Глава 2. Знамения
8 декабря 2022 г., 18:26
Ночи текли так же, как дни. Они сливались друг с другом, выстраивались цепочку унылых часов бодрствования и ужасно утомительного сна, прерываемого лишь редкими визитами ее расстроенной матери и короткими, но частыми бдениями задумчивого монаха.
Гида все еще слишком слаба, чтобы вставать с постели, но, что более важно, она не видела ни единой причины, по которой должна выйти из тени добровольного заключения в своей собственной комнате.
Гнев, клокочущий в ней, кипевший в крови и выталкивающий грубые и обидные слова изо рта, все еще здесь, под языком – дремлющий и кислый, как послевкусие прогорклого молока, тем не менее, Гида с осторожностью мышки пыталась подавить его, забыть, каково это – испытывать что-то настолько дикое и бесчеловечное, и притворятся, что гадкое чувство никогда не пробивало себе дорогу в ее сердце.
С трудом, но ей удалось не думать гневе. Поэтому Гида оставалась безмолвной. Она отводила взгляд от своих любимых. Она вздрагивала всякий раз, когда Лагерта – о, как нежно – сжимала ее руки в жесте, передающим ее материнскую любовь, заботу и все ее печали. Гиде приходилось глотать соленые слезы, покалывающие в уголках глаз. Она не осмеливалась открыть рта.
Гида поддавалась онемению и усталости, которые не покидали ее тела с тех самых пор, как она очнулась от бредовой лихорадки.
Гида лежала на мехах и всматривалась в бревенчатый потолок своей комнаты. Она считала кольца и узлы, любовалась искусно сплетенной паутины.
Иногда Гида переворачивалась на бок и смотрела в углы, наблюдая за изменением теней. Ее дни измерялись их ростом и обрывались их ненасытным голодом, в поровые которого они поглощали всю комнату.
Гида училась измерять свое время с помощью теней и дыхания. Она пыталась приручить себя. Она пыталась заставить себя снова стать собой, какой когда-то была, но ничто больше не казалось знакомым.
Тем не менее, Гида медленно, но верно привыкла к пустому ритму жизни. В нем не было ни одной привычной для ее ушей ноты. Клубок ее судьбы больше не плелся сам по себе, как в ее прежней жизнь, до того, как ее нить чуть не оборвалась. Жалкая замена. Оставляющая гораздо более глубокие раны-страдания, чем принятие собственного состояния.
Однако у Гиды не было другого выбора, кроме как вдохнуть и принять то, что боги оставили ей по своей милости. Она должна быть благодарна и возносить молитвы с каждым вздохом, но правильных слов все еще очень не хватало.
В один из таких серых дней, когда Гида привычно смотрела в потолок и скрупулезно считала, она ощутила чужое присутствие. Что-то, что полностью лишило ее легкие воздуха, а конечности – какой-либо силы. Гида никогда не чувствовала кого-то столь близко, тесно и полно когда-либо прежде. Ее глаза могли быть все еще затуманены смертью, а ее дух мог погрязнуть в болезни, но в этот самый момент ее интуиция обострилась до предела. Мало приятного.
Гида чувствовала, что ее тело не принадлежало ей.
Гида чувствовала, как мышцы напряглись, пока она не начала болезненно подрагивать, дрожать.
К ее безмолвному, удушливому ужасу, она не одна в сгущающихся тенях. Ей не нужно было смотреть, чтобы увидеть. Там, в темном углу, между ее маленькими ткацкими станками и корзинами с пряжей и шерстью, что-то было. Гида знала. Там кто-то есть. Присел на корточки. Все еще бесчеловечный. Молчаливый и затаивший дыхание.
Тири. Это Тири. Тири мертва. Гида видела, как она умерла. И все же Тири там, в тени. Тири там, и она в ярости. Гида чуяла запах ярости, ощущала вкус гнева, и почти переживала чистое безумие, исходящее от фигуры, у которой всегда находилось доброе слово для нее, которая была дружелюбной подругой, и которая раньше была живой и человечной. Однако что-то подсказывало ей, что это больше не Тири. Это тень, кошмар и остатки страдания.
То, чем должна была стать Гида. Ее легкие больно наполнились воздухом. То, чем Гида должна стать прямо сейчас. Ее сердце билось тревожно. Но Гида жива, и что-то плохое просыпалось в ней. Что-то, что принадлежало ее новому «я», чего раньше никогда не было. Отвращение к смерти и всем ее ликам. Ее собственный гнев, который Гида так отчаянно пыталась подавить, похоронить и погасить, вырывался на свободу.
— Уходи. — Слова – кровь, текущая из-за рта. И вслед за ними, на кончике языка, на линии десен и в горле поднялся крик.
Ательстан и Лагерта вскоре нашли ее кричащей, дрожащей и плачущей, но Тири уже давно не было.
