Нелюбовь

      Наконец-то из подъезда моего бывшего дома вышли они, Марина и ее любовник. Он впереди, она за ним, постоянно дотрагиваясь до его предплечья рукой, словно показывая всему свету — этот мужчина мой, понятно вам? Когда он повернулся лицом в мою сторону, а Марина приникла к его рту жадным поцелуем, я сделал снимок. И еще парочку снимков. Вот они целуются, обнимаются, садятся в его автомобиль, уезжают, а до этого кувыркались в супружеской постели Марины. Очевидно же, что эти двое любовники, ни у одной земной, да и небесной тоже, души не возникнет сомнений. Едва их машина свернула с парковки за угол, я завел двигатель своей машины и тронулся с места.       По правде говоря, во всем происходящем было что-то даже не мерзкое, а скотское. Следить за собственной женой, делать фотографии, чтобы запечатлеть ее тайные свидания с мужчиной, на которого я уже через некоторых людей в правоохранительных органах достаточно насобирал информации. Работает в автошколе, холост, женат никогда не был, имел две погашенные судимости: за хулиганство и за умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью. Обычно мне нет дела до частной жизни других, абсолютно чужих мне людей, но сейчас у меня не было выбора. Марина не оставила мне выбора. Отобрала любую возможность договориться по-человечески, подав в суд заявление с двумя одновременными требованиями: о расторжении нашего брака и об ограничении меня в родительских правах, потому что я, по ее словам, конченый извращенец и гребаный педофил, который притворялся ее мужем, чтобы подобраться к ребенку. Оставалось только радоваться тому, что пока лишить меня родительских прав не предоставлялось возможным.       До сих пор перед глазами стоит застывшая картина нашей с ней последней встречи, где Марина хватается за телефон и вызывает полицию, чтобы «нормальные мужики» вывели меня из дома, потому что я отказывался покинуть его, пока мы с ней не придем к соглашению. Твою мать, Марина, это все еще мой дом, по всем сраным документам! — обезумев, орал я, в то время как Марина, зажав ладонями голову, словно она у нее готова была вот-вот взорваться, бегала туда-сюда и орала мне в ответ: «Убирайся отсюда, урод!» Унижение, унижение, унижение, ты меня унизил! Ты женился на мне, как на самой конченой дуре, да?       — А ты вышла за меня только потому, что знала, больше никакой мужик не женится на тебе! Тебе от меня только и нужны были деньги!       — А ты подонок! Грязный извращенный ублюдок!       Она залепила мне первую пощечину, вторую я предотвратил, перехватив ее руку. Марина завизжала как оглашенная, позже сказав, что я намеревался ее ударить по лицу.       Я думал, размышлял и горел надеждой, что пройдет время, и Марина успокоится. Вся ее ненависть и ярость, направленная на меня, — имели место быть, я не имел права ее судить за это, ведь это целиком и полностью моя вина, мое несокрушимое бремя последствий того выбора, который я однажды сделал. Но те жестокие заявления, брошенные острым камнем, что больше я никогда не увижу Лизку, лишили меня всех чувств. Небо одним разом упало мне на плечи и пригнуло к земле. Выдержу ли я? Не знаю. Во мне разрастался неутихающий страх от каждого ее слова: ты педофил, тебя нельзя подпускать к ребенку! Я все еще пылал крохотным огоньком надежды, что все наладится, образуется, до тех пор, пока по почте не пришли документы из суда, копии заявления, повестка, дата и время назначенного судебного разбирательства. В ту минуту огонек надежды, подобный слабому и трепетному на ветру сиянию свечи, погас навсегда, и мир мой погрузился в темноту. Мне даже почудилось, что на какое-то время я потерял сознание, выронив из рук документы. Все вокруг закружилось, все вокруг стало мне адом.       