я лишь поддался влиянию, дурному и абсурдному, разве не так? Разве я не жертва посягательства? Жертва, конечно же. Конечно же, я жертва. Это Он посягатель, преступник. А все те слова, которые я якобы шептал в своем возбуждении… мало ли кто и что шепчет?! Верно же?       Порой, проезжая в послеполуденном автобусе, прижавшись вспотевшим лбом к нагретому за весь день солнцем стеклу, я все-таки видел Его. Выхватывал из толпы. За внешним спокойствием, с которым я продолжал существовать для пассажиров, внутреннее существо со всей яростью билось о стекло, настораживалось как вся природа перед землетрясением. Будто назло автобус в спешке отъезжал от остановки, а Он в последний миг поворачивал голову и оказывался совершенно незнакомым мне мальчишкой, чужаком. В который раз я обознался? Понятия не имел, я не вел счет этим гнусным ошибкам разочарования, терпеливо дожидаясь дня, когда Его лицо и тело станут привычными деталями повседневного пейзажа за окном моей жизни.       А через год я увидел одного парня. Конец второго курса, весна — холодная и дождливая, настроение хуже некуда, эмоциональная изношенность. По освещенному университетскому коридору он шел один — гордый одиночка, высокое и статное тело, плечи расправлены свободно, голова поднята вверх. Писаный красавец! По-лисьи острый подбородок его презирал всех присутствующих, пока взгляд сохранял железное безразличие ко всеобщему любопытному замешательству. Только когда он поравнялся со мной, обдавая приятным ароматом одеколона, что-то свежее и морское, я заметил: подведенные черным карандашом глаза и…       — Тональник, — будто читая мои мысли, сказала однокурсница. — Бог мой! Тональник!       Ладонью я провел по собственному волевому подбородку. Да уж…       — Местный педрила! Еще один!       — Тот хоть не красился, а этот наглый! Сразу видно — плевать на всех!       — Педик долбаный! Вот бы кто-нибудь поймал его и очко разорвал!       — Говномес!       — У того хотя бы совести и достоинства хватило, чтобы университет бросить, на глаза нормальным людям не попадаться!       Я знал, кто был тот вторым, о ком все говорили. Когда-то я был Его лучшим другом. Не только кожей, но и внутренним чутьем, ощутил, как все они исподтишка бросают в меня взгляды, клейкие, режущие, испытующие. Эй, Марик? — будто говорили они все наперебой. — Где твой лучший дружок-педик, а? Думаешь, мы не догадываемся, что у вас что-то было? Ну-ка, расскажи, как он тебя имел как бабу! И я сгорал, охватывался огнем, проваливаясь глубже и глубже, откуда уже никогда не поднимаются.       — Интересно, это лечится?       — Долбиться под хвост? Нет, не лечится. Таких нужно от общества изолировать. Или сжигать в печах.       — Слушайте, мы же будущие юристы. Должны защищать права человека.       — В том-то и дело, что защищать нужно права человека, а не права скота. Это скот, понимаешь? Скот! И место ему на скотобойне!       Тот парень уже почти скрылся из виду, но я был уверен, что брошенные вслед камни все же долетели до него, до единого слова. Никто, собственно, и не стеснялся выражений. Его ускользающая фигура ни разу не дрогнула, не надломилась. Сталь. Закаленная сталь. Вспоминая его чудесный аромат одеколона, что практически растворился в воздухе, я вдруг осознал, что к свежести были примешаны не тонкие морские нотки. Свобода. Вот что это был за запах. Самый дорогой во всем мире запах.              

