шерше ля фам

      Первое, что видит Чонгук после наиприятнейшего сна — крепкая, смугловатая и красивая мужская грудь, в которую он почти упирается носом. Уже после мутным взглядом находит часы и понимает, что он в заднице.       Ему нужно быть в зале, причёсанным, одетым в фартук и с улыбкой на губах, чуть меньше, чем через сорок минут, а он понятия не имеет ни где он, ни с кем он, ни как ему избавиться от жутчайшего похмелья и пиздецки саднящей задницы. Приподнявшись и растолкав мужчину, он недовольно стонет и пытается встать с кровати, но чужие руки, накрепко обвившие его, определённо выступают против.       — Эй, — шикает он. — отпусти пожалуйста. Вот же ж вцепился…       Спящая тушка ворчит, приоткрывает сонные глаза и хмурится, вероятно тоже негодуя от своего партнёра, но быстро приходит в себя и разочарованно спрашивает:       — А завтрак?       — Чего? — смеётся Чонгук, выкарабкиваясь и выискивая бельё. — Слушай, это всё здорово, но если я не приду на работу через полчаса, то меня уволят, и вот тогда можешь меня не то что завтраками закормить, а поселить тут на здоровье.       Мужчина дует обиженно губы, а Чонгук невольно отмечает, что выглядит тот просто очаровательно: густые чёрные волосы взлохматились и падают на всё ещё заспанные глаза, так внимательно следящие за каждым чонгуковым действием; прямой нос с наимилейшей родинкой на кончике и персиковые губы, которые Чонгук до сих пор помнит на вкус — вот уж целоваться этот красавчик умел.       — А номер хоть оставишь? — тихонечко спрашивают у Чона с кровати, когда он застёгивает вчерашнюю рубашку.       — Ага, — бездумно прилетает в ответ.       Чонгук быстро натягивает джинсы и пытается оттереть пятно, но бросает эту затею и одновременно с зашнуровыванием кроссовок вызывает такси, которое стоит относительно недорого, но обходится как энергетик и рамён, которыми Чонгук бы сегодня перекусил в обед с преогромной радостью. Из спальни тем временем выползает полусонный и помятый мужчина, робко держа телефон с открытыми контактами. Продиктовав номер и последний раз окинув взглядом реально красивую квартиру, Чон вылетает в подъезд, а после залетает в такси с оглушительной скоростью, молясь всем на свете, чтобы ему сегодня не дали подзатыльник за внешний вид.

***

      Ресторан, где посчастливилось работать Чонгуку, назывался удивительным французским выражением «chercher un plat» и происходил от известного «Cherchez la femme», только вместо женщины подразумевалось блюдо, мол — если ты ведёшь себя как косорукий осёл, то ты просто голоден и в обязательном порядке должен поесть в нашем ресторане, тогда всё станет лучше. Работало откровенно никак, но люди шли.       Чонгук это дьявольское место или всей душой ненавидел, или очень любил напротив: платят прилично, иногда даже кормят, гости любят с ним флиртовать, а он любит освобождать место в их кошельках и забирать ненужные купюры в свой карман в виде чаевых. Они оставались сыты, Чонгук потом — тоже, а ещё после смен их бармен Юнги, если никто за весь день не проест ему мозги, даже мог расщедриться на стопку чего-то пряного и крепкого. В общем, пока что Чонгука всё устраивало.       Если не вспоминать звонков управляющей Сынхи, когда у Чонгука были выходные, с настоятельным требованием выйти вместо кого-то там, потому что этот «кто-то» заболел, улетел, уехал, исчез или умер. Чонгук в графике семь-ноль тоже был немного недееспособным, но это не обсуждалось.       И вот, забегая в раздевалку и натягивая мятую белую рубашку, одновременно с этим гладя фартук, он смотрит на часы и отмечает, что десятиминутное опоздание, в общем-то, и не опоздание вовсе, а их администратор Сокджин, который вваливается в раздевалку и сонно осматривает Чонгука, приветливо улыбается и говорит, что вчера хорошенько так отдохнул и с радостью бы продолжил. Тогда Чонгук понимает, что сегодня обойдется без выговора.       В зале всё было как обычно: столы надо протереть; диваны почистить; сходить покурить с Юнги; выпросить на кухне пару огурцов и с радостью ими позавтракать, пока стажёры готовят зал; сходить покурить с шефом Хосоком; поболтать о прошедшей ночи с Джином, ну, а там уже и смену открыть в терминале и приготовиться к приёму гостей. Скукота.

