Под остриём пера

      На медийный турнир Женя уже привозит новую, сырую ещё короткую программу, выпросив разрешение у тренеров. Для него это даже не желание похвастаться удачной затеей – из затеи-то ещё течёт из всех щелей, её до ума доводить и доводить, хвастаться там пока совсем нечем, а что-то вроде производственной необходимости.       Вернее, важна не столько сама короткая, сколько костюм к ней.       Телесные перчатки от предыдущего костюма, тонкие и полупрозрачные, уже не скрывают того, что происходит с Жениной рукой. А там беда. Кожа темнеет, ссыхается в шершавую чёрную корку. Не трескается, не кровит – уже отлично. Но непрерывно ноет, и Женя привыкает жить с этой постоянной ноющей болью. Что ему ещё делать?       Сначала он пытается сунуться в больницу, потом – как-то решить проблему самостоятельно. Что первое, что второе результатов не приносят. В больнице разводят руками и предлагают разве что продраться через кучу анализов и исследований, чтобы что-то стало яснее – но Женя не думает, что из этого выйдет толк, едва ли в обычной больнице уже навострились лечить магические болезни, а Женина-то явно магическая. Вот разве что в межсезонье можно будет попробовать от безысходности, а сейчас некогда. В рамках самолечения Женя пытается бесхитростно загадать желание, написать для самого себя, чтобы его рука прошла, – но это не только не помогает, а наоборот, делает хуже, и кожа чернеет и ссыхается и всё сильнее.       Ну, в какой-то степени оно, наверное, логично. Магия же эту руку в каком-то смысле забрала, едва ли она вернула бы её, если просто очень хорошо попросить.       Женя не думает, что он сумеет внятно, не привлекая большого внимания, объяснить, на кой чёрт бы ему внезапно менять костюм к уже практически ушедшей в прошлое вместе с олимпийским сезоном короткой. Как будто новый костюм к новой короткой здесь будет выглядеть естественнее. Перчатки к нему Женя делает сам, художественно заляпывает их чёрной краской так, чтобы скрыть пострадавшую от магии кисть руки.       Вот так. Прыгать на этой руке ему не нужно, а всё остальное он как-нибудь перетерпит. И на этом Женя разрешает себе временно ни о своей руке, ни о результатах прокатов не беспокоиться, задвинуть их на задний план как дела второстепенные. У него впереди важное и сложное объяснение с Аней.       Если Аня вообще подпустит его к себе, конечно.       Она так и не выходит на связь с самого Пекина, ни на одно сообщение не отвечает. Но хотя бы и не блокирует – Женя неустанно следит за чатом и видит, что его сообщения доходят. Что Аня их читает. Это продолжает поддерживает в Жене хрупкую искру надежды – если не заблокировала совсем, значит, ещё оставляет вероятность, что они смогут как-то договориться и помириться. Это даже в каком-то смысле вдохновляет на попытку.       Жаль, что для этой попытки совсем не получается выкроить время.       Нормально пересечься в ходе турнира у них не получается. Женя оказывается с Аней в разных командах. Они всё время за разными бортиками, на льду оказываются в разное время, постоянно сжаты рамками командного духа. Если бы оба попытались вырваться из этого окружения, то, может, вышло бы пересечься где-нибудь в коридорах под трибунами, обменяться несколькими фразами наедине, хотя бы начать диалог, который в конце концов может к чему-то привести. Женя и рвётся – а вот Аня не делает ни единой встречной попытки, игнорирует это рвение начисто. Жене только и остаётся, что следить за ней пылающими глазами издалека – не сказать даже, что это фигура речи, он искренне ощущает себя пылающим, постепенно жарящимся на безысходном огне.       Его взгляды Аня, кажется, за два дня всё-таки замечает. Но и только. Ничего кроме.       