Нелюбовь

      Когда речь зашла о значении «виктимности жертвы» при расследовании преступлений сексуального характера, то студенты в аудитории разделились на два лагеря.       Имеет ли значение «виктимность жертвы»? Первый лагерь честно и искренне твердил — имеет! Вторые же неодобрительно водили подбородками — какое вообще это имеет значение, если каждый из нас наделен половой свободой и половой неприкосновенностью? И все же, не унимались первые. Нет, не все же, парировали вторые. Но, может быть? — снова первые, и вторые аргументировали в ответ: имеет ли значение «виктимность жертвы» при расследовании преступлений против жизни и здоровья человека? Разумеется, нет. Ну и вот! — с чувством гордости ставили точку в споре вторые, отчего первые, придавленные тяжестью аргумента, ненадолго замолкали.       Я же находился на нейтральной территории, так и не удосужившись занять какую-либо позицию. Мне нравился второй лагерь — защитники, и не нравились первые — обвинители. Глубоко внутри меня внезапно что-то щелкнуло, и мне открылась страшная тайна: я устал себя обвинять, как безумному мне хотелось повторять и повторять одно и то же, я ни в чем не виноват! Слышите? Я жертва, жертва морального падения… но снова из темных глубин поднимался знакомый рокот — сколько себя помню, столько и гудит в моей голове это обвинительное, незнающее покоя, «Виновен!», «Кайся, ибо грешна плоть твоя!» Черт возьми, ну откуда это взялось? Почему я наказываю себя и за что? А ведь я ни на долю секунды не был религиозен! Я устал, безбожно устал…       — Эй, Марк?       — Что? — удивленно.       — А ты как думаешь? Ну насчет этой виктимности?       Не знаю, неопределенно пожал плечами я, слабо надеясь, что одногруппник отвяжется от меня.       — Странно.       — Что тут может быть странного?       — Ну, что ты не знаешь, ты же типа лучший студент и все такое. С адвокатом работаешь.       Неожиданный удар под дых. Моя работа, которая порой становилась в тягость, хоть я и не имел большого влияния на практическую ее сторону. Так, бумажки одни. С людьми беседы вел начальник-адвокат, а я же и вовсе всех этих людей-клиентов не видел. Их личности скрывались в толстеньких картонных папках, что унылой радугой красовались со стеллажей в офисе. Сплошные документы, свидетельства, свидетельства и еще раз свидетельства. Они гораздо важнее, чем сами люди, нет свидетельства — нет правды. Век бумажной волокиты, век бумажного господства. Бывает, открываю папку, просматриваю документы и думаю, да как же так, елки-палки, такое чудовище защищать? Виновен, виновен, виновен. И следом: что же за существо ты такое, Марк, чтобы обвинять? Открой глаза, ты ведь и сам ошибка, и жизнь твоя огромная ошибка. Невыносимо.       — Ты стал каким-то рассеянным, — не унимался одногруппник, сосед по парте.       Рассеянным? Возможно. Летающим в облаках, так бы сказали знающие толк в подобных делах. Что поделать, я не мог перестать думать о прошедшем переезде, о тихой и молчаливой, как маленький тайничок, моей съемной однушке. Сладостный миг — первые минуты, которые я провел наедине с самим собой. Мои стены, мои потолок и пол, мое окно с видом на проезжую часть, мой нескончаемый автомобильный гул и только моя ночная тишина. Мое пространство. Настоящая роскошь. Чистое удовольствие.       Все мои вещи уместились в двух спортивных сумках.       — Зачем зимние вещи пакуешь? — изогнув бровь, спросил отец.       Я замялся от растерянности, да и, собственно, от сомнительности прозвучавшего вопроса.       — Неужели правда думаешь, что проживешь один до зимы?       Вместо ответа у меня вышла смесь не то утверждения, не то озадаченности собственными намерениями.       — Помяни мое слово, — на ходу бросил отец, — через месяц прибежишь домой, к мамке под юбку. Ты у нас только с виду герой, а на деле-то — тьфу и растереть!       Не обращая внимания на отцовские замечания, я продолжил сборы.       — Про деньги же не забудешь? — напомнила мать, имея в виду ту часть моего заработка, навсегда причитавшуюся родному дому.       — Нет, конечно, нет.       Окидывая беглым взглядом полуопустевшие полки, я вдруг уловил в себе странное чувство: никакая часть меня, даже самая крошечная, не останется здесь, никакой ностальгии, никакого чувства неожиданного сиротства и уж тем более никакого чувства утраченного навсегда детства. Ничего подобного.       