***

      В общепите иерархия строится по-особому, как правило, тебя будут любить если ты или всех кормишь, или если делаешь кофе бесплатно. Чонгук пролетел в обоих пунктах, но умел миленько улыбаться и продавать дорогие бутылки вина или те позиции в меню, которые другие втюхать гостям не могли, поэтому все к нему притёрлись и по-своему полюбили, пускай он и был тем ещё оболтусом. Джин готов поспорить, что за три года работы в этом месте не видел и не исправлял столько косяков, сколько пришлось править за Чонгуком за эти полтора месяца.              Все в заведении знали, что если где-то слышен звон бокалов, пробита не та позиция, а повара устроили «вышибалы» едой, то это Чонгук постарался.       Потому, чтобы избежать неприятностей, особо важных гостей ему обслуживать не давали, а из-за этого и своё руководство Чонгук не видел толком. Слышал только, что всем тут управляет чета Ким, отец владеет сетью ресторанов по городу и жилым комплексом, а его сыновья делят пополам всё это: старший заграбастал всё, что связано с домами и строительством, а младший притёрся к общепиту. На этом его познания кончились.       И вот как назло, когда Чонгук приполз в ресторан с похмелья, выжатый похлеще лимона и выглядящий мало сказать что плохо, на смене не оказалось никого приличного и Джин обрадовал его тем, что через полчаса приедет младший господин Ким, и обслуживать его придётся именно Чонгуку. Тот поворчал, побубнил Юнги в курилке, мысленно уже попрощался со стенами заведения и приготовился писать заявление на увольнение по собственному желанию, после чего получил хорошенький отрезвляющий подзатыльник от бармена.       — Допиздишься сейчас, — бурчит Юнги, зажигая вторую сигарету. — Уволишься и будешь минуса по водке сам перекрывать.       — Я думал, что ты угощал, — смеётся младший.       — Ага, — кивает тот. — Я сделал тебе коктейль, а ты вылакал ещё десять.       Чонгук закатывает глаза.       — Ты такой жестокий, хён. За что только девушки тебя любят?       — За то же, за что и все — я им наливаю, — улыбается Юнги.       Сказал, как отрезал, — думает Чонгук, смотря на старшего.       Юнги в каком-то смысле был удивительным: как в маленьком человечке помещается столько качеств Чонгук понять не мог. Он был хмурым, часто ругался и желал видеть всё идеально. Так как сам отработал официантом, то требовал от коллег качество, потому часто мог высказать официантам все их ошибки, касаемо носки разносов, поведения, и особенно всё то, что касалось работы бара. Ложки должны быть натёрты и сиять, трубочки брать исключительно щипцами, комментарии в чеке должны быть подписаны: если сок нужен тёплый, а ты это не написал в комментарии, то будешь стоять и греть его ладошками, потому что оплошал и не подумал, зато в следующий раз подумаешь трижды. Все новенькие боялись Юнги до трясучки, даже Чонгук, который обычно сражает всех наповал, когда увидел эту хмурую тучу ста семидесяти сантиметров пассивной агрессии слёзно умолял поставить его в смену со вторым барменом Хваном, лишь бы не пересекаться. А потом Юнги пришёл на работу с заплаканными глазами и сидел на барном стуле бледнее листка бумаги, молча отдавал заказы и, когда Чонгук подполз к бару и сказал, что вместо капучино ему нужен глясе, то старший просто посмотрел на него убитым взглядом, бросил чашку с кофе в раковину, напугав Чона звоном разбитой посудины, и переделал напиток, возвращаясь к своему депрессивному занятию. И вот тогда грозный коротышка бармен предстал перед Гуком в другом виде, а младший начал ластиться к разбитому парню и всячески его задабривать шоколадками и сигаретами, что всё-таки растопило чужое ледяное сердце и Юнги позвал Чонгука в бар.       Вот так и сдружились.       — А ты не знаешь, какой этот младший Ким? — невзначай спрашивает Чонгук, ковыряя пальцем ноготь.       — Знаю. Хорошенький, — усмехается Юнги. — В твоём вкусе.       — За кого ты меня держишь? — Чонгук хмурится. — Я не буду спать с руководством.       А тот хмурится, всматриваясь в собеседника, тушит сигарету и выбрасывает её в коробку с мусором, поправляя куртку на плечах.       — Если ты не вытащишь руки из задницы и снова оплошаешь, то возможно тебе придётся сделать это, чтобы тебя не вышвырнули отсюда нахрен, — улыбается гаденько. — Пошли, ошибка общепита. Посмотрю хоть на твои попытки сыграть в хорошего официанта.       Чонгук краснеет, лохматит волосы и вместе с барменом заходит в здание заведения, мысленно перекрестившись.       Окей, он покажет этому заносчивому господину Киму всё то, чему он научился за эти годы в общепите, он не накосячит.