А вот Женя за эти два нервных дня неожиданно для самого себя выматывается очень быстро, словно весь выгорает изнутри. Если с премьерой новой короткой, несмотря на всю её вопиющую сырость, он ещё справляется нормально, то вот произвольная из-под него выскальзывает, расползается на глазах, и вместо полноценного проката получается только её дырявое подобие. Да, Алексей Николаевич всем объясняет, что это была пробная попытка четырёхквадки, и это даже ни в едином слове не обман. Попытка была. Жени вот в ней толком не было, он весь в своих переживаниях остался.       Так что к переживаниям, которыми его и так грузит вплоть до перегруза уже, добавляется вина за то, что явно не такого результата от него ждала команда, что на него вообще-то наверняка рассчитывали, а он тут разваленные прокаты демонстрирует... Под сдвоенным грузом Жене приходится делать над собой огромные усилия, чтобы не сникнуть окончательно, чтобы продолжать ещё как-то участвовать в турнире, а не просто таять бледной тенью за чужими спинами. Его, в конце концов, пока никто не отпускал, это не обычный турнир, а медийный, тут надо продолжать отрабатывать, даже выйдя со льда.       Женя старательно отрабатывает. Но в итоге к концу второго дня ощущает себя совершенно выжатым, хуже лимона, пропущенного через соковыжималку. И кое-как старается наскрести внутри силы на последний рывок – нельзя просто всё отпустить, Аню отпустить, надо продолжать попытки, ещё хотя бы одну. Ему бы пять минут всего на разговор – нет, даже можно всего три. Неужели это так много?       Пока Женя вымученно собирается с силами, Аня неожиданно подходит к нему сама.       – Поздравляю, – размыто говорит она, без конкретики, так что непонятно толком, что именно она имеет в виду. Женя кивает, пытаясь сообразить, о чём именно идёт речь, – Аня, впрочем, кивком удовлетворяется и встречной точности не требует. Легко и всё так же неожиданно она продолжает: – Я зайду к тебе сегодня вечером? Ты не против?       Что-то очевидно изменилось. Но что? Неужели всего лишь Жениных пылких взглядов хватило, чтобы заставить Аню передумать, переменить настрой? Нет, ерунда, это даже звучит нереалистично.       – Заходи, конечно, – соглашается Женя. Сам только что клянчил "пять минут" – вот и шанс на них, нельзя его упускать. – Конечно, только... прости, я не вполне понимаю. Ты хочешь о чём-то поговорить?       – Хочу, – соглашается Аня после коротенькой паузы. – Так ты не против? Чудесно. Тогда я зайду вечером, попозже. Сильно попозже. Только обещай, что дождёшься меня, ладно?       Женя обещает. Как он может иначе?       Ему кажется, что этот вечер, весь пронизанный ожиданием, тянется бесконечно. Аня всё не появляется и не появляется, и Женя всё чаще поглядывает на часы – там стрелки неумолимо ползут ближе и ближе к полуночи, и ему уже начинает казаться, что он это всё просто себе выдумал. И только горящее внутри обещание – Аня просила его дождаться, он дал ей слово – удерживает Женю от того, чтобы всё бросить, плюнуть и лечь спать. Нет, нельзя этого. Хотя бы из надежды, что Анина просьба ему не примерещилась.       Когда эта надежда в нём уже почти тает – и готова превратиться в тыкву с двенадцатым ударом часов, до которого как раз уже всего ничего, – наконец раздаётся стук в дверь. И Женя подскакивает, скорее бросается к двери.       В коридоре его ждёт Аня. На ней маленькое чёрное платье, выразительно облегающее фигуру – поначалу Женя замечает только это. Он молча смотрит на Аню и тонет в её красоте, наслаждается тем, что она наконец-то снова близко и не избегает его. И даже смотрит без обиды, без злости. А с какой-то... жалостливой нежностью, что ли. В любом случае, это лучше, чем было. Женя думает, что это повод как минимум для облегчения, а может, даже и для счастья.       – А вот и я, – чуть неловко говорит Аня. – Получается, моё "попозже" превратилось в совсем уж поздний вечер. Это ничего? Впустишь меня?       – Впущу, конечно! Проходи! – горячо соглашается Женя. Спохватившись, он отступает от порога, позволяет Ане пройти в номер – он же так её ждал, глупо было бы сейчас просто хлопать дверью у неё перед лицом. Глупо, по-детски обиженно и только рассорило бы их ещё сильнее вместо того, чтобы помирить.       