Нелюбовь

      Последний экзамен, первая закрытая сессия — эти два знаменательных события, разумеется, должны были войти в историю студенческих будней праздником, увеселительным мероприятием, чтобы восполнить запасы затраченных сил. Мы собирались небольшой компанией в общаге у одного парня, что божился перед нами, что у него все схвачено и провести в комнату компанию рослых парней, которые наверняка там собираются не в шахматы играть, абсолютно не проблема. В то время мы были молоды и наивны, верили практически каждому слову.       Я подозревал, что и Он будет там же, хотя как знать — с того дня мы больше не общались. Все это время я спорил с невидимым собеседником — пытался убедить себя, что виноват Он, а не я, тем самым оттягивая момент перемирия.       В комнате уже царило веселье легкого подпития, тонкими и витиеватыми струйками сигаретного дыма поднимаясь к невзрачному потолку. Линялые занавески плотным щитом закрывали наш праздник от суетливых взглядов прохожих, снующих туда-сюда по улице под окнами университетского общежития. Тесная комната, в которой тяжело дышалось от большого количества тел, безостановочно болтающих языками и выкуривающих одну за другой сигарету. Среди разноцветной говорливой массы отдельным пятном выделялся Он: сидевший на полу, прижавшись спиной к низенькому и громко работающему холодильнику и обхватив колени руками. Челка полностью скрывала Его лицо, прятала затаившееся на нем выражение, и я не мог с ходу определить, в каком Он настроении. Разумеется, я сильно надеялся, что в плохом. Скучает, желает поскорее увидеться со мной и принести извинения. Тогда я плохо понимал собственные душевные терзания, не догадываясь, что в большей степени в Его внимании бесконечно нуждался я.       Неподалеку от Него я занял свое место. За всю мою недолгую жизнь эта вылазка в омут праздности и разврата стала первой, чтобы вот так, молодой гурьбой, в беспрецедентном присутствии крепкой выпивки и курева, сквернословия и пошлого трепа. Осушая вторую бутылку пива, которое пил больше не для удовольствия, а для сопричастности, я ощущал себя не столько участником действия, сколько его сторонним наблюдателем, лишь изредка поддакивая и посмеиваясь. Марик-Комарик — дурацкое прозвище, вошедшее в обиход относительно недавно, то и дело всплывало в разговорах.       — Да, Марик? — подмигивал кто-нибудь из парней.       И в ответ я скромно улыбался, боковым зрением пытаясь уловить Его реакцию. Я выжидал какого-нибудь случая, что заставит Его обратить на меня внимание. Например, не долгое, но содержательное пятиминутное упоминание о моем исключительном таланте учиться.       — Вот это вам выдержка! — восхищались присутствующие. — Видимо, высоко Марк в будущем метит. Не иначе как прокурор!       — Или адвокат…       — Судья…       — Не мелочитесь, парни, министр юстиции!       — Министр, — с улыбкой покачал головой Он, — тоже мне парламентарий нашелся. Да у него же любые переговоры заканчиваются одной и той же фразой!       — Какая фраза? — тут же вскинулись все.       — «Да пошел ты!»       — Это неправда! — обида зазвучала в моем голосе.       — Вот видишь, даже сейчас ты не способен признать, что у тебя тоже есть свои слабости! — Его взгляд разъедал меня.       — Нет у меня никаких слабостей!       — А вот и есть!       — Ой, да пошел Ты! — вырвалось у меня, и на всю комнату разразился смех. Разумеется, я выставил себя дураком, не сумев сдержаться.       Чтобы успокоиться, я потянулся за новой бутылкой пива. В горле вдруг пересохло, да и нервы напряглись, из-за чего я с большим трудом отговаривал себя съездить Ему по роже. Пальцы сами по себе стягивались в кулак. От одного вида Его ухмылки меня трясло.       Вскоре кто-то предложил поиграть. В бутылочку. На желание.              