***

             Этой же весной, холодной и дождливой, когда город тонул в пасмурной серости, расцвела иная красота. Мужская.       Я видел ее повсюду. Провожал долгим, пожирающим, раболепным взглядом. Ожидая занятия в университете, стоя в магазинных очередях, толкаясь в душных и потных автобусах, прогуливаясь по паркам и аллеям. Я один на один с ней, крошечный островок посреди грозно бурлящего океана. Синеглазые, кареглазые, цвет лесного ореха, сочная майская зелень, золотисто-оливковые. Брюнеты и шатены. Гладкие и чистые щеки, что окрашиваются в порочный румянец. Первая колючая щетина. По-мужски застенчивые улыбки на тонких губах и пошлые ухмылки на чувственных ртах. Крепкие ноги, упругие икры, мускулистые точеные изгибы спин под рубашками и футболками, от которых кругом шла голова. Мужской задиристый смех, гортанный, тяжелый и низкий, когда смеются низом живота. Обезумевший звук расстегиваемого ремня в кабинках туалета, шуршание молнии на ширинках… Я сходил с ума, отчетливо понимая, что гормональные проблемы подростков не вовремя догнали меня. Настигли врасплох, силой скрутили, придавив к земле и сцепив руки за спиной, без права на адвоката. Днем и ночью они изводили меня, хоть на стены лезь.       Мужчины. Кругом одни мужчины.              В хлебном отделе, выбирая батон посвежее, я случайно столкнулся с мужчиной, мой локоть не нарочно задел его левую руку. Извините. Ничего страшного. Его улыбка покорила меня, обезоружила, лишила чего-то фундаментального, наверное, твердой почвы под ногами. Схватив первый попавшийся батон, я быстрым шагом направился в другой отдел за пакетом молока, чересчур нервно оглядываясь. Он следил за мной. Сколько ему? Чуть за тридцать? Да какая тебе, Марк, разница? Иди ищи свое молоко да поменьше думай!       На кассе, стоя в раздраженной и ненавидящей очереди, я тоже был взвинчен как заострившаяся пружина. Все озирался по сторонам, надеясь, что так и останусь замыкающим очередь. Он вывернул неожиданно, из молочного отдела, встал позади меня, как будто других работающих касс для него не предназначалось.       — Привет, — сказал он.       Больше испуганный, чем удивленный, я обернулся:       — Мы не знакомы.       — Извини.       Пик-пик, пик-пик, пик-пик. Медлительный продавец и ужасно отвратительное пиканье меня раздражали адски, пик-пик, пик-пик. Можно быстрее? Пальцами я тарабанил то по батону хлеба, то по бумажнику.       — У тебя все в порядке? — он опять обращался ко мне.       — У вас какие-то проблемы? — резко ответил я.       Он не ответил, лишь смерил меня снисходительной улыбкой, как смотрят на непослушных, но милых детишек. Тут сзади появилась женщина с полной корзинкой, и он продвинул свои продукты по ленте вперед, чтобы корзинка могла с легкостью уместиться на ленте. Теперь он стал еще ближе ко мне, затылком я чувствовал, как его проницательный взгляд изучает меня, а спиной чувствовал, какое замечательное у него тело. Он курит, почему-то мелькнула мысль, да, курит. Ненавязчивый запах табака. Мне не нравятся курящие мужчины. Последняя мысль напугала меня до смерти. Бросив продукты и распихивая локтями людей, как распоследнее хамло, рванул на выход.       Как пришел в себя, я не помнил. Местность, куда притащили меня ноги, тоже не узнавал. Вместо дороги к дому, я выбрал противоположную. Идиот. Без хлеба и молока. Неужели тот незнакомец что-то разглядел во мне? В самую сердцевину. Как? Походка? Речь? Или, может быть, голос? Женственность? Манерность? Что? Что??? Я никак не мог отдышаться, прикладывая дрожащую ладонь к обеспокоенному сердцу. Доставляя дикий дискомфорт, по спине сбегала струйка пота.       