Нелюбовь

      Как-то за совместным обедом я сказал ему, что планирую уйти от родителей. Мы сидели на деревянной, с потрескавшейся от солнца и дождя краской лавочке, в тени и тишине высоких тополей, с которых еще пока не слетал пух. Не июнь, но жара стояла неимоверная. Ледяная газировка и какая-то дрянь-еда, кетчуп, горчица и острые сосиски в булке. Он купил плитку шоколада, половину которой я съел в первую очередь. Никак не мог противостоять в его присутствии шоколадному соблазну, впрочем, мне нравилось разделять с ним пищу, есть с одной тарелки, пить с одной бутылки. Краткий миг восторга, когда я прикасался губами к бутылочному горлышку, до которого только что касались его губы.       — Хорошая идея, — сказал он, вытирая рот салфеткой.       — А?       — Уйти от родителей. Хорошая идея.       — Да, пора уже.       На его щеке, в роковой близости от уголка рта, искрилась красная капля кетчупа. Секунда на фантазию: большим пальцем очерчиваю контур его губ, с мягким нажимом раздвигаю их и проникаю в его полуоткрытый рот, подушечкой касаясь то острых зубов, то влажного и теплого языка.       — У тебя кетчуп на щеке.       — Где? Здесь?       — Нет, чуть выше.       — Всё?       — Нет, левее.       — Всё?       Отрицательно я покачал головой. Маленькая уловка, бесподобная хитрость, отлаженная система сигналов и их отражений. Я подаю неверный сигнал, он подает мне верное отражение. По сути ничего страшного, но это позволяло мне брать некий контроль над ситуацией, над порой безумным наплывом вожделения.       — Давай я помогу, — предложил я, прикладывая внутреннюю сторону ладони к его щеке, уже, разумеется, чистой, ведь я изначально неверно подал сигнал, водил его за нос, чтобы получить заветное разрешение. Никогда не использовал в таких случаях тыльную сторону ладони, тыльная — наружная, повернута внутрь ко мне, а я хочу его внутрь, хочу уподобиться ему, стать продолжением. — Теперь все.       Он — моя тайна, я хранил его от посторонних. Никогда не приглашал к себе в дом, не проникал в дом к нему. Рассказать о нем родителям, все равно что публично раскаяться в грехах, многочисленных, необратимых. Я грешен, безбожно грешен. Я грешу, чтобы вновь раскаяться. По кусочкам я сплетал его жизнь, как полотно из разноцветных лоскутков, кропотливая работа.       Он не местный, приехал из маленького городка поступать в политехнический университет. Живет со старшей сестрой в съемной квартире. Сестру я тоже никогда не видел, только на фотографиях. Красивая, но с красотой брата не имеет ничего общего.       — В тот клуб я пошел только потому, что мне хотелось найти кого-нибудь похожего на меня, вот и все. — Рассказывал он. — В моем городе я никого подобного себе не встречал, ни с кем об этом не мог поговорить.       — Неужели ты хочешь сказать, что твои родители догадываются… — моему изумлению не было предела.       С нотками безропотности он повел плечами:       — Скорее думают, что со мной что-то не так, — невеселая усмешка, — думают, что недостаточно по-мужски меня воспитали. Ну или что-то подростковое.       — Подростковое?       — Да, типа гормонального сбоя. На крайний случай — подростковый максимализм. Знаешь, когда весь мир для тебя враг, вот, мол, и я иду против всего мира. Все исключительно добра мне желают, а я такой «посмотрите все на меня» несносный мальчишка. И решили они отправить меня в город побольше, где девушек должно быть много. Каждый раз по телефону спрашивают, ну как, девочки-то на курсе есть хорошие? Есть, отвечаю. Красивые? Красивые!       Сигарета в его нервно искусанных пальцах дрожала, он улыбался, криво и фальшиво, пытаясь сохранить лицо.       — И что они, верят?       — Наверное. Окружение из красивых и хороших девушек их радует, ждут не дождутся, когда я по телефону объявлю, что начал встречаться с одной из них. Только смотри, говорит мама, сразу с несколькими девушками не гуляй, не надо так! Не буду, не буду, отвечаю я.       На том моменте мы замолчали, напряжение между нами провисло, отпустило, ощущались лишь тягучесть и липкость, тронь пальцами и прирастешь плотью к плоти.       — Марк, скажи мне, только честно. Что ты делал в тот вечер в клубе?       — Ничего, любопытно было. Много слышал, хотел увидеть своими глазами.       Блеск в его взгляде не давал мне покоя, остервенело я уже проклинал тот вечер, навсегда изменивший мою жизнь. Зачем пошел за ним? Как получилось, что потерял голову? Голову потерял, маша-растеряша. Я думаю о тебе, понимаешь, постоянно, и нет конца…       — Я рад, что мы подружились с тобой, — признание из его уст звучит как оскорбление, удар ниже пояса. — Ведь я раньше ни с одним парнем не смел заговорить о подобном, чтобы не чувствовать себя ущербным или больным. Я был таким одиноким. А с тобой мне легко. Спасибо, что ты появился в моей жизни.       