Когда подошла моя очередь крутить чертову бутылку, как счастливый барабан в «Поле чудес», я даже и не подозревал, чем все это может окончиться. Вечность, липкая и монотонная, хотя наверняка прошло всего несколько секунд, пока кружилась бутылка. Вот она замедляется, задыхается и устало останавливается, горлышко безапелляционно указывает на меня.       — Давай еще раз.       Вторая попытка. И на этот раз сектор «приз» на барабане.       От этой судьбоносной внезапности я мысленно выматерился, и, вероятно, это длинное и красноречивое ругательство отобразилось у меня на лице, что никоим образом не смогло ускользнуть от подвыпившей компании чудаковатых парней.       — Целуйтесь! — завопили они воодушевленно.       — Что? — и я и Он хором.       — Да, целуйтесь! Целуйтесь! Целуйтесь!       Целуйтесь! Они начали скандировать, подобно безумной толпе, сидящей на трибунах, и хлопать в ладоши. Их покрасневшие от алкоголя и смеха лица искрились в неописуемом идиотизме происходящего… просто невыносимо, чтоб вас черти… Этот стройный ритм мужских пьяных голосов отдавался в голове ударами молотка по шляпке гвоздя, последнего гвоздя в крышку, в ту самую деревянную… Я был уверен, что моя обескураженность только придает им новых сил. И тут, совершенно неожиданно, я перехватил Его взгляд, несгибаемый, железный: «А давай покажем этим слабакам, а? Пусть умоются!» Не взгляд, а вызов. И вызов принят. Два шага вперед, толкнув в сторону худощавого паренька, разделявшего меня и Его, и вот мои пальцы хватают Его затылок, приближают лицо с оскалившимся ртом. Еще секунда, и мы поцеловались. Стукнулись сжатыми губами, стук-стук, как два камня друг о друга.       — Довольны? — заорал я. — Понравилось, а?       — Ну нет уж, так нечестно, — заволновались голоса присутствующих, — разве это поцелуй? Как будто лбами шибанулись! Давайте по-нормальному целуйтесь! Как положено!       — Да! Да! Да!       — Да вы издеваетесь? — снова заорал я. В этот момент у меня, наверное, впервые в жизни подскочило артериальное давление, и я вполне мог умереть от инфаркта или инсульта.       Пока я бешено мотал головой, отнекиваясь от каких-либо поцелуев и размахивая руками, работая ими как неплохой вентилятор, без лишних церемоний Он обхватил мое лицо ладонями и со словами «Заткнись, Марк!» поцеловал меня. Не знаю, сколько прошло времени, но по моим личным подсчетам — бесконечность. Так же быстро Он отстранился и во всеуслышание заявил:       — Довольны, уроды?       Ответом послужило животное улюлюканье, аплодисменты и хохот, смешанный с поросячьим визгом. Все были в восторге! Один я продолжал стоять на ватных ногах, не понимая, почему не в силах сдвинуться с места, почему до сих пор ощущаю тяжесть Его ладоней у себя на щеках и теплоту Его солоноватых губ на моих губах. Все перемешалось. В голове и в душе. Боже мой, сколько раз я представлял этот момент, сколько? Сотню? Тысячу раз?       Потрясенный, лишенный способности трезво мыслить, я уселся на пол, поджав под себя негнущиеся ноги. Под коленями до сих пор дрожали какие-то тонкие струны. Подумав о коленях, я уловил, что моя нижняя губа тоже подрагивала, как будто меня настолько обидели, что вот-вот расплачусь. Кончиками пальцев я дотронулся до губ, они по-прежнему такие же и с ними не приключилось ничего необычного, но вот мир внутри меня перевернулся с ног на голову. Совершенно неожиданно для самого себя я осознал, что в мечтах все было по-другому: легко, дружески, ничем не отличимое от приятельского рукопожатия, что обязательно заканчивается и не просит продолжения… Мечты раньше лишь зарождали сомнения, хранили намек…       Ответ на мои размышления прозвучал наивно, стоило мне повернуть голову в Его сторону и встретиться с Ним взглядом, как я почувствовал, что самая дальняя дверь в укромном уголке души бесшумно приотворилась, выпуская темноту и любезно приглашая войти… и я падал, падал, падал.              