***

      — Ты выглядишь так, будто у тебя нет дома и ты ночуешь на улице, — констатирует стажёрка Ынхи, постукивая ногтём по стейшену.       — Тебе заняться нечем? — раздражённо фыркает Чонгук. — У нас три ведра с ненатёртыми приборами, а ещё у Юнги две полки с винными бокалами, которые тоже было бы славно натереть, так что натирку в руки и бегом.       Девушка закатывает глаза и уходит в зал, на что Чонгук удовлетворительно улыбается. Как хорошо, что этот этап он уже прошёл и теперь может командовать стажёрами.       — Чонгук! — подбегает к нему Джин, поправляя бейдж, — Господин Ким уже пришёл и разговаривает с Юнги, поэтому будь добр — приготовься. Я тебя очень прошу: не чихай, не ругайся матом, ничего не пролей и не опрокинь, прошу тебя. Сделаешь всё хорошо — дам тебе три выходных.       — А премию?       — Обойдёшься, — хмурится старший. — Ты меня понял? Никаких… О, господин Ким, доброго дня!       Чонгук поворачивается неспеша и, кажется, теряет дар речи, потому что поздороваться ему сил не хватает, и Джину приходится хорошенько его пнуть по ноге, чтобы тот выстрадал несчастное «Здраствуйте» и дрожащими руками взял листки меню.       Перед ним пиздецки красивый мужчина. Одетый с иголочки, в пиджаке и весь такой из себя деловой. С невероятно красивым лицом, холодным взглядом и уложенными густыми чёрными волосами, которые освобождают ровный лоб и делают их владельца настолько сексуальным, насколько это возможно. Он выше Чонгука на пару сантиметров, а смотрит так, будто Чонгук самая что ни на есть коротышка, да ещё так внимательно и бесстыдно, что тому кажется, будто его раздевают.       А самый пиздец в том, что они знакомы.       Точнее в том, что они спали вместе, а утром Чонгук убежал из его постели на работу в его ресторан.       Пиздец.       Господин Ким усаживается на кресло за стол, бросает телефон экраном вниз и продолжает исследовать Чонгука, будто не знает ни его, ни того, что находится под одеждой. Зато Чонгук знает, и от этого ему вот совсем не легче.       — И давно у нас такие хорошенькие официанты? — бархатисто спрашивает тот, переводя взгляд на улыбающегося Джина.       — Чонгук недавно тут, нам с ним очень повезло, — нахваливает младшего администратор, пока Чонгук пялится куда угодно, но не на Тэхёна. Тэхён же напротив смотрит только на него.       — Это уж точно, — мурлычет Тэхён, опрокидываясь на спинку. — Повезло.       Чонгук искренне не понимает, сколько личностей этот чёрт в себя вмещает: утром он сонный, мягкий и почти что плюшевый, зато стоит ему привести себя порядок, так Чонгуку достаточно одного лишь взгляда, чтобы почувствовать себя откровенно обнажённым и распластанным по поверхности.       Джин откланивается и убегает в зал, оставляя Чонгука наедине с руководством, которое даже и не думает оставлять его в покое. Чонгук тем временем отмечает, что выглядит тот охрененно горячим, а у него самый что ни на есть хороший вкус: подцепить в клубе не просто красивого парня, но и своего босса по совместительству, это надо очень постараться.       — Так значит, — начинает Тэхён, наконец отводя взгляд. — это сюда ты так торопился и из-за этого места бросил меня одного сегодняшним утром? Какая ирония.       Чонгуку хочется закричать что-то вроде «да если бы я знал, что пересплю со своим начальством, то ни за что бы в одну койку с тобой не прыгнул!», но сам он понимает, что — нет, ещё как бы прыгнул.       — Но знаешь, что ещё иронично? — Ким облизывает губы, ставит кулак и опирается на него щекой. — Стоило мне позвонить на данный тобой номер, как меня покрыли трёхэтажным матом, из-за чего я сделал вывод, что номер это не твой ни разу.       Вот же ж ебаный пиздец, — думает Чонгук. Скорее всего, думая о работе, он случайно ошибся цифрой и продиктовал Тэхёну совсем не то, и, о, боже, какой же позор!       — Нет, я… — начинает оправдываться он, но Ким поднимает ладонь и недовольно мотает головой, из-за чего Чонгук приседает и стыдливо прячет взгляд.       — Забудь, я тебя понял, — отрезает Тэхён, переводя глаза на меню и изучая его.       На самом деле он поглядывает на поникшего официанта, отмечая, что выглядит он ну очень миленьким: опущенные глазки, сжатые в кулак руки и надутые губы, из-за чего Чонгук напоминает Тэхёну крольчонка — были бы ушки, точно бы поджал.       — Вы готовы сделать заказ? — скулит он, когда Тэхён откладывает меню.       — Да. Попроси Юнги сделать мне кофе, он знает, какой я пью.       — А из блюд?       — Ты, — совсем серьёзно произносит Ким, из-за чего Чонгук краснеет, — и, боже! — как же умилительно он краснеет! — Шучу я, ничего не нужно.       Чонгук кивает, шмыгает носом и улетает со скоростью света к бару, заставляя Тэхёна улыбаться. На самом деле, он ни разу не шутил. И они оба это прекрасно знают.       К бару Чонгук подлетает настолько быстро, насколько это вообще возможно. Он бледный, с дрожащими руками и пустым взглядом, пялится на Юнги, мешающего коктейль и уже открывает рот, чтобы вывалить Юнги всё на свете и, возможно, даже расплакаться, но мужчина прикрывает глаза и просит его подождать, из-за чего младший возмущённо дышит ртом.       — Дай угадаю, — начинает Юнги сам, отставляя стакан в сторону. — Ты уже накосячил.       — Нет! — слишком громко произносит Чонгук, из-за чего снова получает подзатыльник. — Да хватит меня бить!       — Прости, рефлекс, — пожимает плечами Юнги. — Тогда чего такой бледный? Впервые тебя вижу таким. Обычно ты даже косячишь с дебильным лицом, а тут готов вот-вот разреветься.       — В общем, — выдыхает официант. — Мы с ним переспали.       — Уже? — удивлённо округляет глаза Юнги. — А как же твоё «я не буду спать с руководством» и бла-бла-бла? Прошёл от силы час!       Чонгук стонет и ударяется головой о стойку.       — Сегодня ночью. Это от него я сбежал с утра. И ещё номер не тот случайно дал, — жалуется Чонгук.       — Да уж.       — Это всё?! — возмущается младший.       — Что ты хочешь услышать? «Поздравляю, коллега, ты отшил своего босса, вот тебе утешительный приз в виде сломанного носа и спокойных ночей без члена в заднице»?       — Ты такой ужасно отвратительный, — хнычет Чонгук. — Просто сделай мне кофе, который он пьет, и я пойду страдать дальше.       Юнги показывает пальцами «окей», хватается за холдер и насыпает туда кофе, одновременно с этим тыкая на кнопку пролива. Машинка гудит, а тот решает пообщаться ещё немного, перекрикивая шум:       — В конце концов, может так даже лучше! Поиграешь в недотрогу, построишь ему глазки, может он начнёт тебе подарки дарить всякие. У нас с Джуном было так!       — Только после вашей совместной ночи ты пропал на неделю и весь ресторан тебя искал, потому что ты не выходил на смену, а когда ты появился, то тебя оштрафовали, — фыркает Чонгук. Юнги краснеет кончиками ушей и закусывает губу. — и твой парень не был твоим директором!       — Да, — кивает Юнги, взбивая молоко. — Он в каком-то смысле директор твоего директора.       Чонгук закатывает глаза.       