Сейчас, сидя рядом с ним в этой глубокой тополиной тиши, я вспоминал тот разговор по душам, ту интимность, что мы вкладывали друг в друга, как бесценный дар. Ты не просто сошел ко мне с полотен мировой классики, ты неожиданный подарок, который я боюсь развернуть, изображая польщенный вид, потому что нет в моей жизни праздников, чтобы просто так дарили подарки. Слышишь? Я их не заслужил! Я отвратительный.       — Может, поможешь мне с поиском квартиры? — вполголоса.       — С удовольствием, — полушепотом.       От звука его голоса внутри распускается пружина долго сдерживаемая, и впервые я слабею, теряю контроль, моя хватка гаснет, и одна наглая мысль вырывается на свободу, изломав прутья заточения, беглянка. В нежном напоре моей ладони, накрывшей его пальцы, она обретает едва различимые черты…              Ее я заметил на автобусной остановке. Я возвращался со сдачи экзамена, чуть-чуть расслабленный, но все еще под давлением. Прямо в шаге от меня стояла она, повернутая спиной, переминаясь с ноги на ногу. В руках пакеты с продуктами, растянутые ручки пережимали ей ладони. Несколько лет назад без малейшей тени сомнения я взвалил бы ношу на себя, но в этот раз застыл, не смея шевельнуться. Рассматривал ее так, словно между нами миллионы невидимых лет: Его мама. От нее по-прежнему исходил запах их дома, места, которому отведен отдельный угол в моей душе. Плохо соображая, я крепко прижал ладонь к груди, проверяя, не отперлась ли дверца? Нет-нет, все в прошлом, в прошлом, все уходит…       Наконец пришел автобус, и люди вывалили из него потной и злой толпой, как будто закипевшее молоко, сбежавшее из кастрюльки. Мне не хотелось ждать следующего рейса, сгорая на самом солнцепеке, потому я вошел в заднюю дверь, вжался в автобусное нутро, время от времени бросая короткие взгляды на женщину.       Потом я мелкими шажками плелся за ней. Хоть бы не обернулась, хоть бы не заметила, хоть бы… выждал несколько минут у подъездной двери, первый этаж, второй, третий, должно быть, прямо сейчас вставляет ключ в замочную скважину, отпирает дверь, важный Кот выходит к ней навстречу, сует рыжую морду в пакет, справа по коридору Его комната с нетронутыми вещами… Хватит, Марк, остановись, тебе пора!       Первый этаж, второй, третий. Повернуть назад не удалось — неудобно, некрасиво, не по-соседски — потому что она глядела на меня, оценивала с ног до головы, как когда-то Он. Тяжело я сглотнул.       — Здравствуйте.       — Здравствуй, — сухо.       Интересно, что она знает? Что Он ей наплел?       Проворно действуя ключом, она отворила дверь, важный Кот вышел навстречу, потерся о женские ноги, мурлыча, увидев меня, замер как хищник перед броском. По старой привычке мне отчаянно захотелось поманить его ладонью, приласкать, ах ты, рыжий хитрюга! Но вместо этого в его кошачьих в крапинку глазах я видел только одно: немой вопрос «Как ты посмел? Как ты посмел поступить так с Ним, говно ты несчастное?!» Я… я… мысленно открывал рот, что-то говорил, оправдывался, понимаешь, Кот, Он сделал это со мной! Я несчастное существо! Он был мне другом, лучшим, Он… не должен был… Вот где Он сейчас? Кот?       Но Кот, лицемерное создание, просто отвернулся от меня, позабыв мою любовь к нему, все те гостинцы, что я приносил ему.       — С тобой все хорошо? — неожиданно спросила она.       — Да… да…       Неожиданное желание: спросить про Него. Минуту-другую я колебался под неопределенным женским взглядом, рот то распахивал, то захлопывал обратно, слабость моя, слабина духа. Трусость.       — Как у вас дела? — зачем-то.       Передергивание плечами:       — Спасибо, все хорошо.       Хорошо, все хорошо. Ну и хорошо. С грозным лязгом дверь затворилась, и мне ничего не осталось делать, как подниматься на свой четвертый этаж.              Новость о своем переезде я чересчур долго вынашивал, прежде чем поделиться ею с родителями. Я знал, им нравится, что с моими хоть и небольшими, но все же деньгами, пока я живу у них под крылом, жизнь улучшилась. Этим летом я снова начал работать у своего адвоката-преподавателя, круг моих обязанностей расширялся, теперь мне доверяли не только разносить корреспонденцию, копировать документы, формировать дела, но и составлять исковые заявления, отзывы и жалобы. С повышением сложности обязанностей повысилась и зарплата. Кроме того, мне как студенту-отличнику выплачивали повышенную стипендию. Исходя из этих обстоятельств, впереди все отчетливее и отчетливее проявлялась картинка моего отдельного проживания.       Заговорить об этом я решил сперва с матерью. Была пятница, ранний звонок разбудил меня. Его приветливое «привет» вселило в меня спокойствие. Как и обычно, зажав ладонью трубку, перебрасывался с ним дежурными фразами, оглядываясь на пробудившуюся, но все еще сонную мать. «В такую рань только идиоты звонят!» — проворчала она, занимая уборную, из которой тотчас последовал истеричный крик, что кто-то опять с вечера не опустил крышку унитаза! Вы хотите, чтобы мы вообще без денег сидели? — орала она.       — Марк? Ты куда пропал? — взволнованно доносился его голос из телефонной трубки, пока я сгорал от стыда, выслушивая материну тираду.       — Может, на выходных куда-нибудь уедем? — внезапно предложил я.       — Куда?       — Не знаю, куда-нибудь подальше от… от всего этого.       Куда ты там собрался? — заорала мать. — Подальше от всего? Кого ты имеешь в виду, а? Нас с отцом? От семьи уже устал, да? Это ты-то устал? А я не устала? Целыми днями вас обслуживаю…       — Давай, — согласился он, и по тому, как сник его голос, я понял, что он слышит каждый аккорд этого душераздирающего концерта.       Завтрак прошел в тревожном молчании. Было очевидно — момент, чтобы поделиться с матерью новостью, безнадежно упущен. Угрюмо насупившись, она ковыряла вилкой яичницу, протыкая желтки с такой ядреной злобой, будто представляла на их месте чьи-то тела. Не доев и швырнув вилку на стол, она встала из-за стола:       — Спасибо за прекрасное утро!       И деловито шаркая ногами, выхлестывая подошвами тапочек пренебрежение, удалилась из кухни, оставляя меня одного.       Помыв посуду и убрав беспорядок в кухне, я решил отсрочить чистосердечное признание. Найду квартиру, тогда скажу. Поставлю перед фактом. Будет скандал — молча соберу вещи и больше никогда сюда не вернусь.              Ранним воскресным утром мы двинулись за город. С велосипедами в руках залезли в самый опустошенный выходным днем автобус, на заднюю площадку. Кондуктор и четыре пассажира неодобрительно и подозрительно поглядывали на нас, на наши рюкзаки, на наши смиренно переживающие автобусную поездку велосипеды. Посмеиваясь, мы похлопывали своих лошадок по металлическим загривкам, скоро-скоро, подождите еще чуть-чуть.       Высадившись на конечной остановке, оседлали велосипеды и покрутили педали за черту города, в пышные и дикие дебри природы, к излому реки, где можно было долгое время оставаться невидимками для всего мира.       Рассекая воздух, он летел впереди, я же замыкал нашу скромную компанию из двух человек. Из-за рюкзака за его спиной я плохо видел его самого: только скошенный книзу козырек черной бейсболки и смуглые икры ног, напрягающиеся в такт оборотов колес. Чрезмерное разглядывание его ног едва не стоило мне жизни, дважды спасенной напряженным сигналом автомобилей. Соберись, Марк, не отвлекайся! Во второй раз он обернулся, стрелой метнув в меня многозначительный взгляд. На мой выброшенный вперед средний палец он простодушно заржал, и его смех разлился во мне теплом, страстью, тревогой, предвкушением. Целый хоровод чувств, опьяняющая смесь.       Нам пришлось изрядно потрудиться, чтобы найти приличное местечко, съезд с дороги, спуск к воде, ровный почвенный покров. Мы останавливались у обочины, он доставал из бокового кармана шорт пачку сигарет и закуривал, продираясь сквозь кусты облепихи и серебрянки, оглядывал местность, кусая кончики пальцев, говорил, что спуск паршивый, придется вручную тащить велики, снова поворачивался ко мне спиной и, сняв бейсболку, подставлял моему робкому взгляду свой коротко стриженный затылок, к которому тысячу, а может, и больше, раз я мысленно прикасался.       — Эй, Марк, вот отличное место! — закричал он. — Сворачивай сюда! Тут так красиво и тихо!       Та самая река, к которой ездил я с Ним по бетонным мостовым, над которой в городе дымили трубы заводов, здесь была другой. Буйной, дикой, неприрученной. Гул от течения, короткие и загадочные всплески воды, словно кто-то таинственный, не подвластный человеческому глазу, выныривал на поверхность, жадно глотал воздух и вновь туда, под плотную прохладную толщу.        Едва тяжеленные, наполненные припасами рюкзаки плюхнулись на траву, он стащил с себя футболку и шорты, так быстро это все случилось, что я и глазом не успел моргнуть. В одних трусах, прямо-таки коршун, падающий с неба, он рванул в реку. Хо-лод-ная! — заорал он и с головой ушел под воду. Я же остался истукан истуканом стоять на берегу, вслушиваясь в нависшую тишину. Он утонул. Только и вертелось у меня в голове, пока круги на воде электромагнитными волнами пульсировали и пульсировали, как ужаленное больное место. Он утонул… Я бросился следом, в одежде и кроссовках. Хо-лод-ная, звенело в голове, хо-лод-ная.       Только потом, когда захлебывающегося и испуганного, он вытащил меня на берег, я вспомнил, что не умею плавать. Насквозь продрогший и промокший, я стучал зубами, а он стаскивал с меня липкую, будто насмерть приклеенную одежду. Ты идиот, Марк? — не испрашивая ответа, приговаривал он. — Ты идиот! Полнейший идиот! Почему ты не сказал, что не умеешь плавать?       — Ты не спрашивал, — ответил я.       — Я позвал тебя на реку купаться!!! Купаться!!! Я не телепат, слышишь, не телепат!       У меня кружилась голова от стыда. Еще никогда мне не приходилось бывать с рекой в такой тесной близости, почти смертоносной, я лишь привык созерцать ее, потому что родители никогда не проявляли любви к природе, никогда мы не бывали на загородных прогулках. С природой же я знакомился через Него, тоже не умеющего плавать, и рядом с Ним я молчал, прятал свое позорное неумение.       — Ну, наверняка ты бы посмеялся надо мной, — я делал вид, что шучу.       — Что? — растирая меня полотенцем.       — Узнал бы, что я не умею плавать, и посмеялся. Не очень-то по-мужски выглядит, да? Как будто девчонка какая-то или ребенок…       — Что? — опять переспросил он.       — Не уметь плавать для парня моего возраста — не по-мужски, говорю!!!       Он откинул в сторону полотенце и потянулся к рюкзаку. Вытряхнув из него содержимое, суетливо что-то искал. Через пару минут я уже сидел в сухой и теплой одежде, постепенно согреваясь и все еще ожидая его ответа на мое чистосердечное признание. Он уместился рядом и со вздохом облегчения вытянул ноги вперед, крепкие и длинные, смуглые, с темной порослью волос.       — Ты не ответил, — напомнил я.       — На что?       — Ну про то, что я сказал тебе… последнее…       — Не знаю, Марик, я порой не понимаю, о чем ты говоришь. Глупости какие-то. Не умеешь и не умеешь, было бы о чем горевать. — И внимательно вглядевшись в мое лицо: — Ты больше так не делай, ладно? В смысле, не пугай меня так, ладно? Я чуть не умер, когда ты стал тонуть…       — Не буду, — очень тихо сказал я, на этот раз захлебываясь не речной водой, а биением сердца, встревоженного последней его фразой.              Вторую половину дня, послеполуденную, лениво разомлевшую на щедром солнце, мы проводили на берегу, валяясь на прогретом покрывале. Как два объевшихся кота. Изредка я приоткрывал глаза, щурился, прикрываясь ладонью, глядел по сторонам, все ли спокойно? Слишком. Слишком спокойно. Даже как-то неудобно за такое спокойствие, на глубине сознания я ждал подвоха, будто откуда-то сверху обрушится голос: «А достаточно ли ты страдал, чтобы так радоваться своему счастью? Да и страдал ли ты, Марк, вообще?» Однако вместо властно-требовательного голоса кричали птицы, шумела река, и свистел ветер, скатываясь по речным изгибам. А еще рядом, в нескольких сантиметрах был он. Подложив руку под голову, кажется, спал. На солнце опасно спать, подумал я, нужно защитить его… Откуда берутся в голове эти мысли? Защитить…       Наше с ним сближение действовало на меня неоднозначно. Мы проводили вместе все свободное время, я изучил его всего, по вертикали и по горизонтали. От моего проницательного взгляда ему трудно было укрыться, защититься. Как же странно, боже, как же странно… защититься от меня, желающего защитить, как же это все было странно! От каждой совместной минуты я отнимал у него частичку чего-то желанного, случайно брошенный взгляд, кивок головы, небрежный взмах руки, слова, срывающиеся с его губ, и тихая, по-своему грустная улыбка, я все уносил с собой, ничего ему не оставлял. Знал ли он себя больше, чем знал его я? Нет-нет, не думаю.       Сегодня же был особенный день. Еще никогда я не был так переполнен интимными драгоценностями, как сегодня. Неожиданная удача! Все-все, до последней крошки я унесу с собой, в себе, осторожно, боясь расплескать, пронесу сквозь вечер, прямиком в ночь. Моя отдушина и моя слабость, им достались ночные часы, я знал, что поутру возненавижу себя еще сильнее, но в ночи пути назад отрезаны навсегда.       Приподнявшись на локте, я разглядывал его, бесстыдно, с нарастающим трепетом блуждал взглядом. Что за мука! Пару часов назад он сказал, что родители его беспокоятся: сессию сдал, а домой не едешь. Может быть, встречаешься с кем? Нет, честно ответил он. Ну как же так-то? Неужели еще нет девочки? Мам, раздраженно перебил он. Ну ладно-ладно, тогда приезжай домой на лето.       — А ты? — пытаясь скрыть страх в голосе, поинтересовался я.       — Не хочется мне уезжать…       — Почему?       На самом деле я боялся услышать честный ответ. Вдруг он начал с кем-то втайне от меня встречаться или только-только познакомился с кем-нибудь в том клубе. Или еще хуже — влюбился. Я больше никогда не ходил в тот клуб, признавался он, мне тебя хватает. И улыбался той улыбкой, от которой расцветали его печальные глаза.       — Сестра остается здесь. Мне с ней хорошо. Вот и ответ.       Но родители настаивали, и я внезапно забеспокоился тоже. Отчего? Не знаю. Уже дважды за сегодняшний день навязчивое желание защищать. От кого? Я усмехнулся, еще раз, будто напоследок беглым взглядом окидывая его наполненную солнцем и речной свежестью фигуру. На животе, чуть повыше пупка, красноватый укус. Комар, наверное. Я обвел пальцем покрасневшее и воспаленное место, коснулся губами… безмятежность, с которой я проделал все это, поразила меня позже, спустя мгновение я осознал, что натворил.       