No liberdade e amor

I won't cry for you. I won't crucify the things you do. I won't cry for you, see, When you're gone I'll still be Bloody Mary.

Я не буду плакать по тебе, Я не буду распинать твои деяния. Я не буду плакать по тебе, понимаешь? Когда ты уйдешь, Я всё ещё буду Кровавой Мэри.

У демона Кроули была одна крошечная проблема. В целом, в общей концепции вселенной, проблемы почти не было, настолько она была крошечной. Для вселенной. Но не для демона Кроули. Для демона Кроули это была проблема, сравнимая с катастрофой. Потому что ее последствия были неотвратимыми, а сопутствующий ущерб — сокрушительным. Проблема была в том, что демон Кроули любил ангела Азирафеля. И это было еще полбеды. С этим демон Кроули вполне мог смириться. Вторая половина заключалась в следующем: ангелу Азирафелю, кажется, было совершенно плевать на любовь какого-то там демона Кроули. Обо всем этом упомянутый демон меланхолично размышлял, прогуливаясь по коридору своего роскошного особняка. Смеркалось, но он не спешил зажигать свечей. Потому что горящие свечи источают запах воска и дыма, а Кроули хотелось, чтобы в воздухе его жилища как можно дольше остывал тонкий шлейф чужого одеколона. Он дал Азирафелю второй (последний, поправился Кроули) урок танцев, и тот, кажется, остался вполне доволен результатом. Когда Кроули прикрывал глаза, он снова чувствовал прикосновения теплых пальцев к его руке и покалывание между ребрами, когда ангел заботливо придерживал его за спину, наклоняясь. Кроули вздрогнул и помотал головой. Ну уж нет. Никаких слабостей. Он демон, в конце концов. Они ему вообще не свойственны. Слабости. Но в памяти против воли то и дело всплывали пушистые кудряшки, тонкий аромат жасмина и мускуса, странное ощущение от белого пятна Азирафеля в его темной гостиной, которое вдруг показалось таким уместным, как будто ангел провел в змеиной обители не пару часов, а полвека. А потом он сказал ему «спасибо». Не то, чтобы Кроули никто никогда не благодарил. Просто впервые он почувствовал благодарность за благодарность. Даже жаль, что Азирафель оказался таким способным учеником. Так быстро освоить на ходу выдуманный танец, подчиняясь довольно дерганным указаниям демона, мог только человек (или не совсем человек) с определенными талантами. Просто поразительно, откуда у Азирафеля взялась такая пластика рук и как ловко он переставлял ноги, когда переставал беспокоиться о том, что отдавит демоническую пятку. В целом, если после этого ангел не дотронется до него весь следующий век, Кроули не будет сильно разочарован. Такими воспоминаниями не разбрасываются. Их закупоривают глубоко-глубоко в закостеневшее от тоски сердце и вынимают холодными промозглыми вечерами, изредка, чтобы не стереть ни малейшей детали. Заглядывают в них, как в хрустальный шарик с рождественской идиллией: видеть — видишь, а дотянуться не удастся. Сказка существует только за стеклом и к реальности никакого отношения не имеет. Кроули развалился в глубоком кресле у камина со стаканом виски в руках. Приятная алкогольная пелена застилала разум, мысли становились ленивыми, как улитки. — Ну и какой идиот, — подумал вслух Кроули, — придумал этот менуэт? Я уверен на все сто, что у меня вышло не хуже. А ведь я, по сути дела, дилетант. Но, стоит признать, чертовски сообразительный, — отдал он себе должное. За шесть тысяч лет Кроули, по своей мятежной натуре, сомневался во многом. Но сейчас, кажется, впервые был в чем-то абсолютно убежден: если бы он мог выбрать, как провести следующее столетие, он бы провел его в этой самой гостиной, танцуя с одним невозможным пернатым идиотом, и ради такого шанса Кроули был готов пасть еще пару раз. Он поднялся с кресла и неосознанно прошелся по залу, потом щелкнул пальцами и прислушался к тихой мелодии, которую умная машина запомнила и теперь вполне себе пристойно воспроизводила. Демон сделал шаг, потом еще и еще, представляя, что перед ним все еще стоит его ангел и держится за него так, как будто Кроули — последний обитаемый кусочек земли во время Великого Потопа. Он забылся и протанцевал один за другим три круга по залу, когда его вдруг прервало чье-то неловкое покашливание. Кроули остановился так резко, что чуть не свалился на пол по инерции. Он замер и сматерился себе под нос. Музыка прекратилась. — Азирафель, — констатировал он, избегая поворачиваться к незваному гостю лицом, потому что оно в этот момент легко могло выдать обладателя с поличным. — Кажется, я уже говорил что-то по поводу вторжений в мой дом. Ангел взволнованно сцепил руки в замок и повел плечами. — Прости, Кроули, просто ты опять не отзывался на стук, а дверь была открыта, и я решил… — он запнулся и помотал головой, пытаясь вернуть себе душевное равновесие. — В общем, я все еще не знаю, как благодарить