Когда Аня заходит, а Женя закрывает за ней дверь, его наконец-то перестаёт колотить от мысли о том, что девушка наконец здесь, наконец снова рядом, и он может начать соображать немного лучше. Тогда только до него доходит, что не платьем единым. Что у Ани в руках два бокала и бутылка вина, и явно есть на них какие-то планы.       – Ты не против? – уточняет Аня, расставляя всё принесённое на прикроватной тумбочке. – Просто у меня день рождения... ну, получается, уже минут через семь. И я хотела бы встретить его с тобой.       Конечно, Женя не может быть против такого предложения. Его смущает лишь то, что он не до конца понимает, откуда оно взялось так неожиданно и резко. Вернее, пока вообще не понимает.       – Так что, получается, ты меня прощаешь? – уточняет он. – За всю мою писанину, которую я не удосужился с тобой согласовать или хотя бы предупредить тебя?       Лицо Ани вмиг становится смущённо-сложным.       – Мы поговорим об этом. Вот сегодня же и поговорим, – обещает она. – Давай присядем, ладно? – Она чуть неуверенно оглядывается на застеленную кровать, но почти сразу решается и всё-таки садится. Женя спешит опуститься на покрывало рядом с ней. Он будет дураком, если упустит момент.       – Я тебя слушаю, – пылко заверяет он. – Внимаю тебе. И готов поговорить с тобой обо всём, о чём ты захочешь. – По-хорошему, он всё ещё должен Ане внятное объяснение. Его беспорядочные "я бы никогда, я же так тебя люблю" тогда не тянули не то что на "внятное" – хотя бы на "объяснение".       – Как твоя рука? – спрашивает Аня первым делом. Женя неопределённо поводит плечами.       – При мне, – расплывчато отвечает он, не решаясь ни прямо описать ситуацию, ни солгать.       – Покажи, – просит Аня. Сама бережно берёт Женю за запястье, мягко тянет за рукав, сдвигая к локтю. Женя ей не мешает. Позволяет рассмотреть его левую руку во всей её отвратительной неприкрытости: чернота захватила не только пальцы, не только дошла до запястья, но и прожилками поднимается по предплечью, тянется в направлении локтей. Аня осторожно трогает затвердевшую, потемневшую кожу, ведёт кончиками пальцев по грубым наростам и как будто не испытывает никакой брезгливости.       – И ведь это всё из-за меня, – говорит она с неожиданной горечью. – Сильно болит?       – В основном нет, – честно говорит Женя, едва не охрипнув от волнения, от того, какой внезапный поворот делает разговор. – Так, мешает, да и всё. С чего ты взяла, что из-за тебя? Из-за меня. Я же сам решил себе пульс дырявить пером.       Аня качает головой.       – Это очень мило с твоей стороны, но ты всё-таки не виляй, пожалуйста, – просит она. И вдруг заявляет: – Я же знаю, как оно было. Я прочитала твою тетрадь.       Эта фраза ощущается так, словно Жене пробили оба лёгких сразу и выбили из них воздух.       – Прочитала? – только и может выдавить он. Да, он сам хотел, чтобы Аня всё прочла, рассчитывая, что это оправдает его в глазах девушки. Но теперь, когда Аня действительно знает обо всех его горячечных пожеланиях... Женя не уверен, что она трактует их так, как ему бы хотелось.       Аня кивает.       – Даже несколько раз прочла, если честно. Насквозь её проглядела, – добавляет она. – Всё искала что-нибудь, за что смогу тебя с чувством, по факту выругать. Рассказать тебе, какой ты негодяй, что влез в мою жизнь, отобрал мои достижения – ведь для чего ещё тебе могла понадобиться такая страшная магия? Но... ничего не нашла.       – Я ничего не хотел у тебя отбирать, – машинально защищается Женя, которого этой "страшной магией" немедленно режет. – Я же сам спортсмен и понимаю, как это. Зачем бы после всех моих воплей про любовь я стал с тобой такое... – Он обрывает самого себя, потому что повторяется, потому что ровно всё это уже сказал Ане в Пекине. Если тогда она не поверила, сейчас размазывать всё это по новой не имеет смысла.       