На третьем этаже мы остановились. Как всегда. Сколько раз мы вот так прощались, чтобы увидеться вновь? Он, прислонившись спиной к железной двери, смотрел на меня с нерушимым спокойствием, словно ничего и не было. И я, пытающийся не развалиться на куски от сожаления и отчаяния. Всегда, я всегда знал, что Он сильнее меня, выше — и дело тут вовсе не в физических данных. Наверняка Он даже думать забыл о том поцелуе. Было и было. Шутка. Подурачились чуть-чуть, о чем тут думать? Потому что Он нормальный! Его мечты и желания нормальные! В отличие от меня.       — Зайдешь ко мне? — ровным тоном.       — Вряд ли, — мне пришлось прокашляться, прежде чем ответить. В горле пересохло. — У меня голова после дурацкого пива трещит.       — Да брось, рано еще по домам. Тем более у меня родителей дома нет. Как говорится, хата свободна.       И тут я кое-что заметил. Его взгляд, то как Он прищурился. Едва заметная тень беспокойства, отблеск тревожности.       Я согласился.       Несмотря на то что родителей в доме действительно не наблюдалось, я все же ощущал их незримое присутствие, будто каждый угол напичкан скрытыми камерами. Хотя нам никогда нечего было скрывать. Я и Он, как любила говорить моя мать, святая простота: ни пить, ни курить, ни баб водить. По старой доброй традиции Кот закрутился у моих ног, наглая морда. Обнюхал мои носки, ботинки, брошенные на коврике в прихожей, мой рюкзак. Никогда не понимал, чего он ищет в моем рюкзаке, следопыт рыжий? Выполнив миссию, важной походочкой направился по своим кошачьим делам…       — Бездельник, — по-доброму усмехнулся Он, провожая взглядом Кота, — мне бы так жить!       — И мне! — отозвался я.       Казалось бы, забавный случай, приятный момент, но между нами сквозила неловкость, неуклюжесть, с которой два пассажира-незнакомца пытаются ужиться в купе поезда. Я стыдился под Его взглядом под нависшей растрепанной челкой.       — Может, что-нибудь посмотрим? — я указал на телевизор. — И поедим. Есть охота, сейчас, наверное, умру.       Он как-то быстро среагировал на мою просьбу, потому что сразу же скрылся на кухне. Тем временем я бесцельно щелкал пультом от телевизора, пытаясь найти что-нибудь интересное. Канал за каналом, туда и обратно, ничего увлекательного. Вскоре вернулся Он, с тарелками, наполненными непонятно чем. Уже тогда я заметил что-то странное, выбивающееся из обыденности. Тарелки в Его руках дрожали, и Он, застывший с ними посередине гостиной, словно совершенно не знавший, что делать дальше. «Тупик» читался в Его глазах, обрыв.       — Господи, что случилось? — охваченный тревогой и беспокойством, я вскочил с дивана, подозревая, что плохие новости лучше воспринимать стоя. — Что-то с родителями?       — Нет, — побледневшими губами.       — А что тогда? Да, боже мой, поставь Ты эти тарелки куда-нибудь!       — Марик, — вполголоса произнес Он уже без тарелок, — Марик.       — Что? Что?       — Прости меня, но я больше так не могу…       И Он поцеловал меня.       Как часами ранее, во время идиотской игры, во второй раз.              Очнулся я только тогда, когда Кот в прямом смысле взобрался на меня. Осторожно ступая мягкими лапами, он прошествовал по ногам, животу, груди и оказался прямо перед моим лицом. Глаза в глаза, тонкие усы подрагивали, улавливая неведомые запахи. Я тяжело сглотнул и повернул голову вправо: беззвучно работающий телевизор, Алексей Пиманов, «Человек и Закон». Наконец зародилась первая мысль, сегодня пятница, вечер пятницы. Значит, после начнется «Поле чудес». За ней последовала вторая мысль… и огненная волна прокатилась по телу… не может быть…       Его пальцы легонько пробежались сперва по рыжей шерсти Кота, погладили между ушей и вдруг остановились у меня на щеке. Ласка. Нежность, на которую только возможны мужчины. Внезапно все вокруг закружилось, завертелось у меня перед глазами, и в горле я ощутил тугой, распирающий ком. Этого не может быть!.. Нет!!!       