На второй сверху полке до сих пор хранится сверток. Я не прикасался к нему уже много лет, но все так же помнил сухость и прохладу подарочной бумаги, очертания упругих, как и Его губы, долек под оберткой. Шоколад — Его новогодний подарок. Моя позорная тайна, мое мучение. Я так и не отважился вскрыть его, явить миру, прятал от самого себя, как избегают сильнейшего искушения, боясь однажды сорваться и упасть на самое дно.       Мне казалось верным забрать подарок с собой, чтобы на новом месте найти ему новое убежище, укрытие. Так оно, наверное, и есть: я пытался сбежать, начать жизнь с нового чистого листа, но вместе с собранными пожитками брал с собой и память — воспоминания, плохие и очень плохие, забытые мечты и тайны, которыми насквозь пропахла моя подростковая комната; все то, от чего отчаянно желал скрыться, все то, что никогда бы ни при каких условиях поспешно не бросил бы в сумку, чтобы на новом месте любовно разложить по полочкам. Но я уже тащил этот груз в себе, хочешь не хочешь, но оно глубоко сидит во мне.       Напоследок я попросил у матери прощение.       — Прости меня, мам, за все.       Неясным кивком она отреагировала на мою горячность, впрочем, я никогда не рассчитывал на взаимность. Не в моем случае.       Спустившись с четвертого этажа на третий, я остановился. Как-то само собой получилось. Это место, подъездная обшарпанная площадка, прочно засела внутри меня, не вырвать. Ведомый незнакомыми мне инстинктами я приблизился к Его двери, железной и холодной. Где же Ты? Куда Ты исчез? Прислонился лбом к металлической поверхности, резкий контраст между горячим живым и холодным мертвым возбудил меня. Там, за преградой, остаются Его родители, Кот, их жизнь. Но и там же — останутся наш с Ним поцелуй и наша близость, все то, что круто изменило мою жизнь, все то, что я так ревностно ненавидел в себе. Почему-то, стоя в этой тоскливой тишине, я не в силах был сдержать слез и всхлипов. По-настоящему не понимая, что за чувства такие пробудились в недрах моей души, почему так сложно их унять? Почему так было больно проститься с тем, что я ненавидел?       В конце концов, найдя в себе силы отлипнуть от чужой входной двери и утерев слезы с лица, я направился на выход, вперед к новой жизни.       На следующий день после переезда я пригласил его к себе. Квартиру искали мы вместе, но мне хотелось именно пригласить его к себе, прямо так и сказать «приходи ко мне, я буду очень ждать тебя». Без лишних свидетелей, без посторонних глаз, без кого-либо. Только я и мой гость, мой лучший друг. Когда в квартире раздался дверной звонок, я, пребывающий в раздражительном возбуждении с момента оглашения приглашения, еще больше разнервничался. Привет, легко и просто сказал он, стоя на пороге. От него исходил сигаретный запах, и я догадался: перед тем как подняться ко мне, он курил, значит, тоже переживает. И от этого недостоверного знания мне стало чуть проще, но не настолько свободно, чтобы стать с ним настоящим Марком.       Хвастать было нечем, кругом пустота, однако такой волнующей радости я не испытывал, наверное, тысячу лет. Мой дом и мой лучший друг, все, что дорого сердцу, все было здесь. Он то и дело тянул пальцы в рот, нервничал, пытался скрыть смущение и пытался вести себя раскованно. Я вдруг осознал, мы никогда не находились с ним в пределах одной квартиры, одной комнаты, где, по обыкновению, обычные люди строят отношения, совместно готовят обеды, ужинают, перед тем как заняться любовью, и завтракают после проведенной ночи любви, ссорятся и мирятся, хлопают дверью, чтобы вновь вернуться, и возвращаются, чтобы остаться навсегда. Живут простой человеческой жизнью. Наверняка и он думал в тот вечер об этом же, мне казалось, что мы читаем мысли друг друга, ибо стены стали давить на нас. До невозможности. Не снимая одежды, он позволил мне сделать с ним то же самое, что я проделал на реке. Распростертый на полу под моим жадным взором, он казался еще невиннее чем в первый раз, в ту незабываемую ночь в клубе. Глупый он, глупый я. Я сказал, что раздеваться не стоит, мол, мне не нужно ни на что смотреть, и он поверил. Глупый он, ведь я помнил все, все до каждой родинки, все унес с собой с реки, туго набив душевные карманы, ничего не обронив. Каждый его прерывистый вздох. Трогательная дорожка волос от пупка до паха под моими пальцами. Как напрягаются мышцы живота, когда я крепче его сжимаю в своей ладони. Как под самый конец он снова произнес мое имя, на этот раз уткнувшись лбом в мое плечо.        