Единственное, что я знал наверняка, — мне не следует сейчас оставаться одному, наедине с мыслями. Я боялся их. Знал, к чему все приведет. Впрочем, этот случай отличался от предыдущих. Меня одолевали не столько плотские муки, сколько романтические. Желание попросить его бросить курить ради меня. Желание ходить за хлебом с ним. Желание видеть ту улыбку как можно чаще. Первобытное стремление строить пару. Господи, моя болезнь прогрессировала. Дала омерзительные ростки.       Напротив меня, в мутном стекле витрины, отражалось мое лицо, загнанное, какое-то искореженное, словно груда металла, оставшаяся после автокатастрофы. Катастрофа. Еще никогда горизонт будущего не казался мне настолько размытым и пугающим. К черту! К черту! Пошел к черту! Выходи из меня! Со слезами на глазах, скрюченными пальцами я хватался за ворот футболки и буквально вытрясал из себя бесов, демонов, да кого угодно, ту гниль, что черными кругами множилась внутри. Оставь меня! Виновен, виновен, виновен, виновен…              

***

             Дважды я не отважился посетить это туманное заведение. Ты разве не слышал об этих гадюшниках, Марк? Нет, не слышал. Ну ты и древний товарищ! Они там собираются вечерами и ночами. И что делают? — задыхаясь от смущения, спрашивал я. Да мне-то откуда знать, что они там делают, гадости, гадости, скорее всего. Мерзость всякую. Нормальные люди же туда не пойдут, правильно? Правильно, соглашался я.       По правде говоря, я ничего не знал о подобных местах. Понятия не имел. Но меня влекло. Как пчелу на яркий цветок, к сладкой пыльце. Упасть плотным округлым тельцем в его шелковистые объятия, зарыться в тягучую сладость с головой, не надышаться и задохнуться от блаженства. О чем я думал? Уму непостижимо.       На самом деле я хотел одной простой вещи. Взглянуть на подобных… нет, назвать этих мужчин «подобными себе» язык не поворачивался. Я не такой. Они испорченные полностью, я же несчастен лишь какой-то частью. Она глубоко, не отсечь никак, была бы возможность — глазом не моргнул, отрезал. Какие они? Что из себя представляют? Каким воздухом дышат? Кроме того, я думал о Нем, в последнее время непрерывно, разумеется, исключительно в негативном ключе. Каков шанс встретить Его там, в злачном заведении? Неизвестно. Однако перспектива спуститься с четвертого этажа на третий, надавить на дверной звонок и спросить «Не подскажите, где сейчас ваш сын?», не радовала меня. Говорили, что Он больше не жил с родителями. С мрачной злостью я представлял Его с каким-нибудь никчемным мальчишкой, с которым они коротают свое убогое существование, извращенцы.       Дважды я убегал из заведения, название которого боялся произнести вслух. Первый раз, так толком и не оглядевшись, столкнувшись с молоденьким пареньком нос к носу. Из-за моей нерасторопности он разлил выпивку. Ну, елки-палки, расстроился он, надо же внимательней быть! Извини, пробормотал я. На этом закончился мой первый тернистый путь по темным глубинам греха.       Второй раз продлился чуть дольше. Да и территориально я продвинулся чуть дальше. Как в лихорадочном бреду добрел до барной стойки. Чего желаете? Ничего. Ясно-понятно. Ты новенький? — приятный низкий голос справа. Простите, что? Спрашиваю, ты новенький? В первый раз здесь? А, нет-нет. Парень улыбнулся, тряхнул головой. Ясное дело, не поверил мне. К тому же голос мой слегка звенел, как у мальчишки, который вот-вот расплачется.       И только на третий раз я задержался.       Не поднимая глаз, не привлекая к себе внимания, пробирался через разгоряченную толпу танцующих. В руках у меня уже для вида красовался стаканчик какого-то коктейля, взял наугад, боялся расплескать, пролить на себя или на кого-то, как в прошлый раз. Я страшно волновался. Музыка гремела, танцующие кричали, яркий свет бил по глазам: у меня не было опыта посещения массовых развлекательных мероприятий, из-за чего я чувствовал некую собственную ущербность. Внезапно толпа взревела от счастья, по всей видимости, заиграла долгожданная любимая мелодия.       