Только когда ласковые пальцы на моей щеке напряглись, я услышал самого себя, как яростно бормочу сухими губами: нет, нет, нет…       — Что такое? — над ухом раздался этот голос, от которого я знал, чувствовал, что меня сейчас стошнит. Не помню, как, но одним рывком я с холодного пола подпрыгнул на непослушные ноги и тут же упал на колени. Что за мать твою??? Джинсы, подобно скользкому клубку змей, опутывали ноги — ни стянуть их, ни подтянуть вверх. Мешали спущенные до колен трусы. Блять. Устав мучиться, я пополз в сторону ванной комнаты, к туалету, меня тошнило. По пути на глаза наворачивались слезы, и, продолжая быстро-медленно ползти, склизким гнилым существом, одной рукой безрезультатно пытался смахнуть их, лишь спустя короткое время сообразив, к слезам примешались капельки пота, стекающие с разгоряченного лба. Пот разъедал глаза.       Наконец добравшись до ванной комнаты, я буквально обнял унитаз двумя руками, словно самого близкого человека. Меня выворачивало наизнанку, но пустой желудок протестовал: желчь, долбаное пиво, воспоминания, чувства. На дно унитаза опускалось все, до последней капельки. Вот я, малолетний слабак, заткнувший ладошками рот, потому что меня опять и опять мутит от отцовской «пятерки» — «Ты че, всю жизнь так блевать будешь?». Снова я, как какая-то сраная ритуальная жертва, стою в центре вонючего скопища мужиков-алкашей и краснею, что ничем, абсолютно ничем не похож на мужика — «Раскраснелся твой сынок, прямо как баба! И имя у него бабское!» Новый приступ тошноты возвратился с новой силой, и меня скрутило ожесточеннее предыдущего. Я даже девчонку, которая, прости господи, сама себя предложила, трахнуть по-человечески не сумел! Не встал! Хоть домкратом поднимай! А сегодня… сегодня, сегодня я превратился в полное ничтожество… как бабу, как бабу, как бабу, как бабу, только и стучало в голове, гулко, тяжело, монотонно, как звук идущего поезда, как бабу, Он меня как бабу.       На плечо легла рука, и я отскочил, ощущая свое лицо невероятно мокрым. То ли в блевотине, то ли в поту, то ли в слезах.       Он протягивал полотенце, влажное. Не дождавшись моей реакции, принялся действовать сам.       — Руки, нахер, от меня убери, — вскинулся я.       — Я ничего не понимаю, — невнятно.       — Что Ты не понимаешь? Отвали от меня! Не прикасайся ко мне! Пидор!       Я говорил слишком долго и много, сопровождая сумбурный монолог одними и те ми же фразами, как заезженная пластинка, как истинный сумасшедший. Короткая вспышка — я почти успел моргнуть, и Он прекратил мой словесный поток. У меня аж в глазах на мгновение потемнело, а в ушах задребезжало так, словно где-то очень близко взорвалось пятиэтажное здание.       — Как ты смеешь! — Он нервно тер свой ушибленный правый кулак. — Как ты смеешь так говорить! Говно ты несчастное! Ты сам меня просил сделать это! Умолял!       — Заткнись! Заткнись! Заткнись! — я уже кричал.       Но Его было не остановить, с какой-то непередаваемой и необъяснимой никому мазохистской увлеченностью Он перечислял все то, что произошло между нами в этот вечер пятницы. И хуже всего: я все это знал, все это просил, болтал без умолку, пока Он со страстной улыбкой на губах не попросил меня замолчать и вновь поцеловал, отчего я забылся в ускользающем чувстве свободы и романтично-эротической волне, что с головы до пят накрывала нас двоих. Каждая секунда соприкосновения с Ним… Все случилось так, как приходило в моих снах-мечтах, только лучше, ярче, желаннее, как будто я и впрямь до сей поры спал в собственной постели, вкушая самые сокровенные фантазии. А теперь вот вывалился из сновидения в жуткую реальность, выпал и падал, падал, падал, потому что как бабу, как бабу, как бабу.       — Я Тебе не баба, понял меня! — заорал я. — Не баба!       — Да кто тебе все время говорит, что ты баба?! Марк, опомнись! Приди в себя! Неужели ты ничего не замечаешь? Я же только ради тебя… всю свою жизнь ради тебя! Марик…       — Никогда не называй меня Мариком! Я Марк! Марк! Не Марик! Запомни, я не баба!       — Я, я, я, я… только и слышу от тебя — я, я, я, я! А я? Я? Ты хоть раз подумал обо мне? Про меня ты спрашивал?       — А что Ты?       Он устало вздохнул, челка упала на глаза. Наш разговор катился в пропасть, в никуда. Почему-то меня разозлила Его беспомощность, из-за которой хотелось продолжения боя, хотелось оскорблять Его и дальше. К ужасу, я понимал, что без этого мне не выжить.       — Подумать только, — начал я, ухмыляясь, — и откуда у Тебя опыт-то? Это что же выходит — Ты не только меня трахнул, да? А может, и не было у тебя никакой девчонки, а?       — Какой ты сообразительный! Марик!       — Пошел в жопу!       — В твою жопу с удовольствием!       — Замолчи…       Слово за слово, и мы сцепились в драке. Он полуобнаженный, в одних расстегнутых джинсах, а я с трусами под коленями…                                   

***

             Зимние каникулы я провел взаперти; безвылазно сидел дома. За исключением выноса мусора, что так и осталось моей главной обязанностью. С замиранием сердца я спускался на третий этаж, прислушиваясь к собственным шагам, не выдает ли меня неосторожный звук? Мне казалось, что даже пакет с мусором задерживал дыхание, чтобы не выдать нас обоих своим шелестом и бряканьем. Впрочем, дверь ни разу не открылась. Нет, солгал. Один раз я встретился с Его отцом на лестничной площадке, лицом к лицу, пакет к пакету. Вместе, в дружном неловком молчании, мы добрели до мусорных баков, по старшинству я пропустил мужчину вперед.       — У вас с Ним что-то случилось? — шевеля усами на морозе, спросил он, и я весь съежился, пытаясь изгнать из памяти воспоминание того, что между нами случилось.       — Да нет…       — Вы с кем-то подрались, или все-таки между собой что-то выясняли?       — Нет…       — А как ты объяснишь все это? — пальцем он указал на мое лицо.       — Поскользнулся.       — Оба?       — Да, на коньках катались.       Мужчина, усмехаясь, закурил:       — Ведете себя как мальчишки, ей-богу, первый класс, вторая четверть! Споры кулаками решаете, а еще на юридическом учитесь…       Я больше не мог продолжать разговор. Любое упоминание о Нем тянуло меня на дно. Извинившись, я побежал к подъезду, перемахивая через ступеньку, взлетел на третий этаж. У Его двери остановился, дышал так нервно и хрипло, словно за мной гналась погоня. Ударить. По двери. Снести ее ко всем чертям. Заорать, чтобы Он вышел на площадку, и снова навалять Ему. На этот раз я не сдамся, как сдался в тот. Позорное бегство. Я даже не помнил, как оказался на улице, вместо того чтобы вернуться к себе домой: выскочил из Его квартиры, слава богу, трусы к тому моменту были на месте… Однако, услышав тяжелые, наполненные скорой одышкой, шаги Его отца, я бегом кинулся к себе на этаж. Трусость.       Тем, что целыми днями я находился дома, я раздражал отца.       — О, опять монастырь в нашем доме открыли! — ухмылялся он. — Или монахов на каникулы тоже отпускают?       — Оставь его, — вмешивалась мать, — он уже и так где-то приключений на задницу отыскал, вон вся рожа синяя. Живого места нет.       — Так монахи они такие и есть — сначала нагадят, а потом сидят, каются, прощение просят. Вот, честно, не пойму, в кого ты такой родился, а? У тебя же все не по-человечески, ни в зуб ногой ни в жопу пальцем.       Я же делал вид, что не замечаю отцовских колкостей, что было крайне ему противно.       — Может, ты у нас этот — блаженный? Ну а что? Мне кажется, все сходится. Девки у тебя, по всей видимости, не намечается, сидишь в четырех стенах, молишься на свои книжки, чем не блаженный? Мать, может, ты его от святого духа родила, а?       — Заткнись, — безразлично бросила мать, продолжая накручивать на плойку пряди волос.       — Сама заткнись, — грустно протянул отец.