Мы лежали тихо, и невольно я начал думать, что с каждой минутой, проведенной рядом с ним, все тяжелее и тяжелее дышать. Хочу ли я попросить его сделать это со мной? На каком-то подсознательном уровне я отчетливо понимал: этого мне будет мало, ничтожно. Больше и больше. Ненасытная твоя, Марк, душа. И отвратительная. Отвратительный ты. До окончательного падения меня удерживали лишь мои знания: два раза — это не система, не злостное нарушение, у меня еще есть шанс вовремя остановиться, не стать запойником, который не в состоянии и минуты прожить без вредной привычки. Я на плаву, все под контролем, и я силюсь не думать, чего бы хотел, чтобы он со мной проделал. Впрочем, страшнее этих фантазий иное. Я боюсь, что попрошу его остаться на ночь, чтобы, проснувшись, увидеть его лицо на соседней подушке, уловить размеренное дыхание, живущее в его гладкой груди. На одну ночь, потом на выходные, потом временно. Временное становится постоянным. Одна мысль — делить с ним день и ночь приводит меня в безумство. Я так сильно презираю эту мысль, что настойчиво обдумываю ее, раз за разом, пока он курил в открытое окно. Спиной ко мне, отражение его полусонного после пережитого наслаждения лица в вечернем стекле, и перед глазами пробегают картинки: я позади него, тесно прижимаюсь бедрами к его бедрам, моя обнаженная грудь соприкасается с его обнаженной спиной, я обнимаю его, уложив подбородок на выемку его плеча, мы вместе созерцаем этот томный, теплый вечер, вместе слушаем опустившуюся на вечерний город тишину, он курит, а я шепчу ему на ухо, прошу бросить ради меня, ради нас, потому что беспокоюсь за него, он в ответ смеется и все-таки тушит сигарету, спасибо, шепчу я, еще крепче сжимая его в объятиях. Ты отвратительный, Марк, и мысли твои отвратительные.       В реальности же дело закончилось тем, что я просто закрыл за ним входную дверь. Увидимся завтра.       Не знаю, как так случилось, наверное, ноги сами нас несли именно туда, на то самое место. Последние славные осенние дни перед наступлением зимы. С самого утра было удивительно тепло, не по-осеннему жарко, что у меня закралась мысль — завтра ветер переменится, и погода испортится, нужно ловить момент.       На велосипедах мы проделали огромный путь, проехав почти половину города. Иногда я обгонял его, но только на мгновение, чтобы снова уступить дорогу. До моста слабо? — усмехнулся он, и я заметил, как осенний воздух благоприятно действует на его сегодняшнее настроение, как необычно по-октябрьски высокое солнце озолотило его лицо. Он сильно возмужал за это лето, та легкая и чувственная наивность потихоньку испарялась, но в его движениях и жестах все еще сквозила изящность гибкого юного тела. Элегантная мужественность, приправленная французским флером. Мой взрослеющий Луи. Чувствуя смущение под его взглядом, я согласился доехать до моста.       Почему он решил остановиться именно на этом месте, мне было неведомо, однако он резко затормозил у ограждения.       — Ты чего? — спросил я.       — Не знаю, вдруг захотелось остановиться, на город посмотреть.       — Как будто ты его не видел, — зачем-то съязвил я, ощущая, каким слабым становлюсь, как потеют ладони и как дрожат колени. Мне становилось неловко.       С тех пор, как мы с Ним прикатывали на мостовую, город не изменился. Река, холодная и неприступная, обрамленная всеми красками осенней меланхолии. Город, с его высотками и производственными трубами, из которых по-прежнему валил темный дым.       — Ты бывал здесь?       — Нет, — солгал я. И добавив: — А может, и был. Не помню.       Мне не хотелось выпускать старые воспоминания наружу, в прошлом, все в прошлом. Кто старое помянет, тому глаз вон. С ним все по-другому, не так, как было с Ним. Выбрось из головы, забудь. Отныне у меня настоящая чистая дружба; наша дружба с ним простая, человечная, он не просит от меня слишком много, я лишь делаю то, что он позволяет. Мне с ним безопасно. Мысленно я принялся успокаивать себя.       — Знаешь, о чем я сейчас думаю? — прищурившись от солнца, сказал он. — Какое-то странное чувство меня переполняет.       — Странное?       — Да, будто завтра что-то обязательно случится. Ну или не завтра, а сегодня вечером. Или, возможно, в эту минуту.       