И без того плотный жаркий воздух сгустился до грани, протяни руку и потрогай. Все это время он спокойно наблюдал за мной. Из-под тени, наброшенной полуопущенными ресницами. Идеальный изгиб его губ, и я, кажется, не могу дышать, теряюсь, путаюсь в мыслях и желаниях. Медленно все расплывается до мелких точек, лишь одно-единственное ощущение на кончиках моих пальцев. Линия его рта. Линия подбородка. Линия шеи. Моя ладонь горела, волновалась, невольно вздрагивая в испуге, но как же во мне оказалось мало сопротивления, будто иссякло в самый важный момент, покинули душевные страдания. Его тело под моей ладонью, до сей минуты неизученное, иное, пьянящее, не могу остановиться. Все в нем обостряло мои чувства, то опускало, то подбрасывало, и в конце концов я утратил способность трезво следовать своим мыслям… Удивительно, боже, как удивительно! Я и подумать не смел, что мои простые и суетливые движения рук смогут превратить его тело в инструмент для наслаждения, потому что мне нечего было предложить ему по-настоящему, только то единственное, что я прятал ото всех под покровом ночи, только то, что умел делать с самим собой наедине. Мои руки отныне не принадлежали мне, они стали продолжением его тела, уподобились ему, как руки музыканта сливаются с инструментом, извлекая из него восхитительные звуки. Его же мелодия была чудесной, неземной, моя и только моя скрипка из лучшей поющей древесины, одно движение, один захват цепкими пальцами тонких струн, и он выгнулся мне навстречу, излился чарующей мелодией… И вновь я не удержался, целуя то место на животе, блестящее от мелких капель пота.              

***

             С абсолютной точностью я чувствовал — пришла пора завести речь о моем переезде.       И как в прошлый раз, для переговоров первой выбрал мать. Отец, как обычно в любое воскресенье года, отсутствовал дома, находясь в гараже. За последние пару лет он все чаще и чаще пребывал в «святом месте», прикладываясь лбом к священному капоту, хотя все реже и реже куда-либо выезжал на «пятерке». Железной ржавеющей грудой машина доживала свои последние года и уже со старческой немощностью издавала из себя булькающие звуки, чему отец, разумеется, не радовался. Все больше возвращался он домой печально-тоскливый и не мог найти в домашней атмосфере утешения, вечера проводил на диване перед экраном телевизора, зажав в правой руке пульт со стертыми кнопками.       Мать готовила обед. Честно, я не знал, как начать, с чего начать.       — Можно я тебе помогу? — спросил я.       — С чем?       — С обедом.       Подозрительно она сузила глаза, будто гадая, что же это я затеваю?       — Ну давай.       Борщ, пояснила она. Бери пустые миски, очищай овощи, нарезай мелкой соломкой. Надеюсь, с этим справишься, ничего не перепутаешь и не испортишь, а то я тебя знаю, руки из жопы, как у отца.       Под ее властным, почти приказным, взглядом я принялся очищать овощи: картофель, морковь, свеклу, лук и зубчик чеснока. Мне понравилось это незатейливое занятие, монотонное срезание тонкой кожицы, заворачивающейся в нелепые спирали, земляной запах сырого картофеля и сочность красок моркови и свеклы. Сам себе я улыбнулся.       — Чему ты улыбаешься? — вдруг спросила мать, немного смутив меня.       — Да так…       — И правда, блаженный…       — Вообще-то я хотел сказать, что уезжаю… не то чтобы уезжаю, правильнее сказать, переезжаю… вот.       — Куда это? — мать смотрела на меня, вытаращив глаза и не преставая мешать ложкой содержимое кастрюли. Ее слипшиеся от толстого слоя туши ресницы едва-едва справлялись с нагрузкой.       На разделочную доску я положил лук, хорошая такая луковица, с яблоко. Начал мелко шинковать.       — Я квартиру нашел, буду снимать.       — Что? С кем?       — Один.       — Зачем?       Лук разъедал глаза, и слезы скопились в уголках, которые я тут же стер ладонью.       — Ну как же, мам, я взрослый, — шмыгнув носом и еще раз проведя ладонью по глазам. Почему-то жгло сильнее.       — Взрослый? И в каком же месте, а? Да ты же без подсказки ни на что не способен! Ты, как отец, не знаешь, где что лежит, где что найти, будто в чужом доме живете! Вы даже, прости господи, в унитаз самостоятельно попасть не можете!       — При чем тут это… — досада жгла грудь, а глаза выедал луковый сок, который, как я уже догадался, щедро размазывал ладонью, до этого сжимавшей луковицу. Идиот.       — Да притом! От вас же толку, как от щенков беспомощных, все на мне держится! Готовка, уборка, стирка, глажка, а вы только жрете и срете. И гадите мимо унитаза! Ну чем же не щенки, а?       Я больше не в силах был терпеть жжение в глазах и наощупь бросился в ванную, под хлеставшую струю холодной воды. Слезы, сопли, и впрямь щенок беспомощный. Какой же ты, Марк, слабый! Мать права, ты ни на что не годишься! Ты ничтожество!       Сзади шелестели материны шаги в домашних тапочках, с возрастом она стала шаркать ногами.       — Господи, ты еще из-за этого разревелся? — голос ее звенел. — Подумаешь, правду сказала. Ты как отец, тому тоже нельзя ничего сказать, сразу же в кошки-дыбошки. Ну ладно, тот орет как сумасшедший, а ты… бог мой, в таком возрасте сопли распустил…       — Это лук… — промямлил я.       — Чего?       — Лук… в глаза попал…       — Боже, с луковицей не способен справиться, а еще лезешь самостоятельно жить…       Мне яростно захотелось закричать ей, что я не такой, каким она видит меня! Что моя жизнь в этом доме гораздо больше, чем ежедневно выносить мусор, стирать свое белье вручную, натирать полы и чистить унитаз! Гораздо больше! Если бы вы видели во мне человека, а не рукожопого и криворукого неумеху, которому ничего нельзя доверить! Если бы вы…       — Хватит воду по раковине расплескивать! — заорала мать. — И куда такой напор врубил? Ты, что ли, платить будешь?       — Я ведь отдаю вам половину своих денег! — взбунтовался я.       — Ой, ой! — всплеснула мать руками. — Деньги! Да что ты там приносишь! Копейки? Если ты будешь такие копейки и дальше зарабатывать, то зачем учишься на своем… как его там?       — Юридический.       — Во-во! Больше слов красивых от твоей учебы, чем дела. Столько лет штаны за партой протираешь, а денег все нет и нет. Да и не будет у тебя никогда их, ты посмотри на себя! Может, ученым каким-нибудь и станешь, таких вот блаженных пруд пруди, а чтоб по-настоящему зарабатывать, как мужику полагается, — такого не жди!       Тут мать нахмурилась, осеклась немного. По глупости я решил, что ей стало совестно.       — Раз ты собираешься жить отдельно, то что же получается тогда?       — Что?       — Помогать деньгами ты нам больше не будешь?       — Почему же? Буду, конечно.       — А, ну тогда ладно.       Ладонью она поправила выбившуюся завитую прядь из прически, затем кончиками пальцев провела под глазами, стирая скопившуюся влагу. Видать, измучил ее монолог как духовно, так и физически. Ой, ойкнула она, из-за тебя про обед забыла, борщ-то кто доваривать будет? Я, что ли? Пойдем посмотрим, что ты там накромсал.       Ну и накромсал! Посмотри, какими кусками! Неужели нельзя было мельче резать, а? У тебя что, с глазомером проблемы? Совсем уже не в состоянии сделать все по-нормальному? Вот так и знала, что надо было все самой делать, честное слово! Правду люди говорят — «лучшая помощь на кухне — это не мешаться под ногами»! Только продукты извели…       Ближе к вечеру возвратился отец. К тому моменту уже накрапывал дождь, и одежда на отце пропиталась дождевой сыростью и пылью.       — Вот тебе, — переодевшись, он небрежным комком кинул матери грязную одежду, — постираешь.       — Не сегодня, — огрызнулась она. — Разве не заметил, что воду горячую отключили? А греть кастрюлю и замачивать твое шмотье на ночь глядя, я не собираюсь.       — Ты глянь-ка! Не собирается она! Давай-давай, жопу поднимай с дивана! И так весь день сидишь и греешь ее, сериалы смотришь, вон какой багажник уже насидела, так что давай, работай копытами.       — Я тебе все сказала!!! — закричала она в ответ, и ее идеально уложенная прическа качнулась из стороны в сторону.       На что отец молча поднял вещевой ком и швырнул его прямо в мать… Скандалили и перекидывались грязными штанами они до тех пор, пока соседи не постучали по батарее. Козлы, твою мать! — во всю глотку рявкнул отец и деревянной скалкой туда-сюда проехался по несчастно выпирающим ребрам нашей кухонной батареи. Еще стучать они мне тут будут!       Потом мать позвала к ужину, разлила по тарелкам борщ. Сначала подала отцу, себе и последнему мне. Мне с таким видом, мол, гляди-гляди на свое художество!       — О, борщец! Пожрем! — и отец принялся есть, прихлебывая и причмокивая. — Хороший! Хороший, борщец!       — Да? Тебе нравится? — ластилась мать. Было противно от того, какой любезной, заискивающей перед отцом сделалась она.       — Вкусный! — вынес приговор отец.       — Ну вот и славненько! — коротко бросив на меня один из своих томных, измалеванных взглядов. — Сегодня к нам в отдел в магазине привезли новые…       И ла-ла-ла, бла-бла-бла, как из пулемета. Щебетала и щебетала, а я такая говорю, а он мне такой говорит, а я такая ему в ответ, а он такой мне…       — Хороший борщец! Ну-ка, добавочки мне!       — Ой, налей себе сам… а они мне такие говорят…       — Ты че, тупая? Добавки, говорю, налей!       Мать строптиво шикнула, но встала, выхватив из отцовских рук пустую тарелку, с которой свисала тонкая нить капусты.       — Ты, значит, устал заседать со своими алкашами, — процедила сквозь зубы она, — а я как будто не устала. С утра весь день на ногах на работе у прилавка, потом дома щи-борщи ему вари, а он сидит как король, ноги свои вонючие свесил.       Отец лишь хохотнул.       — На какой ты работе устала? Тоже мне, работница нашлась… банки да склянки таким же размалеванным бабам втюхиваешь, копейки получаешь.       Мать взревела:       — Копейки??? Копейки???       — Ну а что? Разве это можно назвать деньгами? Вот у меня да, работа! Настоящая работа, которая и кормит всех вас тут! Так что, кто тут и сидит, свесив вонючие ноги, так это точно не я!       Какая прекрасная минута, подумал я, чтобы сообщить отцу радостное известие — одним обладателем вонючих ног на его шее станет меньше.       — Ну и зачем? — сузив глаза и поджав губы, сказал он. — Жить одному, столько денег на ветер разбазаривать…       — Я так решил.       — Бабу заводи себе, — добавил отец, зачерпывая ложкой борщ и сунув ее в рот.       — Зачем?       — А ты что, собрался в свинарнике жить? Или будешь к нам домой с кастрюльками за жратвой бегать?       — Я не понимаю, — совершенно искренне сказал я.       Отец хмыкнул:       — Не понимает, а еще о какой-то самостоятельности толкует, слышишь, мать? Я говорю, кто тебе в твоей драгоценной квартире убираться будет, готовить, стирать, а?       — Я сам.       — Сами с усами. Знаю тебя, сядешь перед книжками, нос туда уткнешь, а вокруг говно будет плодиться.       — Что-то в своей комнате я никогда говна не находил.       — Правильно, потому что мать за тобой подтирает.       — Никто за мной не подтирает!!!       — Зато после переезда Марка у нас перестанет расходоваться туалетная бумага в таких количествах, — хихикнув, вставила мать. — Он же ее километрами отматывает.       — Мужик живет один только с одной целью. Трахать баб.       — Фу, за столом! — мать оскорбилась.       — Да! Представляешь? Мужик трахает баб!       — Замолчи!       — А если нет бабы, то дрочит!       — Это отвратительно, говорить о ваших вонючих причиндалах!       — Твои не вонючие?       — Нет!       — А вот я бы так не сказал!       И снова мне:       — Так вот, есть баба — трахают бабу, нет бабы — дрочат хер. А у тебя ни того, ни другого. Тогда зачем, спрашивается, тебе переезд? За книжками и здесь посидишь, больше денег сэкономим.       — Странно все, — очень медленно начал я, — как будто женщина мужчине или мужчина женщине нужны только для какой-то выгоды, для пользования. Мне не нужна женщина, чтобы убирать или еще для чего-то…       — Ну-ну, дальше, — отец поставил локти на стол, приготовился слушать долгую историю-исповедь.       — Не знаю, чувства же какие-то должны быть, — невнятно закончил я, не имеющий ни малейшего представления, какие бывают чувства между мужчиной и женщиной.       — Любовь, — отец надулся от важности, как павлин, — философ, значит, ты у нас. Нынче модно философствовать, я погляжу, вот молодежь начитается книжек всяких и философствует, о жизни, любви, трали-вали-сандалии, а как жить начнут, так летит вся ваша прославленная философия в жопу. Мы вот с матерью, когда женились, ни о какой любви не думали, а прожили душа в душу уже вон сколько годов-то. Помнишь, мать, как познакомились? Поглядели друг на друга, понравились, я спросил ее, честная она или порченая, ответила, что честная, а мне больше и не надо было. Нутро её меня не интересовало, всякие там интересы, характер, он у баб у всех одинаковый, да что там, бабы они вообще все одинаковые, руки, ноги и дырка посередине. Тебя вон заделали сразу же, с первого раза, ни по бабкам, ни по батюшками, ни по врачам не бегали, как бегают сегодня — плодиться-то не могут! Понимаешь? Типа умных из себя строят, начитанных там, а хер ни у одного не стоит! Мужиков-то настоящих нет, перевелись! Импотенты да пидорасы одни. А бабы все как шлюхи, свободу просят, ноги хотим, говорят, перед каждым раздвигать, и, мол, ничего нам за это не должно быть. До чего дожили, чтоб баба с растянутой дырой честной была! Да раньше весь род собирался смотреть на первую брачную ночь, как муж жену впервые берет, как бабой ее настоящей делает…       — Хватит, пожалуйста… — голос мой прозвучал тише мольбы. — Я уже все для себя решил.       Отец вздохнул, тяжело и смиренно, будто в конце концов я вынудил его признать мою неполноценность:       — С матерью тогда договаривайся, будет приходить к тебе, чего прибрать, где подтереть.       — Я не служанка, — оттенки стали зазвенели в материном бунте. — Я не служанка вам, понятно?       — Ой, заткнись, куда денешься-то?       От обиды мать надулась, даже пятнами красными пошла.       — Между прочим, ужин готовил твой сын! — вот так просто заявила она. — Ясно тебе! Приготовить пожрать он уже сам сумеет, без моей помощи!       Через стол, через отяжелевшие слои воздуха между всеми нами я буквально видел, как эмоции ярким контрастом на отцовском лице сменяют друг друга, как поджимаются тонкие и сердитые губы, как краснеют и набухают прожилки в его глазах, как скулы угрожающими комками перекатываются вперед-назад. В отце забушевала буря.       — Интересно, чему еще ты учишь его в мое отсутствие? Может, косички заплетать? Или тряпки шить, а? К чему ты его еще готовишь? Может, ты, Марик, кутюрье сраным решишься заделаться, а? Или этим, стилистом-пидорасом? А? А может, ты его сразу перед мужиком научишь раскорячиваться?       Скандалить они закончили почти к полуночи. Снова соседи оповестили нас о том, что ночной концерт им уже осточертел, в глотке костью забит. Не могли бы вы, нахрен, заткнуться? — заорал сосед со своего балкона. Сам заткнись, олень! — заорал отец, выскакивая на балкон и путаясь в занавеске. Задолбали! Уроды! Щас, сука, в милицию позвоню, чтоб вас, уродов, в обезьянник забрали! Каждую ночь орете и орете, разведитесь, нахрен, или уматывайте отсюда, весь подъезд уже задолбали! Отец, вывалившись из окна, в ответ: Это ты сраная обезьяна! Тебя в обезьянник надо забрать!..       