тебя, дорогой, за твою услугу. И я подумал, что это будет уместно. Кроули наконец удосужился развернуться к Азирафелю. На его глазах чернели очки, которые он успел вытащить из кармана и нацепить, пока слушал сбивчивую речь ангела. Тем не менее, они не помешали ему вытаращиться на сверток в его руках. — Это в знак моей признательности, — он протянул сверток демону, но тот стоял, не шевелясь, с нечитаемым выражением на лице. Азирафель с легким разочарованием опустил подарок. — Извини, наверное, я зря тебя отвлек от… от твоего занятия, — он обвел рукой гостиную, хотя на самом деле все еще был сбит с толку музыкой, к которой так привык всего за пару дней, и Кроули, который перемещался по комнате с закрытыми глазами, касаясь руками пустого пространства перед собой. Кроули резко рванулся вперед и выхватил сверток из рук Азирафеля. — Нет уж, давай сюда, раз принес, — его руки слегка дрожали, а сознание никак не могло принять, как человек из его воображения вдруг оказался во вполне физической форме перед ним, грустно вздыхал и переминался с ноги на ногу. Он вцепился в бумагу худыми пальцами и внимательно посмотрел на красного от смущения Азирафеля. Он не видел его всего один день и вдруг понял, насколько привык к присутствию ангела за две репетиции. Привык не только к его раскрасневшемуся виду, к его запаху, который впервые вдыхал так близко, но и к его теплым, мягким прикосновениям, к удовлетворенной улыбке и счастливому блеску светлых глаз, когда им удавался особенно заковыристый пируэт. И сейчас, стоя перед ним, глядя на него, Кроули нестерпимо хотелось его коснуться. Вот только ни одного повода для касаний не осталось. — Чаю, ангел? Сомнение промелькнуло в лице Азирафеля, а потом он грустно покачал головой. — Не думаю, что это хорошая идея, Кроули, — плечи демона как-то сами собой опустились, и ангел поспешил объясниться. — Мне нужно бежать к ней, я лишь заскочил по дороге. Он извиняющееся улыбнулся. Разочарованный сильнее, чем мог предположить, демон вызвался проводить его до дверей. Его неприязнь к королеве с ее внезапными приемами за путь по длинному коридору выросла раза в три. Когда они расставались, Азирафель улыбнулся снова. Улыбкой, от которой у демона слегка подкосились коленки, и он поблагодарил кого-там-обычно-благодарят за то, что по привычке растекся спиной по дверному косяку. — До встречи, Кроули, — кивнул Азирафель и вдруг мягко провел пальцами по его ладони, а потом развернулся и спустился с лестницы. Кроули остолбенел второй раз за последние пятнадцать минут. Опомнившись, когда ангел уже скрылся из виду, Кроули захлопнул дверь и нетерпеливо сдернул коричневую бумагу. На его ладони оказалась цветущая ветка жасмина. И пусть познания Кроули в ботанике были весьма и весьма ограниченными, он был почти наверняка уверен, что найти цветущее жасминовое дерево в середине ноября довольно затруднительно. «Не знаю, как тебя благодарить, дорогой». Кроули втянул носом острый жасминовый аромат. Азирафель пах им. И снова в голове Кроули промелькнуло: шорох ткани, заботливые ангельские руки, темная зала и музыка, музыка, музыка, которая, кажется, разливается всюду сразу, которая звучит внутри него, а он, словно умирает от жажды, все никак не может напиться. Горькая усмешка искривила его губы. — Что же ты творишь, ангел, — обвинительно сказал он пустоте, разглядывая хрупкие белые цветы, которые пятнами выделялись на его темной в полумраке коже. — Издеваешься над влюбленными демонами. Куда подевалось хваленое райское милосердие? — саркастично закончил он и тут же поклялся себе больше никогда не употреблять слов «влюбленный» и «демон» в одном предложении. Ветка жасмина заняла уверенное место на каминной полке. Кроули часами просиживал в гостиной, вдыхая тонкий аромат. Он больше не позволял себе вспоминать — память раздражала, путала мысли, дарила отвратительную по своей сути надежду. Надежду, эту гадость, Кроули всегда на дух не переносил. Поэтому он просто вдыхал. А немногим позже место рядом с жасмином занял сложенный вдвое пригласительный лист. Такой вычурный особняк в пригороде Парижа мог позволить себе далеко не каждый смертный, а, значит, Кроули автоматически попадал в парижскую элиту, к тому же по пьяни он сорил деньгами направо и налево. Определенные расчетливые люди посчитали, что будет вполне уместным пригласить такого авторитетного (и, очевидно, богатого) мужчину на бал-карнавал от имени Ее Величества. И если бы двумя неделями ранее он просто сжег приглашение и доходчиво-оскорбительным путем объяснил посыльному, почему он должен был трижды подумать, прежде чем вытаскивать его из теплого кресла ради этой гадости, то теперь заодно с жасминовой веткой Кроули гипнотизировал по вечерам и приглашение тоже. В его чертовски сообразительной рыжей голове зрел план.