Он рассмеялся, чересчур искусственно, отчего смех его походил на нервный хохот.       А потом положил свою ладонь поверх моей. У тебя руки загрубели, очень тихо проговорил он. Да, так же тихо ответил я. Догадывался ли я? Спланировал ли он заранее? Неизвестно, но земля уплыла из-под ног. Ограждение мостовой — все, что имелось у меня под рукой, пока он осторожно целовал меня, прикладывал свои сухие губы к моим. К своему стыду, я отвечал на поцелуй, слишком пылко, словно давным-давно ожидал его, как долгожданный подарок. Не ждал, не ждал, измученная билась мысль где-то на самой кромке сознания. Ну же, Марк, скажи ему, что ты не ждал, не хотел, не желал! Сплетение пальцев, когда уже сложно отличить, кому и что принадлежит. Несмело мы прильнули друг к другу, потянулись, как тянутся к солнцу цветы. Без солнца они безжизненны. Смертны. Я смертен, во мне нет жизни. Без него.       Испугавшись, я отпрянул.       — Извини, — пролепетал он. — Надо было сначала объясниться.       Его неизменная привычка. Выудив из кармана пачку сигарет, он закурил под мое напряженное молчание. Он то и дело проводил языком по раскрасневшимся губам, и мне не давало покоя знание, что он знает мой вкус, а я знаю его. Безумие. Как и обычно, поддавшись нервной горячке, он закусил подушечку большого пальца.       — Дурная привычка, — сказал он, заметив, что я разглядываю его, — не избавлюсь никак.       Нет, не избавляйся. Делай это снова и снова. В эту ужасную минуту во мне пробуждался океан, черный и жестокий, волны поднимались высокие, пенные, шипящие. Гулко они бились, клокотали, рвали мою грудь изнутри. С каждым приливом я все сильнее желал приблизиться к нему, взять его ладони в свои, уткнуться в них лицом, расцеловать каждый кончик пальцев, каждую косточку. Ну и пусть, что ты бессилен, ну и пусть, что дурное пристрастие одолевает тебя, не избавляйся, отдай мне плохое, я возьму, разделю, на пополам нести легче, а если и так тяжело, то я возьму больше. Я видел, как укладываю его на нашу постель, освобождаю от одежды, ненужной, лишней, нам нечего скрывать друг перед другом, я такой же, как и ты, видишь? Тело мое твое, бери столько, сколько захочешь, я буду целовать его дальше этих прекрасных рук, буду любить его…       — Это ненормально, — наконец обрел голос я.       — Да, согласен. С детства пытаюсь отучиться.       — Нет, ты не понял. Я имею в виду то, что произошло между нами. Это не мы. Это ненормально. Это отвратительно.              

***

             Я не могу подобрать слов, чтобы описать всю пустоту внутри меня после того, как он ушел.              

***

             На занятиях я был чересчур рассеян, совершенно не собран. Вялость и подавленность. С трудом я отвечал на поставленные вопросы, по букве выдавливал знания. Все время хотелось спать или хотя бы просто полежать, уткнувшись в стену. Мой начальник-адвокат предложил мне взять больничный, отлежаться неделю. Сказал, что выгляжу я неважно. Приболел, солгал я. Да я вижу, вижу, ответил начальник. И я сообразил, что больничный не для моего же блага, а для блага начальника, ведь он боялся, что я непременно умудрюсь его заразить. Ну и пусть, мне все равно.       Боже, что это за болезнь? Как излечиться? Дни и ночи напролет я искал ответа, что за чувство во мне возродилось? — плотное и вязкое, как кровяной сгусток, выделившийся прямиком из сердца, причиняющий необъятные страдания. Все мысли о нем, о той последней встрече на мостовой. Это отвратительно, сказал ему я, и ты отвратительный, меня тошнит от тебя. Я не мог забыть вкус его солоноватых теплых губ, я их желал, они мне снились, во сне я ласкал их со всей страстностью. Измученный просыпался утром и не мог отделить сновидение от реальности, весь в поту с жутким сердцебиением, задыхался от навалившейся пустоты.       