Впереди, на пару метров, еще маячил их автомобиль, серая лошадка, а мне слышались их голоса, торжествующие, возбужденные, наполненные ликованием и предчувствием скорой победы. Как я его сделала, а? Козла этого! Ну ничего, будет знать, как из меня дуру делать, я ему не его дура-мамаша, всю жизнь с мудаком-тираном прожившая! Марк еще у меня попляшет! Сполна ответит, что так унизил меня!       Там, в суде, на предварительном заседании она сходу ответила, без запинки и без лишних сантиментов: он спит с мужчинами, спал с ними до брака, во время брака и собирается жить с мужчиной, типа у них любовь и серьезные отношения, разве я могу продолжать вести семейную жизнь с таким человеком, могу ли я доверить ему нашу дочь, которой всего семь лет? Вы же понимаете, обратилась она к судье, мужику средних лет, который слушал Марину с открытым ртом и старался не смотреть на меня, на мужика, трахающегося с мужиками, вы же понимаете, ваша честь, что он хочет забрать дочь к себе в новый дом, где он будет жить с мужчиной, то есть моя дочь будет видеть, как ее папа сожительствует с другим дядей! Он хочет, чтобы моя дочь считала подобные отношения нормой! А еще он специально женился на мне, чтобы я родила ему ребенка, видимо, для каких-то дальнейших утех, мне очень тяжело об этом говорить, ваша честь, но, вероятнее всего, утехи эти имеют сексуальный смысл, иначе как объяснить его такую тягу к ребенку? Я очень боюсь за психику, да и уж чего скрывать, за здоровье моей дочери.       Я же все отрицал, абсолютно все. Моя супруга меня оклеветала, я всегда предпочитал женщин, просто понятия не имею, откуда у нее подобные больные фантазии на мой счет? Ах, мое откровение, мое признание? Нет, я такого не говорил, да и с чего бы мне нести сей бред? Да, инициатором развода был я, но только потому, что наш брак сохранить просто-напросто невозможно, мы утратили взаимопонимание и взаимоуважение друг к другу, мы больше не испытываем друг к другу ту первоначальную близость. К тому же у моей супруги имеется другой мужчина, с которым она состоит в длительной сексуальной связи. Марину аж передернуло, она поморщилась и в свою очередь принялась отрицать существование любовника. Оба мы безжалостно лгали. Лжецы.       Там, в суде, я сгорал под взорами судьи, прокурора, представителя органа опеки. Еще один извращенец в их копилку, сколько таких мерзавцев по свету ходит, боже мой? — читалось в их перекрестных друг с другом взглядах. Подумать только, так еще и адвокат! Зажрался на бандитских подачках! Охамел, обнаглел, с жиру бесится, уже мужиков подавай! А теперь еще и к невинному ребенку свои лапы грязные протянул! Прокурор на выходе из кабинета судьи толкнул меня плечом, презрительно, с чувством превеликого омерзения, говно еще такое трогать ему не пристало! В этот миг он напомнил мне отца, который пару дней назад подкараулил меня у офиса. Я увидел его, стоящего у водительской двери моей «ауди», он нервно курил, откашливался и сплевывал на землю. Когда мы поравнялись, он долго и пристально глядел на меня, изучал бегающими глазками. «Въебать бы тебе, да мараться о такое говно не хочется!» И удалился.       После заседания я уселся в свой холодный с запотевшими от мороза окнами автомобиль. И заорал. Взвыл, завопил. Один-единственный вопль, что умещался в моей груди, на который я имел право. Идиот, какой же я идиот! Мечтательный дурак! Неужели я поверил, что могу круто изменить свою жизнь, стать тем, кем являюсь, быть с тем, с кем хочу, воспитывать свою дочь так, как считаю нужным! Блять, блять, блять! Одеревеневшими от злости руками я лупил по рулю, блять, блять, блять!!!       