Затем отец громко хлопнул входной дверью, уходя прямо в ночь. Куда ты собрался? — визжала мать. Да подальше ото всех вас, дебилов! Когда дверь за ним захлопнулась, она прикрикнула: «Ну и давай, вали отсюда!» И заплакала.       Я все умудрился испортить. Опять и опять. Все, к чему я прикасаюсь, все разрушается. Дружба, покой в доме, мое будущее. Почему? Почему? Почему? Как-то однажды я слышал, что в корне неверно задавать подобный вопрос. Говорят, правильно будет «за что?». Если так, то за что? Что я сотворил такого страшного, что несу непосильный мне крест? Как будто, Марик, ты не в курсе! — проиграл громогласно в моей голове ответ. Виновен! Виновен! Виновен!       — Прости меня, — сказал я матери. — Прости меня за все.       — Мне твои извинения не нужны! — зло бросила мать. — Ни твои, ни отцовские. Поздно, слишком поздно извиняться, когда вся моя жизнь просрана.       Шумно она упала на диван, какой-то рассыпанной фарфоровой куклой. Она типа у нас красавица, всегда говорил отец, когда я был маленьким. Она типа у нас красавица, привык повторять за отцом я, когда был маленьким.       — Я не хотел причинить вред… — извинялся я, но мать, вдруг как-то разом вся поднялась, подтянулась, заострилась, и заговорила сама.       Жила у нас в подъезде одна красота, начала она, этажом ниже. Прямо в той квартире, где твой дружок живет. Одна жила, без мужа, детей. Все в подъезде говорили, что баба она симпатичная, сердечная, каждому «доброго утра» и «доброго вечера» пожелает, пирожки на блюдечке с салфеткой по соседям разносила, угощала, одним словом, святая. Приходит одним вечером эта святая к нам, мол, что-то там у нее сломалось, починить бы. «Не поможет ли мне ваш муж?» — попросила, значит. Ну а мне-то что, разве жалко? Ну, отец и сходил, починил. Потом у нее слив забился, батарея побежала, конфорка на плите нагреваться перестала. А вскоре заявляется эта святоша ко мне и говорит, отдай своего мужа, с ней ему лучше будет. Любовь у них там случилась. А я-то дура и не сразу сообразила, что у нее там подтекает и что он ей там чинит! Вот же скот! Ну, отец вернулся с работы, я ему в лоб и сказала, что, дескать, если желает бросить меня и к потаскухе своей смыться, то пожалуйста, мне он уже давным-давно не обосрался, я только из-за ребенка (кстати, ты тогда маленький совсем был) с ним живу, морду его вонючую терплю. Конечно, он обрадовался, шмотки в чемоданчик побросал, ручкой уже напоследок мне помахал, а я ему, мол, либо ребенка с собой забирай, либо две третьих от зарплаты отстегивай на сына. Вот ручка, вот листок, пиши расписку, обязуюсь сделать либо то, либо это. Он думал, что я дура, привык дурой меня при всех звать и сам поверил, но я-то знала, что до конца он мне жизнь не испортит. Думал, что он будет развлекаться подальше от нас с тобой, а я лямку вечность тянуть, ага-ага. Баба с ребенком никому не нужна, обуза. К тому же немолодая. Да еще с таким довеском как ты, Марк, у которого все через жопу. Разве о таких детях мечтают? Нет, конечно. Вот кому бы я была нужна? Кому? Ну, отец, значит, заартачился, писать ничего не буду и денег хрен тебе давать буду, кулаки распустил, я в ответную, немного подрались. И тут мне мысль пришла. Говорю, уйдешь, сделаю что-нибудь с собой или с сыном, пойду в милицию, там уж точно бабе поверят. На баб избитых они привыкли смотреть, синяки есть, значит, муж. И тебя посадят, говорю. И чтобы пугнуть его, как шарахнусь всем телом об стену, что аж полка с гвоздей слетела. Вот отец и остался, испугался… А та святоша потом съехала куда-то… Я бы, может, тоже тогда вот так одна, с чемоданчиком, и ушла от отца, но с тобой у меня на хорошую жизнь шансов не было.       Мать замолчала, положила руки на вытянутые ноги. Задней мыслью я подумал, что вот сейчас она займет эту униженную позу — колени разведены в стороны, руки безжизненно уперты в них, голова склонена вниз. Поза моей беспомощности, и я наконец-то пойму, откуда взялась во мне эта убогая, увечная, замызганная слабость. Вот же она, вот, мама, я твой сын, я точно такой же, как и ты, слабый и беззащитный, посмотри на меня! Но мать лишь поглядела на свои пальцы, на ухоженный маникюр, откусила маленький, но причиняющий наверняка неописуемый дискомфорт, заусенец. Поправила прическу. Она типа у нас красавица.       — Почему не уйдешь от отца сейчас? — спросил я не своим голосом.       — Вот ты правда какой-то у нас блаженный получился! И что я буду делать одна, а? Чтобы каждый в меня пальцем тыкал, мол, на старости лет с мужем развелась, ну точно, молодец, Марк. Остаться без квартиры и без отцовских денег, дожидаясь подачки в виде пенсии. Или ты, что ли, мне своими копейками помогать будешь? Нет уж, спасибо, и так мне помог, что не знаю, как с помощью твоей управиться. Знала бы, что так случится, никогда бы не стала заводить семью, ни мужа, ни детей. Никогда бы не совершила такой ошибки.