Почему-то в эти серые ноябрьские часы, проведенные у себя в квартире в полном одиночестве, я больше не ощущал того восторженного чувства полета, как случилось со мной в день переезда. Вечерами, сидя за учебниками при тусклом освещении, судорожно перелистывал черно-белые страницы. Подумать только, я все знал об убийствах, хищениях, мошенничестве и прочих человеческих низменностях, знал, как упечь человека за решетку и как его оттуда вызволить, но ничего не знал… о любви. Какая она? Каковы симптомы? Какие таблетки и в какой дозе принимать, чтобы поскорее отделаться от этого невыносимого недуга? Неужели до сих пор никто так и не додумался написать хоть какое-нибудь научное пособие? Я обязательно бы его прочитал, держал бы ближе к сердцу, чтобы никогда и никого к нему не подпустить. Все, что я знал о любви, было подчерпнуто из книг и фильмов: персонажи влюблялись, рисковали собственной жизнью ради возлюбленных. Герои-мужчины спасали невинных трепетных девиц, и эти слезливые истории всем нравятся, их зачитывают до дыр, пересматривают, повторяя красивые фразы наизусть… но я не герой, и рядом со мной нет девушки. Все не так у тебя, Марк, все через жопу.       Порой я ловил себя на мысли, что отчаянно жду его звонка. Он позвонит, вновь попросит поговорить, а я ему непременно скажу, чтобы он забыл мой номер телефона. Или его визит, которого жду еще отчаяннее, чем звонка. Впрочем, я уже подготовил речь, с которой встречу его: проваливай, давай-давай, не задерживай мое время. С каждым днем я чего-то жду и жду, а он все не звонит и не приходит. От его тишины мне невыносимо.       «Ты отвратительный!» — мои последние слова, предназначенные для него. Уголки его губ сползли вниз, а в глазах застыл блестевший ужас. Что? — вполголоса. Ты слышал, не притворяйся глухим! А еще оставь при себе эти штучки пидорские! Изумленное его лицо плавно перекашивается от злости: «Это не я заставлял тебя дрочить мне!» Ха-ха, я рассмеялся очень громко, типа нет, вы это слышали? Ну да, побаловались парни чуть-чуть, и что дальше? Как будто ты не знаешь, что иногда парни, когда у них нет девушек, занимаются взаимной дрочкой! Эмоциональная разрядка, для здоровья, чтобы голова просветлела! Понял? Это ничего не значило, понял? А вот эти все поцелуи, типа чувства и прочее «люблю тебя» между мужиками и есть пидорские замашки, понятно тебе уже в конце концов?!       — Какое же ты ничтожество! — отчеканил он. — Я презираю себя за любовь к тебе. Презираю себя, что готов был отдать жизнь за тебя.       Порой на занятиях я застаю себя за очередным фантазированием: стоит мне выйти из университета, оказаться в сумраке осени, как замечу его силуэт. Плавные изгибы плеч под сенью полуобнаженных деревьев, ветер знакомо играет с его волосами, спереди отросших и волнистых, сзади коротко стриженных, беззащитная полоска шеи, та самая, под которую забирается холод, заставляя ежиться. Я обязательно обрадуюсь, сердце мое подпрыгнет. Но все же опущу взгляд вниз, с деланым видом пройду мимо. Марк! — позовет он, и его голос печалью разольется по внутренностям, потому что я страшно, страшно скучаю по этому голосу. Прошу, позови меня, позвони мне, сделай что-нибудь! Марк! — насмешливым эхом снова раздастся оклик. Ну что тебе от меня надо, а? — раздраженно вскинусь я, заводя глаза и фыркая, останавливаясь, переминаясь с ноги на ногу, нервно дергая рукой. Неужели в эту минуту ты так и не догадаешься, что я весь твой? Но ты не догадаешься, откуда тебе это знать? Ты лишь попросишь меня, наверное, поговорить, объясниться, ты скажешь, что любишь меня, да, именно так ты скажешь. А я отвечу: мне все равно, ты позоришь меня и себя, и вообще будь мужиком, веди себя как мужик, найди себе уже девушку, порадуй родителей и отвали от меня, прицепился как репей…       Пара заканчивается, народ в аудитории быстрыми движениями сметает с парт свои вещички, аудитория пустеет, и гаснет свет в университете, потому что это была последняя поздняя лекция, а тебя все нет и нет. Нигде. Я ищу тебя в чужих очертаниях, в чужих голосах, что никогда не принадлежали тебе, они другие, насмешки, игры разума, но я бреду и бреду по промозглому тротуару, вдоль фонарных и автомобильных бликов, прислушиваясь к шагам позади, может, ты меня нагонишь, а может быть, ты это тот парень, что ожидает у перекрестка. Красный свет. Сквозь темноту я вглядываюсь в незнакомые черты, ведь у него такая же приятная покатость плеч и такие же длинные и стройные ноги. Эй, ты чего на меня пялишься, педик, что ли? Я, нервно смаргивая видение: простите, обознался. Зеленый свет. Усмехаясь, парень удаляется, разумеется, ему смешно, еще бы. А я все стою и стою на одном месте, все жду и жду. Слабость, она душит меня, со всех сторон сжимая в тисках, как выбраться, кто-нибудь подскажите, помогите. Неужели это она и есть? Гребаная любовь? За что? Почему именно со мной? Ну почему? Почему без него так трудно дышать?              