Но Аня неожиданно сконфуженно кивает.       – Да, да, – соглашается она. – Ты ведь говорил уже что-то об этом? Я не услышала тогда, а теперь... теперь слышу. И прошу у тебя прощения за то, что не поверила тогда. – Она недолго молчит, потом тихо говорит: – Ты просто просил, чтобы у меня не было травм. Я читала и поверить не могла. Всё думала, наверняка здесь спрятано что-то ещё, вот сейчас появится...       – Я писал, чтобы у тебя не было травм, которые помешали бы тебе выйти на прокат, – поправляет Женя. И признаётся: – Знаешь, я долго думал, как это сформулировать. Так, чтобы тебя не ограбить, достижений твоих не умалить, лишнего не пожелать. Мне просто хотелось, чтобы ты в этом сложном сезоне использовала все шансы на успех, которые сезон даёт, вот и всё.       Аня кивает уже почти что с жаром.       – Я что-то такое и подумала, когда читала. Но не смогла для себя точно описать, – соглашается она. Какое-то время Женина ладонь ещё лежит в её ладонях – а потом Аня бережно отпускает её, перекладывает к Жене на колени. И вместо этого вдруг прижимается к Жене сама, льнёт с осторожными объятиями.       Эта внезапная перемена от неё ощущается странной. Как будто слишком резкой.       – Ты что? – настороженно спрашивает Женя. Но ни отвернуться, ни отстраниться от прильнувшей к нему Ани не может. Руки сами тянутся обнять, и Женя уступает этому порыву, легко обнимает Аню в ответ.       – Я ведь не врала тебе тогда, – бормочет Аня ему в плечо. – Тогда, в Таллине. Когда говорила, что ты мне нравишься. Что мне хорошо с тобой. Мне правда было жаль всё это потерять.       – Но ты игнорировала меня почти весь турнир, – напоминает ей Женя. С одной стороны, ему очень хочется поверить Ане, он же только о том и мечтал, чтобы между ними снова всё наладилось и стало как прежде. Но в то же время с другой стороны – он полагает, что оставлять за спиной какие-то недомолвки и недопонимания будет ошибкой, и потому хочет проговорить все мутные моменты сейчас.       Аня виновато съёживается, но продолжает тесно льнуть к Жене.       – Я не знала, как к тебе подойти, – пытается объяснить она. – Я же... ну, тетрадь твою уже прочла к этому времени. И знала, что я всё не так поняла, и не выслушала тебя, очень напрасно не выслушала. Ты смотрел – а мне стыдно было.       Она кажется очень искренней в эти мгновения. У Жени сердце растроганно вздрагивает, и он думает, что не хочет и не может дальше мучить девушку этим разговором.       – Да ладно, ничего. Всё в порядке, – говорит он. – Я тоже был неправ, мне следовало поговорить с тобой перед тем, как лезть со своим пером в твою спортивную карьеру. Я тоже виноват и прошу у тебя прощения.       Аня оживляется, встрепенувшись у него под рукой.       – Тогда мир? – с надеждой спрашивает она.– Конечно. Конечно.       С коротким восторженным возгласом Аня чмокает его в губы.       – Я рада. Я очень рада! – восклицает она с нежностью. И ласково гладит Женю по щеке, просит: – Мы всё исправим, да? Мы постараемся? Я очень постараюсь, даю тебе слово. Только... ты не пиши ничего больше, ладно? Не надо, прошу. У тебя уже и так с рукой совсем беда. – Она снова касается Жениной потемневшей ладони, снова греет прикосновениями, словно не замечая плотной корки под пальцами, наверняка уродливой даже на ощупь. Её нежность постепенно перетекает в Женю, начинает жечь в груди – и Женя без разрешения и без предупреждения сгребает удивлённо охнувшую Аню в охапку, прижимает к себе так крепко, что почти что чувствует её бешено заколотившимся сердцем.       – Обещаю. Я обещаю! – горячо заверяет он. – Нам, наверное, и не нужна больше эта магия, да? Мы без неё отлично справился. Я бы с удовольствием закинул эту магию куда подальше, на чердак куда-нибудь, и не вспоминал бы о ней больше. Всё равно это... не моё, что ли.       – Я с тобой. Без всякой магии, – горячо говорит в ответ Аня. Целует Женю ещё раз, так же коротко – а потом кидает взгляд на часы и замечает: – О, уже за полночь! Получается, с днем рождения меня? Отметим немного? Откроешь нам вино?       Желание именинницы – закон.       – С днём рождения, – чуть запоздало откликается Женя. Открывает бутылку, наливает в подставленные Аней бокалы тёмно-красное вино – немного, у них же нет цели упиться в миску. Аня, впрочем, его сдержанность одобряет.       – Точно. Лучше сильно не налегать. Думаю, ты прав, – кивает она. И смущённо добавляет: – Я ведь и пить-то не умею. Так, думала про то, как перед тобой появиться, про картинку красивую. Совсем не подумала, как оно всё будет работать на деле.       – Отлично работает, – заверяет её Женя. И легонько касается своим бокалом края Аниного бокала: – За тебя, Анечка. За тебя, чемпионка.       Он вообще-то тоже не слишком умеет пить, но это не страшно. Очень быстро оказывается, что с вином Аня придумала очень удачно, даже если и впрямь, по её собственному признанию, думала лишь о заманчивой картинке. Оно делает вечер – вернее, уже ночь – немного легче, ослабляет натянутую неловкость, которая ещё чувствуется в воздухе. И вскоре Аня уже льнёт к Жениному плечу особенно доверчиво и жарко, и Женя обнимает её без малейших сомнений, и ему кажется, что между ними снова всё искрит – как тогда, в Таллине, когда ещё никакая магия не успела ничего испортить.       – Ты ещё надолго останешься? – уточняет Женя. Анина долгожданная близость кружит ему голову, и он хочет хотя бы примерно представлять себе, сколько у них ещё есть времени наедине прежде, чем девушка уйдёт.       – Пока не выгонишь, – отвечает Аня кокетливо, мажет тёплыми губами по его щеке.       – Но нам ведь уезжать с утра пораньше? Ничего? Тебя не тревожит?       – О, я как-нибудь переживу. Если что, досплю в поезде с утра. Ты же не против, что я пока здесь?       – Не против, – соглашается Женя. И встречно спрашивает, обнимая Аню чуть теснее: – Тогда, может быть, ты не будешь возражать, если я тебя поцелую?       Аня почти что с восторгом вскидывает голову, подставляя лицо.       – Я буду только рада. Только рада! – выдыхает она. И Женя, не медля больше ни секунды, приникает губами к её губам.       Он быстро наглеет, чувствуя, что Аня совсем не сопротивляется, а наоборот, только с жарким пылом подаётся навстречу, отзывчивая и нежная. И уже вскоре его руки обнимают Аню бесстыдно, почти пересекая грань приличий. Аня же не только позволяет ему так вести себя, но и поощряет: гладит по шее, взъерошивает пальцами волосы, дразнит чередой ласковых прикосновений, становящихся всё более смелыми по мере того, как смелеет сам Женя.       – А если я скажу, что хочу остаться до утра, – шепчет она, задыхаясь, прежде, чем Женя успевает спросить её сам, – если скажу, что хочу провести эту ночь с тобой? Ты позволишь мне? Ты согласишься?       Женя обнимает её крепче, полагая, что это будет более чем однозначным ответом.       Их поцелуи становятся всё жарче, и вот Женя с лёгким замиранием сердца расстёгивает молнию на Анином платье. Ему кажется, что он правильно истолковал желание девушки остаться – и всё-таки, нельзя не допускать, что он ошибся. Но Аня и здесь не останавливает его рук, сама чуть стеснительно поводит плечами, позволяя платью соскользнуть.       – Побудь со мной, – жарко просит она. Женя взахлёб расцеловывает её лицо, шею и плечи, стремительно хмелеет от тёплой нежности тонкой кожи. Аня обнимает – и как будто в омут затягивает; зовёт по имени срывающимся голосом – и Женя с трудом осознаёт, как заваливает её на кровать и сам оказывается сверху.       Он вообще, к стыду своему, в эти мгновения плохо контролирует свои не в меру торопливые руки. И просто сдвигает бретельки с Аниных плеч, опускает лифчик к поясу вместе с платьем, даже не пытаясь подступиться к застёжке. И её колготки с трусиками он сдёргивает к коленкам, как и свои штаны, и только, и из своей кофты выпутывается лишь потому, что Аня со своей стороны настойчиво старается его раздеть.       – Только осторожнее, миленький, – шёпотом просит она. И настойчивее тянет Женю к себе, выгибается, подпуская его ближе.       Она жаркая и нежная, и у Жени дыхание перехватывает от её доверчивой близости. Он старается быть с Аней как можно деликатнее, движется в ней с бережной неторопливостью, ловит её задыхающиеся хрупкие стоны. И ночь вокруг него горит ярко как никогда, и блаженство от обладания любимой девушкой ощущается огромным, ни с чем не сравнимым, заслоняющим собой всё. Женя обнимает девушку крепче, вжимается в неё теснее и всё шепчет-шепчет-шепчет ей сбитые признания в любви.       Ему нравится, как Аня учащённо, ломко дышит под ним. Как цепляется за него, и её пальцы соскальзывают по влажной спине, оставляя тонкие царапины. В царапинах остаётся и сама Аня – после того, как всё заканчивается, сквозь охватившую их обоих мягкую негу, Женя замечает розовые полоски, вспухающие на нежной коже бедра, и чувствует горчащий укол вины. Это наверняка от его загрубевшей руки, от его почерневших пальцев, которыми он мял девичье тело, не сдерживаясь.       – Прости, – бормочет Женя и осторожно, кончиками пальцев здоровой руки гладит пострадавшую кожу.       – М? – Аня смотрит на него глазами размазанными и счастливыми и явно не понимает, о чём речь. – Что ты имеешь в виду?       – Я тебя поцарапал. Прости.       – О. Какая ерунда. И потом, я ведь тебя тоже поцарапала, – расслабленно отвечает Аня. Она совсем растекается по Жениному плечу и сонно уже добавляет: – Получается, всё в порядке, да?       Конечно. Как иначе.       – Да. Да, в порядке, – горячо соглашается Женя.       Ему кажется, что им обоим неуютно в полуспущенной одежде. Он окончательно раздевается сам, помогает раздеться Ане, отводит доверчиво мягкую после любви девушку в душ, а затем помогает ей вернуться в комнату и бережно прячет под одеялом. Аня слушается его беспрекословно. И под одеяло ныряет, чтобы потом прильнуть к последовавшему за ней Жене, с видимым удовольствием.       – Я люблю тебя, – чуть слышно бормочет она.       – И я тебя люблю, Анечка, – не остаётся в долгу Женя. – Да я же за тебя в лепёшку расшибусь. Всё что угодно для тебя сделаю, только попроси.       На миг его неприятно обжигает тем, что он снова трогает Аню своей шершавой почерневшей ладонью, снова рискует её оцарапать. Женя отдёргивает было руку – Аня перехватывает его ладонь, тянет обратно и без малейшего стеснения неожиданно и провокационно кладёт к себе на грудь.       – Нет, нет, трогай меня, трогай ещё, – настойчиво просит она, сама давит на Женины пальцы, поощряя его сжать в ладони манящее мягкое полушарие. – А в лепёшку... не надо этого, милый, ладно? Не надо больше магии. Ты просто рядом будь, хорошо? И с рукой твоей... мы что-нибудь придумаем, но если вдруг придумать не получится – ты знай, что мне не противно, ладно? Мне нравится, когда ты меня трогаешь, вот и всё.       Женя вспыхивает от её ласковых слов. И снова привлекает Аню к себе с твёрдым намерением отодвинуть мягкое марево сна ещё ненадолго. Аня снова ему позволяет. Податливо разводит бёдра, опять обнимает за плечи, обвивает собой как гибкая лоза.       Самому себе Женя обещает, что всё-таки позволит ей выспаться.       Сдержать это обещание ему не удаётся.       Наутро он помогает сонной Ане одеться, провожает её до её номера и даже помогает ей собрать чемодан. Аня мягкая и податливая со сна, очень нежная – но отнюдь не безвольная. За утро она целует Женю столько раз, что у него плавятся не только губы, но и мозг. И зовёт приехать к ней в Москву, и обещает приехать в Питер сама, и строит размытые неконкретные планы на будущее.       Жене сладко от того, что эти планы у них теперь есть – совместные, а не только его одинокие горячечные фантазии.       А рука... когда-нибудь пройдёт.