Парень Юнги — Ким Намджун, достаточно влиятельная личность в жизни общепита, которую уже пару лет называют «основой» всего, что касается бара. Кто-то даже говорит, что каждый бар, к которому притронулась рука Кима, по-своему уже удивителен, и это действительно так. Юнги сам не знает как, но этот мужчина способен придумать настолько сложные и вкусные напитки, заказывать наилучшие сорта вин и каждому заведению поставлять именно то, что вписывается в атмосферу кухни и интерьера. Намджун своего рода гений этого дела, и потому отцу Тэхёна пришлось хорошенько потрудиться и ещё более хорошо заплатить племяннику, чтобы именно его голова занималась составлением винной карты и бара в целом, направляя большую часть сил Джуна именно на это заведение. Поэтому его слово было тут решающим, и если возникали какие-то вопросы или мысли по совершенствованию кухни, то они касались и Намджуна, который говорил свой вердикт и тем самым ставил точку.       Иными словами, если вся команда руководства были «за», но Ким Намджун имел свое «против», то вопрос пересматривался.       — Поверить не могу, что ты встречаешься с ним, — произносит Чонгук, успокоившись уже. — Типа, тебе не было страшно? Ну, что если ты ему не понравишься и тебя уволят, ну или что-то такое?       — Конечно было, — улыбается совсем нежно. Чонгук такую улыбку видит очень редко, лишь когда разговор заходит о Джуне. — Но я рискнул и сказал себе «потерять возможность быть счастливым страшнее, чем потерять работу», и теперь у меня есть и охрененный парень, и классная работа. Так что, — Юнги пододвигает Чонгуку айриш с латте и разводит в стороны руки. — Дерзай, ошибка общепита. Если накосячишь, попрошу Джуна назначить тебя помощником бармена и будешь апельсины нарезать до конца своей жизни.       Чонгук сглатывает, дрожащей рукой ставит стакан на блюдце и отмечает, что ему почему-то снова страшно.       Возможно, потому что Тэхён ему правда нравится. А возможно, потому что он ненавидит таскать айриши на разносе, так как они имеют привычку падать.       Он снова возвращается к зоне, где сидит Тэхён, листающий винную карту, тот его замечает, но глаз не поднимает, за что младший его мысленно благодарит. И стоит ему открыть рот, чтобы спросить что-то по бару, как Чонгук берёт блюдце за край и поднимает его с разноса, а после не дышит и чувствует, как у него дёргается болезненно запястье, и чашка летит прямо на ноги Тэхёну. Он быстро бросает чёртов разнос на соседний стол и испуганно смотрит на молочную пену на чёрных брюках Кима, пока тот, вероятно, в состоянии глубочайшего шока, с широко распахнутыми глазами пялится на Чонгука. Тот хватает с менажницы пачку салфеток и начинает тереть чужие брюки, даже не обращая внимание на то, какое конкретно место приходится вытирать, однако кофе не желает покидать дорогой костюм и остаётся белёсым пятном, из-за чего Чонгук впадает в хорошее такое отчаяние.       — Господи, я!.. Я не знаю, что со мной, боже… Я сейчас, сейчас, — шепчет он с истеричными нотками, не замечая, как его дрожащие ладони перехватываются чужими. — Мне так жаль, клянусь, я не хотел, сейчас, я… Я всё исправлю, я…       — Замолчи, — приказывает Тэхён, крепко сжимая чонгуковы руки. — За мной иди.       И дёргает Чонгука за собой, уводя за пределы зала в комнату для персонала, под озадаченным взглядом бармена. Джин, стоящий с другой стороны стойки, цокает языком и произносит:       — С тебя кофе, я же говорил, что он накосячит.       — Я ради приличия в него поверил, — бурчит Юнги.       — Ага, как же.