***

             — Смотри-ка, — одногруппник толкнул меня в бок, очень неожиданно, отчего шариковая ручка дернулась в моих пальцах, оставляя жирный, уродливый след через всю тетрадную страницу. — Смотри-ка вон туда!       — Тише! — шикнул я на парня. — Мы же на лекции!       — Да потом допишешь! Препод еще двести раз повторит или возьмешь после у кого-нибудь конспект — перепишешь. Ты лучше глянь-ка вон туда!       И неуклюжий палец с обкусанным ногтем направился куда-то вниз, скатился по покорно склоненным головам студентов и уперся, господибожемой, да на кого смотреть-то?       — Ну вон, господи, глаза разуй! Две девчонки сидят, за ручку держатся, прикинь! Типа эти самые, что ли?       — Не знаю, никого не вижу, да и дела мне нет, — намеренно я опустил голову вниз, с большим усердием зажал ручку в пальцах и приготовился конспектировать дальше.       — Ты только глянь, глянь на это… Они же реально те самые, ну как их там, Марк?       — Без понятия.       — Ну и биться сердце перестало, они прям пальцы под партой переплели, будто парочка, ну дела!       — Ты мне мешаешь! Ты всем мешаешь! — он вынудил меня повысить голос.       Парень заерзал на месте, круговые обороты задницей, словно глисты донимают. Даже мне как-то стало интересно наблюдать за ним, как это безвредное женское сплетение пальцев могло оказать такой эффект. Странно.       — Стопудово они лесбухи! О, видал? Сразу же слово вспомнил! Интересно, они друг другу это делают?       И он приложил два пальца — указательный и средний — к раздвинутым губам, высунул язык и пошевелил им, как это делают змеи. Я никогда не видел такого омерзительного языка, честное слово, и меня противно передернуло.       — Я бы на такое посмотрел, — протянул он.       — На какое?       — Ну как они письки лижут друг другу. Обожаю такое, ну когда несколько баб голых удовлетворяют друг друга и все такое.       Я весь застыл. Будто окаменел. Ведь именно он, этот парень, сидящий в сантиметрах от меня, пускающий животно-похотливые слюни, разглядывая невинных девчонок, когда-то говорил, что гомики — скоты, и место им на скотобойне.       — Эй, Марик, ты чего? Стесняешься, что ли? — внезапный вопрос ко мне.       — Чего мне стесняться?       — Ты, наверное, еще девственник, да?       — Нет, — слишком поспешно и взволнованно.       — Всего одна девчонка, что ли, у тебя была?       — Нет, не одна, — и зачем только соврал?       — А с двумя ты бы хотел? Такой тройничок.       — Нет.       — Почему?       — Мне такое не по душе.       — Странный ты. Всем нормальным мужикам хочется тройничок замутить.       — Значит, я странный, и все, отстань от меня, пожалуйста.       Он не унимался, наоборот, подсел еще ближе, теснее, коленками прижался к моим, зашептал прямиком мне на ухо, обдавая горячим и влажным дыханием:       — Представь, две красотки играются друг с дружкой, ласкаются, ну там язычками, пальчиками все дела делают, а потом появляешься ты и каждую во все дырочки имеешь. Две красотки, шесть дырочек — мужское счастье, а если бы было еще больше, то вообще рай на земле!       — А с чего ты взял, что они ждут меня? Может, им и без меня хорошо?       — С чего бы это?       — Ты же сам сказал, что они лесбухи. Зачем им я? Я лишний.       Парень рассмеялся:       — Ты дурак? Они лесбухами себя специально называют, ну типа такие неприступные, мол, нам мужики не нужны, а сами только и ждут, когда в них член до упора загонят.       — Ты сейчас это сам выдумал?       — Нет, это все знают.       — А если на их месте были бы не лесбухи, а гомики?       — Фу, блять, Марк, нашел, о чем спросить. Этих пидоров сжечь надо.       — То есть лесбухам можно, а гомикам нельзя, выходит так?       — Пидоры — не люди, понимаешь? А баб любых можно трахать, хоть лесбух, хоть лысых. Ты слышал такое выражение «какая барыня не будь, все равно ее ебут»?       — Даже тех, какие не хотят, что бы их, как ты выразился, трахали?       — Господи, Марик, ну что значит не хотят? Если она не хочет, значит, она больная на голову или еще какая, фригидная, может, таких вообще за женщин не считают. Они там с кошками живут или еще хрен знает с кем, короче, сумасшедшие.       — Все же странная выходит у тебя логика…       — Я сейчас не пойму, ты что, пидоров защищаешь? Типа своего бывшего заднеприводного друга выгораживаешь?       — Нет, никого я не защищаю, просто рассуждаю! — со всей горячностью выпалил я.       Действительно, зачем я все это начал, развязал идиотскую дискуссию? Наверное, во мне уже начала складываться дурная профессиональная привычка, присущая юристам, — вечно с кем-то состязаться в диалогах, лить тонны ненужной воды, рассматривать одну и ту же деталь под разным наклоном. Кроме того, я прав — никого я не защищаю, и зачем мне этих, совершенно незнакомых и неинтересных, людей защищать, с какой стати? Разумеется, прав. Однако, в груди затревожилось предчувствие, закопошилось, уже давным-давно ставшее родным, только стоит этим гомикам втиснуться в поток моего сознания, то все к чертям летит. И зачем я только ляпнул ерунду такую, а? Вместе с беспокойством зашевелилась и злость, злость на Него, на Его выходки фривольные, взял, придурок, и разболтал всем, что Он гомик, вот же ненормальный, всю жизнь мне университетскую испортил, перевернул с ног на голову, каждый норовит мне припомнить про дружка моего, в зад долбящегося, взгляды ежедневные, едкие, ядовитые, насмехающиеся, полные скрытых намеков, лишь самые отъявленные, самые смелые усмехаются в лицо, Марик у нас в этом деле профи, да, Марик? Дружок твой тебе наверняка свои амурные дела пересказывал, как он яйца облизывал, да, Марик? И все они помалкивают, недоговаривают, сквозь зубы ухмыляются, разве я не вижу, что они обо мне думают? Думают, я такой же, как и Он, заразный гомосятиной. Ненавижу. Вновь во мне забурлила серая ненависть, вся до капли последней принадлежащая Ему, Он и есть мои ненависть и злость, Он — моя худшая сторона.       — Вообще не понимаю, как ты с Ним общался.       Я, изображая дурачка:       — С кем?       — Ну с Ним. Знал бы я, что рядом со мной говномес сидит, сразу бы ему рожу набил. Хотя нет, я бы его даже трогать не стал, от них, пидоров, всегда говном воняет. Интересно, Его трахали или Он трахал?       Инстинктивно, я положил ладонь себе на грудь — защитный жест, мне казалось, только таким образом я могу перехватить тот сердечный рокот, разрывающий ребра. Ладонь была огненной, липкой, потной. Моментально я весь вспотел, а в глазах замельтешили белые точки. Рассеянно я огляделся по сторонам, не понимая, то ли из-за боязни быть замеченным в приступе паники, то ли, наоборот, привлечь к себе внимание. Мне даже отчаянно захотелось, чтобы преподаватель в конце концов сделал нам, болтающим студентам на верхнем ряду, строгое замечание…       — Пожалуйста, давай слушать препода, нам же экзамен ему сдавать…       — Вот, знаешь, трахать самому еще не так позорно, ну, мол, приспичило потрахаться — нашел дурачка, как бы иногда зов природы сложно игнорировать, особенно если девки рядом нет. Ну а жопу подставлять под мужика, фу, сука, это же каким конченым надо быть?       Шариковая ручка в моих пальцах треснула пополам. Переломилась. Рука у меня дрожала, а пульс ухал по вискам.       Одногруппник уставился на меня, вытаращив глаза:       — Ого, ни хрена себе!       — Хватит…       И вдруг все студенты поднялись на ноги, стали потягиваться, разминать хрупкие кисти рук и затекшие от напряжения шеи. Конец лекции. Как в тумане, в бреду, в самом худшем сне я тоже последовал их примеру, слиться с толпой, стать ее неразрывной частью, я не такой, как Он, я как они, все они. Я ничем не отличаюсь, я ничем не отличаюсь, я ничем не отличаюсь.       