Нелюбовь

      Выйдя на офисное крыльцо, он поежился. Как безумный валил снег, застилая плотной завесой парковку, на которую отбрасывали обессиленный желтый свет фонари. Все кругом мельтешило, суетилось и, похоже, перепуталось: север с югом, запад с востоком — страшно протянуть руку в белую муть. Мимо него прошли коллеги, спустились с крыльца и бесследно исчезли, растворив темные силуэты во взбаламученной пурге, отчего он снова зябко поежился, подняв воротник и сунув руки в карманы. Сейчас это одинокое и крошечное крыльцо казалось ему островком спасения не только от снегопада, но и вообще от всего, что творилось в его жизни. Глубоко вздохнув, он сделал шаг вниз по скользким ступеням.       Его освещали внезапные вспышки фар проснувшихся автомобилей, что как ретивые щенки радовались своему хозяину, стряхивая с себя долгий сон и снежный покров. Они рычали и гудели, готовые сорваться с места. Он тоже нашел путь к своей машине, прикрывая лицо от колючего и ледяного ветра оголенной ладонью. Как-то так вышло, что с возрастом защищать руки от зимы у него исключилось из правил. Чем-то бесполезно брошенным перчатки нашли свое место на заднем пассажирском сиденье. Он замерз, продрог. Подумать только, всего-то пару метров прошел, а внутри все сворачивается в один звенящий комок. Он завел двигатель и принялся щеткой счищать налипший на машину снег, стеклянную корку, которая впивалась в кожу рук, щипала и раздражала. Было противно. Он вообще весь день ощущал себя противно.       Постепенно воздух в машине нагревался, приятное тепло волнами перекатывалось и билось о его лицо, покусывая щеки. Его потянуло в сон, и он блаженно прикрыл глаза, навалившись на руль. Минуту. Сегодня была необычная ночь, всеми фибрами души он чувствовал — переломный момент в их с Марком судьбе. Они оба отвратительно спали, мучимые нависшей над ними бурей. Марк был не на шутку перепуган, а он стыдился собственной радости и тайного восторженного волнения, находясь рядом с ним. Долго, слишком долго он ждал его, чтобы первыми в двери их совместной жизни пропускать горечь и печаль, ну нет уж, не дождутся. Он скрывал свою тайную радость, одурманенный утренними словами Марка «я хочу быть с тобой», и он сумел себя сдержать, когда Марк опять заговорил об ошибке. Они немного повздорили, но это так, пустяки. Чтобы доказать свою преданность и верность, он этим утром вложил в уставшую ладонь Марка ключи от дома, сжал его пальцы в кулак и прикоснулся губами, печатью закрепляя то, что не обрело себя в словах.       Город нервничал, злился, выплескивая гнев во все стороны, и он тоже задыхался, заключенный в удушливое машинное нутро, сигналил, раздражался, пока дороги только плотнее набивались очередями. Бесконечное ожидание, оно сводило всех с ума. Помимо прочего он так и не отважился за весь день первым позвонить Марку — узнать, как дела, есть ли добрые вести? — ждал от него звонка, не хотел давить, навязываться, хотел дать Марку свободу рядом с собой, и теперь это тяготило. Само осознание, что он вернется в пустой дом, невыносимо. Разумеется, рано было питать надежды, что Марк, приняв ключи, воспользуется предложением. Но он ждал, он целую вечность его ждет, и даже если между ними вновь встанут ночи одиночества, десятки, сотни, тысячи, миллионы, то он готов принести их в жертву, он дождется.              У подъезда, на парковке, он мгновенно заметил черный автомобиль Марка, и туго натянутые струны внутри него ослабили напряжение. Он выдохнул с долгожданным облегчением, казалось, за весь день впервые. Почему-то, без особой причины, ему захотелось дойти до «ауди» Марка, дотронуться до ее глянцевого, леденцового корпуса, что он и сделал. Прикладывая ладонь к благородному металлу, он почувствовал удивительное волнение, расползающееся по низу спины и живота. Так могла бы выглядеть их с Марком настоящая жизнь. Завтрак перед телевизором, утренние новости, которые Марк наверняка сочтет бредовым занятием, а его это только рассмешит, короткие, но полные нежности сообщения до обеда, длинный телефонный разговор во время обеденного перерыва, короткий телефонный разговор в конце рабочего дня, измученный голос Марка, в котором бы он слышал нескончаемое желание оказаться дома, в его доме, обе их машины на парковке перед домом, теплый и сытный ужин, Марк, бреющийся в их ванной, он бы обнял его со спины, поцеловал в плечо, одна на двоих постель, где дневная борьба уступит место усмирению, сонному, ленивому слиянию или же страстному и жадному вожделению… Он отнял ладонь от автомобиля, подумав, что новое обличье Марка, с его красивыми деловыми костюмами, «ауди», дорогими спальными районами — лишь ширма для отвода глаз, за которой прячется все тот же злой мальчишка, глядящий на него исподлобья. И его любовь к нему, к этому внутреннему мальчишке была несокрушимо сильна.       В квартире он не сразу обнаружил Марка, сидящего в полной темноте, задумчивого, мрачного, погруженного глубоко в себя. Моментально он ощутил: воздух переменился, стал почти осязаемым, жалящим и острым, как все последующие слова Марка, что будут больно бить и ранить. С раздражающей завистью он сжал кулаки, потому что снова Марк не всецело принадлежит ему, ужасное, отвратительное, нечеловеческое стремление обладать им, что непозволительно, нет, больше — противозаконно. Но в сию минуту все мысли только об этом, не унять никак, все напрасно. Казалось, с самой их первой встречи самим мирозданием была выстроена гранитная монолитная стена-преграда между ним и сердцем Марка, в котором уже тогда существовала темная и неизведанная сторона, имеющая значительное влияние: сперва родители, а теперь брак со всеми его последствиями. Всегда что-то имело для Марка больше смысла, чем он, и это его злило, хотя чаще обижало до глубины души, обращало в тихую, затаенную, скулящую печаль. Настоятельным усилием воли он заставил себя отмахнуться от обиды прямо сейчас и сесть напротив Марка, приготовиться раскрыться нараспашку, чтобы принять всю боль от наточенного, как острые клинки, рассказа Марка, который без особых церемоний начал свою речь.        Под конец услышанного он уже плохо соображал. Обрывки фраз вихрем носились по квартире, отдаваясь злым эхом. Он попытался привстать, но ноги не удержали, подкосились, и он рухнул обратно в кресло, рухнул беспомощной обмякшей массой.