***

      Чонгуку кажется, что хуже просто быть не может. Жизнь его ненавидит, вот насколько это возможно и даже сильнее, потому что иначе происходящее объяснить просто невозможно. Он, проливший горячий кофе прямо на причинное место своего директора после того, как сбежал перед этим из его постели и продиктовавший ему не тот номер, тащится за мужчиной в его кабинет и искренне надеется, что его там не прихлопнут по-тихой. Лучше бы прихлопнули!       Тэхён заводит его в кабинет, закрывает дверь на ключ и облокачивается на неё, глубоко выдыхая и, вероятно, пытаясь не свернуть Чонгуку шею. Тот отмечает его сжатые кулаки и побелевшие костяшки, вздымающуюся грудь и прикрытые глаза, и понимает, как же быстро сейчас колотится его сердце. Он делает неуверенный шаг вперед, сглатывает вязкую слюну и не успевает ничего сказать, как директор поворачивается и обжигает его таким взглядом, от которому Чонгуку становится плохо.       У Кима в глазах сейчас такое яростное пламя, такая чернота нечитаемая, что Чонгук удивляется, как одни и те же глаза могут показывать такие контрастные эмоции: утром там была нежность и теплота, в зале его сверлили твёрдостью и холодом, а сейчас сжигают заживо. Плечи мужчины напряжены, он сам выглядит так, будто вот-вот взорвётся и разразится молниями, и Чонгук мысленно уже готовится к этому, но он никак не готовится к тому, что происходит секундами далее.       Тэхён хватает его за фартук, резко дёргает на себя и переворачивает, прижимая ударом позвоночника к стене и заставляя Чонгука болезненно застонать, а после впивается своими губами в чонгуковы и целует их с такой грубостью, что младшему дурно становится. Его губы кусают, жуют и, кажется, что прокусывают до крови, потому что больно невыносимо. Он ставит руки на грудь Тэхёну и пытается его оттолкнуть, но тот только углубляет поцелуй, и Чонгуку не остаётся ничего, кроме подчинения и принятия. Он эти губы помнит, ни разу не забывал с этой ночи: директор Ким целовался так, как не целовался с Гуком никто другой. Они сладкие, мягкие и делают с чонгуковыми такие вещи, что их владелец просто дуреет от восторга и томительной страсти, которыми Тэхён его кутает. А Тэхён всё целует, не думает даже останавливаться, вкладывая в этот поцелуй столько невысказанной агрессии и ярости, столько всего, чего сказать нельзя или, напротив, говорить слишком долго. Тэхён держит Чонгука за ткань, а тот сдаётся и перемещает свои руки на чужую шею.       Чонгук отрывается первый: облизывает кровоточащую губу, пытается отдышаться и глядит на директора. Тот руку расслабляет, ведёт ею по острой линии челюсти и оглаживая искусанные им же губы, большим пальцем стирая слюну, смешанную с кровью. Прислоняется своим лбом к чужому, прикрывая глаза и давая знак младшему, что дальнейшие его действия зависят от решений Чонгука. И Чонгук решает рисковать.       Он вновь касается губ Тэхёна, совсем осторожно, будто не веря, что тот позволяет, проникает пальцами в шелковистые волосы и легонько их почёсывает, целуя. Тэхён позволяет, оглаживает чонгукову шею и спускается на пояс от фартука, легонько развязывая его и снимая с младшего. После утягивая младшего к столу и прижимая к нему Чонгука, пока тот, не разрывая поцелуя, запрыгивает на него, совсем неаккуратно сбрасывая документы и прочие ненужные теперь листы, обвивает крепкие мужские бёдра и отстраняется, опаляя горячим дыханием шею Тэхёна, пока тот гуляет ладонями по его талии и выступающим под рубашкой лопаткам. Чонгуку хватает мгновения, чтобы начать расстёгивать рубашку Тэхёна, между тем царапая карамельную кожу, когда губы Тэхёна осыпали чонгукову шею поцелуями и изредка прикусывали её, из-за чего ткань выскальзывала из рук и не позволяла себя снять.       — У меня не получается, — хнычет Чонгук, вновь укладывая голову на плече Кима.       — Плохо стараешься, — хрипло мурлычет он, перехватывая дрожащие пальцы. Он целует костяшки, а после спускает руку вниз, помогая младшему расстегнуть оставшиеся пуговички.              Рубашка на Чонгуке тем временем уже была спущена на одно плечо, а изгиб между ним и шеей опалён влажными поцелуями, из-за которых Чонгуку было или слишком хорошо, или слишком плохо. Он сжимает в ладони дорогую ткань на мужчине и стонет ему в шею, стоит Тэхёну особенно сильно прикусить его кожу, проникает под и гладит твёрдую грудь, приобнимая. Тэхён же расстёгивает джинсы Чона и успевает их стянуть, касаясь небольшого бугорка меж чонгуковых ног, а Чонгук лишь сейчас понимает, насколько сильно возбужден.       Внутри живота затянут такой узел, что ему даже больно терпеть. То, что делал с ним Тэхён — безумие, самое настоящее и самое неописуемое.       Тэхён вновь едва дотрагивается своими губами до губ Чонгука, чтобы прошептать ему:       — Будь хорошим мальчиком и не шуми, иначе у нас будут серьёзные проблемы.       А после, припадая к губам и завлекая в глубокий поцелуй, он проникает ладонью под бельё и обхватывает стоящий член, сжимая его ладонью и довольно ухмыляясь, слыша жалобный скулёж Чонгука. Тот бьёт его по груди, сводит свои очаровательные брови и так же очаровательно стонет, когда Тэхён отстраняется и облизывает губы, двигая ладонью. Тэхёну хочется запечатлеть это в памяти надолго: он не помнит ничего о прошедшей ночи, но если во время секса Чонгук такой же чувствительный, то ему искренне жаль, что воспоминания его оставили, и он обещает во что бы то ни стало повторить. Его ладонь ускоряется, Чонгук кусает губу и не перестаёт скулить, хмурясь и хныча, царапая ноготками тэхёнову грудь и спину. Он, кажется, даже немного выпадает из реальности и уплывает в ощущения, потому что Тэхён видит капельки хрустальных слёз, что собираются в уголках глаз, и он знает, что Чонгуку очень хорошо сейчас.       Его ладонь скользит по члену благодаря выделившемуся предэякуляту, большой палец нажимает на уздечку головки, и Чонгук взвизгивает, особенно сильно сжимая мужское плечо. Он нечленораздельно что-то шепчет, плачет и двигает бёдрами навстречу тэхёновой ладони, пока тот чередует медленные и быстрые фрикции.       — Я, я сейчас, я… — стонет Чонгук, и Тэхён отстраняет ладонь, после чего Чонгук разбито смотрит на него заплаканными глазами, и, боже, Тэхён готов ради этих глаз мир к чонгуковым ногам положить. Он ждёт пару секунд, а потом продолжает надрачивать Чонгуку, вновь массируя головку, пока тот подмахивает бёдрами и плачет.       Ему так плохо, ему так хорошо!       Рука у Тэхёна твёрдая, она с силой сжимает ствол и каждую напряжённую венку чувствует, водя вниз-вверх, проворачивая ладонь и гуляя пальцами по шовчику мошонки. Чонгук таких эмоций в жизни не испытывал, как в эту самую минуту, зато сейчас он чувствует столько, что ему дурно. В кабинете жарко и душно, на шее влажные и горячие губы Тэхёна, которые кусают и абсолютно точно оставляют свои багровые следы на коже, а внутри у Гука такой ураган, что описать нельзя.       — Дай мне кончить, — молит он.       — Ещё рано, — хмыкает Тэхён.       — Ты грёбанный садист, — плачет Чонгук и резко выдыхает, стоит Тэхёну сначала быстро задвигать рукой, а после так же быстро отстранить её.       — Ты оставил меня одного утром, — напоминает ласково, целуя мокрую от слёз щёку. — А потом облил меня кофе в моём же заведении.       Чонгук дует губы, всхлипывает.       — И ты мне решил так отомстить? Это нечестно!       Эта сторона Чонгука кажется Тэхёну по-настоящему очаровательной: такой распалённый, желающий и хнычущий, с красными щеками и заплаканными глазками, требующий разрядки и совсем по-детски возмущающийся. Тэхён, кажется, влюбляется в этого несносного парня окончательно.       