После заседания я поехал к Нему, в Его дом, в Его квартиру. Я больше не знал места, где мог бы найти приют. Я все отрицал, сказал Ему я, все. Себя отрицал, Тебя отрицал, Нас. Я говорил Ему эти односложные вещи прямо в глаза и чувствовал, как вновь небо, грузное, затянутое, ощетинившееся проблесками молний, навалилось на меня. Не удержать, не смогу, сломаюсь. Мне нужна моя дочь, понимаешь? Он понимающе кивнул, и я не знал, впервые не знал, верить Ему или нет. У Него еще не было детей, Он не был отцом, мы вдруг расположились по разным сторонам одной баррикады. После Марининых заявлений обо мне — все усложнилось, понимаешь? Даже если мне поверят, а мне, что вполне вероятно, поверят, потому что у Марины из доказательств только мои слова, а у меня будет вся информация на ее любовника и их совместные фотографии, клянусь, я их раздобуду и выложу перед судом. Но, блять, Лизка! Как ее заставить потом молчать о всех Нас, она семилетний ребенок, который так или иначе проговорится Марине или ее родителям, невзначай поведает, что все-таки папа живет с дядей! А дальше только от проверок и отбивайся, и я больше никогда не увижу Лизку! Ей Марина такого дерьма про меня наговорит!       Я задыхался. Страх, липкой паутиной свисал с меня. Зажатый с двух сторон, я не знал, как удержать собственную жизнь в руках, как уцепиться за нее так, чтобы не выбросило к чертям. Это несправедливо, черт возьми, несправедливо, несправедливо выбирать между Лизкой и Ним… Тем временем Он стал подозрительно тихим, как будто затаился от меня, надломился.       — Не понимаю, почему именно так… — сказал Он. — У меня все это в голове не укладывается… Откуда столько ненависти?       «Смотри сюда, пидор, смотри! Хочешь его, а? Ты же любишь сосать! Давай, сука, рот открывай!» — тысячью колоколов зазвенело у меня в висках напоминание, и я рассказал Ему об этом случае. О том, как меня, избитого, всего в крови, нашли у подъезда, вызвали «скорую», оттуда сообщили в полицию, возбудили дело, а поскольку я хранил молчание, покрывая правду толстым и густым слоем очередной лжи, мол, ничего не знаю, никого не видел, дело приостановили. Второго такого случая я не переживу, только и сказал Ему я.       Тем вечером мы не разговаривали. Нет, не поссорились. Он сделался совсем молчаливым, сжался, лишь украдкой поглядывая на меня, в Его взгляде я видел все — сожаление, боль, раскаяние, непонимание, заботу и, главное, любовь ко мне. Его взгляд разрывал мне сердце. Пожалуйста, не смотри на меня так! Все в прошлом, я стараюсь забыть, не нужно меня жалеть! Но Он жалел. Марик, мой Марик, мой любимый Марик — так и блуждало между нами свежим и прохладным сквозняком в июльскую жару, и я тянулся к Нему всем своим вновь сопротивляющимся, непокорным существом, все во мне внезапно обострилось, прояснилось, что я люблю, люблю Тебя бесконечно, и не будет этому конца… А на следующее утро я вернул ключи от Его дома в Его доверчивые и любящие ладони. Прости меня. На большее я не оказался способен. Так мало во мне смелости и мужественности, слаб мой дух, прости меня, Ты всегда, всегда был выше меня, лучше, знай это.       Потому сейчас я с какой-то свирепой и больной навязчивостью гнался за их машиной, за Мариной и ее любовником, держался у них на хвосте, повторяя формы всех перекрестков. На стороне Марины — мои слезные и сердечные откровения, состоящие из пустых слов, без материи слова пусты, грош им цена, не имеют никакого значения. У меня целая папка бумаг, на которую я возлагал все свои надежды. Кроме того, я пообещал себе, что, если Лизка будет моей, начну все сначала, вместе с ней. Уедем куда-нибудь, на другой край страны, на другой край света. Начнем все сначала, только Она и я.              

Конец