Заколдованный собственными страхами, я спускался вниз по ступеням аудитории, нечаянно задевая кого-нибудь локтями. Будто над головой свет выключили. Тот парень, мой одногруппник, уже далеко впереди меня, о чем-то шептался с какими-то студентками с курса, я не особо их знал, видел пару раз вблизи. Лишь проходя мимо, задним числом, сообразил, что эти девушки и есть те девушки, что привлекли наше внимание во время пары. По полуопустевшей аудитории прокатился хлопок, будто сорвавшаяся пробка с бутылки шампанского. Немного неуютный звук, одновременно звучный и приглушенный, невольно заставляющий пригнуться к земле. По привычке чистого любопытства я обернулся: разъяренная девушка и мой одногруппник, прижимающий ладонь к щеке, глаза его до того выпучены, что, казалось, заняли все лобные доли, кои вообще имелись у него. Меня догнала мысль. Хлопок, кожа женской ладони столкнулась с кожей мужской щеки. Пощечина.       — Ты слышь, дура тупая! — заорал одногруппник.       — Что случилось? — спросил я.       — Это ваш друг? — вопросом на вопрос сердито ответила девушка.       — Да, — очередное вранье.       — Тогда объясните вашему другу, что распускать руки — это отвратительно! И предлагать заняться групповым сексом тоже!       — Кто распускал руки? — вновь заорал парень. — Я тебя и пальцем не тронул!       — То есть хватать меня за грудь и ягодицы — это норма, да?       — Ой, заткнись, тупая овца, иди вон дальше сосись со своей подружкой, на голову больная.       Новый хлопок. Еще одна пощечина.       Я едва успел перехватить агрессию парня, навалившись на него всем телом. Отборный мат прогремел у меня над ухом, пока я удерживал его извивающееся тело в тисках. Настоящая ярость билась в кольце моих рук, отпущу — и он убьет девчонку, глупая, не стой, беги, пока удерживаю, спасайся. А после как-то неудачно вышло, то ли я перегнул палку, то ли получилось так, как получилось, но парень выскользнул из хватки, откидываясь назад и падая прямо нам под ноги. Унизительно. На глазах у зазевавшихся посторонних, у преподавателя, который не рискнул вмешаться в студенческие разборки, оставаясь в тени кафедры, прячась за пухленький портфель.       Одним ловким движением, как черт из табакерки, парень подскочил на ноги. Глядя мне в глаза:       — Че, пидорок? Своих защищаешь, да? Лучший студент ты у нас, да? А может, ты посасываешь втихаря под преподавательскими столами, а?              Вечером, в сгущающихся сумерках конца ноября, стоя на крыльце университета, я впервые подумал вот о чем. Как меня все это достало! Эта толкотня, беготня, суета, которую я сам себе создаю, взбиваю ее, идиот, лапами в густую пену, что не продраться сквозь нее. Все закончилось ожидаемо. Дракой. Расквашенный чужой нос. Повисшее надо мной острием гильотины разбирательство в деканате, я, как напрудивший лужу щенок, стоял на ковре перед раскрасневшимся деканом. «Я на этого урода заявление напишу, это же самый настоящий легкий вред здоровью, может, даже и средней тяжести, как там в травматологии определят!» — рвал и метал одногруппник, зажимающий ладонями свои окровавленные ноздри, на которые скатывались слезы от боли. Пиши заявление, сказал я равнодушным тоном. Повезло, что в деканат заглянула та девушка, рассказала, как все было на деле. И препод, что лекцию вел, за меня вступился. Домогательства, значит? — привстал декан со своего кресла, и лицо его окрасилось в багровый. Да я просто познакомиться хотел, — мямлил одногруппник. Я тоже заявление напишу, отрезала девушка… Все решилось полюбовно, все улыбнулись друг другу, сквозь зубы. Декан через широкую улыбку напутственно напомнил: если повторится, то на отчисление, нахер, оба.       Накрапывал мелкий колючий дождь с мокрым снегом. Я огляделся по сторонам, по темным закоулкам улицы. Сколько можно, Марк, что ты все его ищешь, ждешь? Он не придет и не позвонит, ты на хрен ему не сдался, он ушел, ручкой помахал, «адьё»! И ему того же, пидор конченый! Я ненавидел его и себя в этот момент, что снова о нем думаю, что снова вся моя жизнь вертится вокруг него. Да пошел ты! Меня охватила невероятная по силе злость, я едва успевал переводить дух и разжимать кулаки. Все, Марк, хватит, довольно! Соберись уже и будь мужиком! Настоящим мужиком!