Наконец-то я добрался до более-менее укромного уголка, у стенки, в тени. Отсюда я намеревался наблюдать за гущей событий, в которой варились все эти неизведанные мне люди. Подозревают ли они, что кое-кто притаился в темных слоях веселья и разглядывает их, словно туземцев с неизученных земель? Было ли мне стыдно? Не знаю. Мне нравились разноцветные блики на их лицах, выпуклые улыбки и взмахи рук, будто взлетела целая стая птиц.       Наверное, именно тогда, когда свет в зале застыл, стал пыльно-прозрачным, как звездная крошка, я заметил рядом с собой мальчишку. Невероятно юный. Невинность, которую было невыносимо больно созерцать.       — Сколько тебе лет? — прокричал я, обращаясь к нему.       Его плечи, подернутые линией белой, в тусклом свете ламп казавшейся призрачной, футболки, дрогнули. Безмятежная морская волна, поднялась и опустилась. Он поднял на меня взор и немного раздраженно ответил:       — Мне уже девятнадцать. Могу паспорт показать!       Неожиданно, но его голос заставил меня устыдиться собственной назидательности. Кто я, чтобы указывать юнцам, где проводить свободное время?       — Извини, я не это имел в виду…       — Да ладно.       Из-за плохого освещения точные черты его лица читались плохо. Открытый лоб, кажется, высокие скулы, вьющиеся волосы небрежной рукой он поправлял на левую сторону, во всем облике сквозила наивность, обреченная на эротизм. Будто прямиком из французского кинематографа. Какой-нибудь Луи или Гаспар. Не хватало зажатой между пальцами сигареты. Мне пришлось пристыженно отвести взгляд, избавляя себя от искушения любоваться невинным наклоном его шеи — нежный изгиб от аккуратного уха с маленькой блестящей серьгой до того места, где ворот футболки консервативно прятал от моего взора впадину ключицы. Снова это чувство — пропасть под ногами.       Он тоже разглядывал меня.       — Ты часто здесь бываешь? — спросил он.       — Я? А… да, да, — зачем-то солгал я.       — А я всего во второй раз, — смущенно. Если бы не проклятый плохой свет, я бы мог лицезреть румянец на его чистых, не тронутых щетиной, щеках. — В первый раз сбежал через десять минут.       — Правда?       В ответ он рассмеялся.       — Не привык к такому. Слишком… слишком…       — Ненормально? — с надеждой поинтересовался я.       — Нет, — он еще раз показал стеснительную улыбку, — открыто, что ли. Я не привык быть таким открытым. Вот.       Интересно, думал я, с какой целью он здесь? Чего ищет? На танцплощадке некоторые пары стали целоваться… Смотреть противно. Мерзостей ищет, вот, Марк, тебе и ответ. Точно такой же испорченный, как и все тут. И глядя на мальчишку, я испытывал чувство гадливости к самому себе, за это бесстыжее любование им. Что отхожим местом любоваться, честное слово.       — Ты танцуешь? — вопрос ко мне.       — Нет.       — Я тоже нет. Не умею. Ну, по крайней мере, мне кажется, что не умею. На самом деле я никогда не пробовал.       Я чуть было не огрызнулся, мол, мне фиолетово, что ты там умеешь или не умеешь. Наплевать. Мысленно я уже прокладывал путь назад, к выходу, и так задержался неприлично долго.       — Ну ладно, мне пора. — Вдруг обронил он. — Приятно было познакомиться.       И добродушно махнув рукой на прощание, как будто я ему пару минут назад в приятели записался, вышел из нашей обоюдной тени в разноцветное кружево танцплощадки.       