Он кусает его за губу и снова целует, нежно и медленно, продолжая действия рукой. Чувствует, как Чонгук подходит к желаемому, ускоряется и заставляет его стонать в поцелуй протяжно, а сам с наслаждением наблюдает за выгнутой спиной и так полюбившимися бровками.       — Прошу, не останавливайся… — Чонгук звучит так безнадёжно, так разбито, что Тэхён испытывает непередаваемое наслаждение.       — Думаешь, ты заслужил? — издевается, замедляя кулак. — Думаешь, был достаточно послушным, чтобы кончить? Может, мне стоит преподать тебе урок и оставить тебя неудовлетворённым, м?       Его большой палец находит дырочку уретры и начинает её массировать, надавливая, одновременно с этим стимулируя чувствительную головку. Чонгука уже почти трясёт от возбуждения, он совсем ничего не соображает и только скулит.       — Пожалуйста, — в последний раз просит он совсем тихо, и Тэхёну достаточно, чтобы позволить ему то, о чём он так просит.       — Давай, детка, — наконец произносит Ким. — Сделай это для меня.       И, блять, Чонгук тонет в ощущениях.       Ему ужасно больно и хорошо, он плачет и стонет, цепляется за рубашку Тэхёна и его губы, целующие так сладко. Он кончает с протяжным стоном себе на грудь и на ладонь Тэхёну, падает старшему в руки и наслаждается приятной болью в животе, пока Тэхён позволяет ему отпустить себя.       Тот ложится с ним на мягкий диван, вытирает влажными салфетками живот Чонгука и целует во взмокший лоб. Чонгук лежит с закрытыми глазами, глубоко дышит ртом и жмурится, пока Тэхён стирает горячими пальцами дорожки оставшихся слёз, массирует кожу на голове и одаривает такой нежностью, что между полудрёмой и реальностью ему не верится, что это взаправду происходит с ним.       — И всё же правду говорят, — внезапно шепчет Тэхён, из-за чего младший поворачивает голову и наконец открывает глаза. — Какой шерше, такой ля фам.       — Что? — сипло переспрашивает.       — Ничего, золото, — улыбается мужчина, оставляя Чонгука на диване. — Отдохни пока.       Чонгук, выжатый после произошедшего, хлюпает носом и лохматит волосы, не способный ни на какие действия. Тэхён, тем временем, успевает привести себя в порядок и куда-то уйти, закрыв дверь на замок и заперев Чонгука в кабинете, который продолжал сопеть в подушку. Возвращается директор уже с чашкой горячего шоколада, чистой рубашкой и тарелкой с медовиком, который Чонгук так любит. Он недоверчиво косится на Тэхёна, усаживаясь в позе лотоса, молчит, обдумывая что-то, и решается спросить только после глотка обжигающего напитка:       — И что теперь? — начинает он. Тэхён непонимающе хмурится. — Ну, ты ведь не уволишь меня, да? Или я могу пойти собирать вещи и…       — Золото, — обрывает его Тэхён со всей серьёзности. — в моих планах на будущее только планы сводить тебя на свидание, привести в свой дом и оставить тебя там насовсем в качестве постоянного партнера, которого буду любить и который будет любить меня. И я очень надеюсь, что наши планы не будут разниться.       — Ты хочешь… — удивлённо распахивает глаза Чонгук. — быть со мной?..       — Хочу, — кивает Ким.       Чонгук выглядит настолько озадаченным, что его глаза буквально сияют вопросами.       — Тебе необязательно давать ответ сразу, ты можешь подумать и…       — Нет, — отрезает младший, глядя в шоколадные глаза напротив. — Я согласен. Конечно же я согласен.       Тэхён улыбается, ловит ответную улыбку от Чонгука и целует его в уголок рта, а тот подхватывает и скрещивает руки на шее старшего, чуть посмеиваясь.       И правда ведь.       Какой шерше, такой ля фам.

***

      Джин смотрит на часы, помешивает ложкой остывший кофе и сверлит взглядом довольного донельзя Юнги, который удовлетворённо натирает винный бокал.       — Я выиграл, с тебя двадцатка.