Большая ошибка, грубая и непоправимая: я шагнул за ним следом. Растворился в тяжелых слоях музыки и света, легкие напитались острыми и волнующими запахами мужчин, танцующих, обнимающихся, целующихся, смеющихся, счастливых и вольных всего лишь на несколько часов. Ощущение: словно вхождение в воду, постепенно, по шажочку, под каждый удар сердца погружаться в прохладную синеву. Его силуэт мелькал перед глазами, и я тону, тону, тону, захлебываюсь, мне страшно, но останавливаться поздно. На секунду он оборачивается, как в кино, французском. Замедленный поворот головы, вихрастые спереди пряди пружинятся, и я замечаю, что сзади волосы у него короткие, коротко стриженные, перевернутым треугольником оголяют шею. Так и велит припасть губами. Он снова машет рукой кому-то, не мне, кому-то из той сведенной с ума толпы, дарит напоследок кроткую улыбку, и я ревную, пропадаю, господи боже, нет…              Холодный ночной воздух. Поднимающийся ветер путался в темной листве, отбрасывая тревожные звуки: шорохи, шаги незнакомцев позади, лишние свидетели. Откровенно говоря, обычно под влиянием привлекательных людей я терялся, прикрывал свои неприглядности, пускал пыль в глаза, что чего-то стою; на большее мне не хватало энергии, желания — хоть отбавляй. На первый взгляд, кто-то бы назвал его мальчишкой, юным и глупым, кто-то бы сомневался — разве у таких уже сформировался внутренний мир? Под этим странным влиянием даже такие простые вещи, как тихая улыбка и грустный взгляд, заронили в меня чувство, сделав частью огромного мира и позволив ощутить себя ценностью, привлекательной ценностью. Породили в голове беспорядок. Обыкновенные карие глаза с мелкой сеткой морщинок вокруг, когда он улыбался. И вот я возвращаюсь домой, пряча в кармане, сжимая в руке листочек с номером его телефона, а на языке смакую его имя.       

      

***

             Звякнул подвесной колокольчик, и я напрягся, вскинулся всем телом, прибавляя себе сантиметры роста. В который раз? На этот раз точно не напрасно.       Ладонью он провел по волосам, стряхивая с них капли дождя. Ужасная погода. С самого утра ни просвета, лило и лило. Наверное, мы должны были заранее созвониться, договориться о переносе встречи на другой день, год, тысячелетие. Но вместо этого он лишь предложил выпить кофе, посидеть в тепле, именно так сказал он, и на другом конце телефонного провода я как будто ощутил его застенчивую улыбку. Я стоял в коридоре, крепче прижимая трубку к уху, чтобы ни одна буква не просочилась в мой дом, в уши моих родителей; когда говорил сам, а говорил я до смешного скрыто — «да», «нет», «ага», прикрывал рот ладонью. Сказать по правде, листок с его номером телефона, возвратившись домой после необычного вечера в клубе, сразу же сунул в книгу, растер между желтоватыми страницами. Выбросить не хватило духу, словно эта случайная комбинация из цифр уже каким-то неведомым образом стала мне родной. Я же не торопился звонить, нет, никогда. Через два дня он позвонил сам. Накручивая телефонный провод на палец, практически до синевы, до отсутствия кровотока, первые минуты разговора я делал вид, что не понимаю, с кем говорю. Кто это? Где? В каком клубе?       Я следил за тем, как он передвигается по проходу кафе, как беспокойными глазами пытается отыскать меня. Не он опоздал, а я пришел раньше. То внутренней, то тыльной стороной ладони стирает капли воды со лба, висков, щек. Как теплое нутро заведения медленно проглатывает его, делая уже не таким напряженным, каким он вошел, открыв дверь и в очередной раз потревожив подвесной колокольчик.       — Привет, — он сел напротив меня.       — Привет.       Первые минуты, часы, дни — беда любого знакомства. Прощупывание почвы, плодородный ли слой или же зыбучий песок? Тонкий лед или же болото? Каждое знакомство несет в себе что-то из перечисленного. Безнадежно мы молчали, и я заручался поддержкой у неизбежного краха. Видимо, так тому и быть.       — Начни ты, — вдруг сказал он.       — Что?       — Рассказывать о себе.       Пока я говорил, по крайней мере пытался делать это довольно-таки сносно, он выложил на столик пачку сигарет. Его интерес то и дело перемежался между моим рассказом и дурным пристрастием, одну за одной. Нет, в действительности он выкурил всего-то две штуки, но и говорил я не больше десяти минут. Возмутительное несовпадение!       Когда заговорил он, то у меня появилось больше свободного времени: можно было наблюдать за ним, движения, жесты, мимика. Все то, чем я так страстно любил любоваться, и все то, что я так ненавидел в себе. У него были восхитительные брови, две гладкие ровные и широкие дуги, к которым бессовестно тянулись мои пальцы, и прекрасный рот. Словно обрисованный остро заточенным алым карандашом, рука художника, рука мастера — верхняя губа чуть полней нижней. Я думаю о них, этих губах, этой идеальной линии. Мне нравится, как он улыбается, от его улыбки фраза «посидим в тепле» приобретает иной оттенок, винный. Я представляю, как он подносит бокал к губам, делает глоток и языком подхватывает последнюю каплю, замершую на нижней губе… Пугающая привлекательность.       Иногда он прерывал монолог, делал незначительную паузу, чтобы, будто невзначай, глянуть в окно, избегая моего пристального взгляда. Что-то бормотал о дожде, о бедных людях, путающихся в его промозглой паутине, его речь, в отличие от моей, поэтична. Он романтик, сошедший ко мне с экрана французского кино. Пытается говорить со мной одновременно красиво и понятно, порой застывая на секунду-другую, обдумывая, как лучше произвести на меня впечатление. Мне уже не нравится его улыбка, она меня волнует, без вина заставляет бродить кровь, и я понимал, как надламываюсь, даю трещину, когда он отпивал из чашки кофе, морщился от вкуса, потому что кофе слишком терпкий и глубокий, когда его карие глаза — о, этот грустный взгляд! — смеются, обрамленные веером мелких морщинок. Я утешал себя тем, что мысли, пока они не обретут материальную форму, безопасны и безвредны. Я лишь любуюсь юношей, опасно привлекательным, как мог бы любоваться его образом в лучших галереях, я еще ничего не сделал. Ничего преступного. Мы просто разговариваем. Это же не преступление?       — Я страшно волновался, когда звонил тебе, — признался он.       — Абсолютно напрасно, — солгал я, наверняка краснея.       Улыбка тронула его губы, и он неумело попытался скрыть смущение за еще одним дурным пристрастием помимо курения. Не нужно быть чрезмерно наблюдательным, чтобы не заметить, что волнение заставляет его кусать кончики пальцев. Маленький ребенок, малыш, родители с детства борются с вредными привычками. Вероятнее всего, упустили, недоглядели, растяпы. Изо рта он выпустил струйку густого дыма, поднося мягкую подушечку большого пальца к губам, впиваясь в нее острыми резцами, и я окончательно осознал, что отныне сдерживать свои преступные мысли становится все тяжелее и тяжелее, скользкая грань, шаг вправо, шаг влево, и я сорвусь с каната, напряженно натянутого между нами. Несмотря на бесконечные вибрации, я все-таки силился собрать себя по кускам и не сбежать, вскочив со стула, искал баланс, идеальную точку равновесия. Раскинув руки на многометровой высоте, я сказал:       — Рад, что мы подружились с тобой.       — Подружились?       — Ну да, друзья.       Он наклонился низко к столешнице, понизил голос:       — Я думал, это что-то вроде…       — Чего?       — Свидание.       — Нет-нет, ты не так все понял.       Его глаза округлились, по щекам пробежали тени стыда и досады.       — О! — только и протянул он.       — Небольшое недоразумение, да? Извини, просто я не по этой части…       — Какой части?       — Ну… из-за которой ты оказался в том клубе.       Доли секунды между нами растянулись в вечность, пока в его голове хаотичные мысли сливались воедино, принимали облик разумности и упорядоченности. Как и предполагалось, резким движением он оторвал руки от стола и спрятал в ладонях лицо, мотая головой из стороны в сторону:       — Боже, какой стыд, боже…       Наше будущее неясно, туман по-прежнему стелется плотный и густой, но я определенно мог оказать на него влияние. Перехватив его огорченный взгляд, я с оттенками показной рассудительности сказал:       — Но это никак не помешает нам стать хорошими друзьями.       Я был беспощадно доволен собой.