Под остриём пера

      Женя из всех сил старается не писать лишнего.       Сейчас, когда Олимпиада уже в разгаре, а до олимпийских медалей как будто рукой подать — не ему, а ей, — сдерживаться особенно сложно. Всё кажется: вот сейчас. Лучше момента не будет. Одно-два точно выверенных слова, и у Ани всё будет чудесно, и он сможет подарить ей максимально удачную Олимпиаду, такую, как нужно.       Женя кусает себя за щеку до крови, когда берёт перо, чтобы не отвлекаться на позолоченные мечты, концентрироваться, строго придерживаться того, что он всегда писал до этого. Изнутри у него уже не щека, а сплошная рана.       Произвольная ему удалась чуть хуже — но удалась, позволила ему удержаться в десятке, причём удержаться уверенно. Он споткнулся на четверном тулупе, кое-как выковырял его и отжал ото льда, приехал на итоговое восьмое место, и этого оказалось достаточный, чтобы результат признали приемлемым, а самого Женю едва ли не заклеймили молодцом. И Аня после этого держалась рядом ещё настойчивее — держала за руку, в глаза заглядывала, временами позволяла себе прижиматься так, словно хотела то ли чем-то напитать от Жени, то ли чем-то заразиться. Удачей, уверенностью, стойкостью или что там ему ещё успели приписать за эти дни. Женя не избегал ни её близости, ни её рук, исправно и охотно обнимал в ответ. И верил, что между ними всё настойчивее расцветает что-то тёплое и важное. Не может же Аня, в самом деле, использовать его просто как оберег на удачу, это даже звучит нереалистично и глупо.       И теперь вот, Женя сидит в номере, в своей комнате, со стальным пером у запястья и отчаянно уговаривает себя не делать глупостей.       Завтра с утра ему улетать. Аниных прокатов он не увидит — во всяком случае, с трибун. И из-за перелёта не очень понятно, когда получится возможность сделать следующую запись. Вдруг тогда, когда окажется уже поздно? Когда в ней больше не будет нужды? Женя колеблется. Не стоит ли ему попробовать другое желание, придумать что-нибудь более надёжное, что-то, что вернее поможет Ане? Или лучше не пытаться сейчас всё переиграть в самый важный момент, а оставить всё как есть, придерживаться фразы, которая так хорошо работала до этого?       Погружённый в свои мысли, он даже не замечает, когда за спиной открывается дверь.       — Женя? Что ты делаешь?       Женя оборачивается в смятении. Рядом стоит Аня — видимо, кто-то из парней впустил её в номер — и смотрит расширившимися глазами. На перо у Жени в руке. На раскрытую перед ним тетрадь, в которой наверняка ей видны записи, сделанные подвыцветшим красным. Их там много, этих записей — Женя все их держит в одной тетради, чтобы понимать, как сильно он израсходовал самого себя, сколько ещё желаний может рискнуть позволить себе.       Ему не нравится Анин взгляд. Он как будто с каждой минутой тоже — выцветает.       — Оказывается, ты такой? — дрожащим голосом спрашивает Аня. И отступает на шаг.       Вот. Поэтому Женя и держит эту способность в себе, никому о ней старается не рассказывать, прячет изрезанную руку как может. Он не боится, что его начнут использовать как лампу джинна, как бесконечный генератор желаний, — а боится, что его оттолкнут. Он знает, какие слухи ходят о людях, похожих на него. Ничего хорошего. И, судя по Аниному взгляду, в котором трещинками начинает проступать страх, именно об этих слухах она и знает. В которых нет ничего хорошего, а есть только неприглядное и мрачное.       — Постой! — просит Женя, торопливо откладывая перо, и встаёт, чтобы попытаться её задержать, успокоить, объяснить ей. — Анечка, постой, пожалуйста! Не бойся, я ведь… я же ничего такого не делаю!       Аня делает шаг назад.       — Да ну? — её голос звучит настороженно и стремительно теряет тепло. — Но ты же пишешь, верно? Много пишешь? Что там? Это про Олимпиаду? — Она практически пронзает Женю взглядом, так, словно хочет вскрыть его, как скальпелем, и из вскрытого тела достать правду. — Что ты там себе загадал? Что-то про результат? Про выступления? Пожелал себе чистых прокатов, да?       Как же быстро эта несчастная магия меняет Женин образ в Аниных глазах, почти что обдирает с него всякий человеческий облик, всякую порядочность. И вот Аня уже готова поверить, что Женя на самый спортивный принцип наплевал, лишь бы только протолкнуть себя повыше. Ужасно. И в груди начинает разочарованно, болезненно ныть.       — Ну, тогда надо было сразу просить себе золотую медаль, раз желания так хорошо работают. Разве нет? — хмуро, обиженно возражает Женя. Но почти сразу берёт себя в руки — нет, из взаимных обид у них ничего хорошего не получится, кроме хорошей ссоры. Поэтому Женя заставляет себя перестроиться, нежно убеждает: — Ничего подобного, Анечка. Я бы такого сделать не посмел, я же уважаю тех, кто со мной соревнуется. Да и потом, чистых прокатов-то не было. Квадтулуп в произвольной я же запорол, помнишь? — Он изо всех сил старается призвать к себе на помощь факты, которые — если можно так сказать — докажут его невиновность, покажут Ане, что её догадка не имеет с реальностью ничего общего.       У Ани чуть-чуть расслабляются плечи. Самую малость.       — Но что же ты тогда там такое пишешь? — спрашивает она, всё ещё оставаясь настороженной. И впервые тянет шею, пытаясь заглянуть издалека в раскрытую тетрадь, увидеть, что в ней написано. — Да ещё так много! И всё о тебе? Да куда тебе столько, зачем?       — Нет, не обо мне, — честно отвечает Женя. И так же честно добавляет: — Это всё о тебе.       Вот тут-то он и ошибается. Оглушительно. С треском. С грохотом.       Аня вскрикивает, бледнея.       — Что значит «обо мне»? — восклицает она, и Женя практически видит, как под её тонкой кожей закипают напополам ужас и гнев. — Что ты там настрочил? Да как ты мог вообще? Я тебе что, кукла? Думаешь, можно мной вертеть как тебе захочется?       — Ничего подобного я не думаю! — горячо возражает Женя. — Я и не думал тобой «вертеть», Анечка! Да там совершенно ничего страшного и не написано! Ну хочешь, прочти, убедись сама? — И он делает шаг к столу, искренне готовый взять тетрадь и показать её Ане всю, от корки до корки. Потому что там и правда — одна сплошная забота и ничего кроме, и ни единой фразы, которая была бы похожа на «игру в куклы».       Аня бросается к столу мимо него и хватает тетрадь.       Но вместо того, чтобы заглянуть в неё, она беспорядочно сгребает её, прижимая к себе.       — Я больше не позволю тебе, слышишь? — задыхается она, накрепко вцепляется в тетрадь так, словно порвать её готова. — Ни строчки, ни слова! Не смей! Как ты мог вообще?.. Зачем? Женя, зачем? — Её голос уязвимо вздрагивает и начинает звенеть слезами: — Так что же, всё, что у нас… это всё не по-настоящему? Ты просто написал?       — По-настоящему! — поспешно заверяет Женя. — По-настоящему, конечно! Анечка, ну что ты говоришь! Разве я мог бы так с тобой — заставлять тебя, принуждать? Ни за что, я же так тебя люблю!       Он клянётся и видит, что говорит впустую. Аня его не слышит. Не слушает. У неё испуг в глазах, и образ кровавой магии, который она придумала себе, опираясь на слухи, сейчас для неё явно заслоняет собой всё остальное, не даёт Жене оправдаться.       Это ничего. Она немного остынет, попривыкнет к мысли о том, что у Жени есть эти мрачноватые способности, убедится, что из-за них не произошло ничего плохого, и успокоится. В конце концов, Женя все свои желания не только записал, но и честно сохранил. Можно проверить их все, до последней буквы, и увидеть, что они не такие страшные, как может показаться. Вообще не страшные.       Но сейчас, понятное дело, Ане не до этого, и нечего просить её трезво взглянуть на записи в тетради. Аня продолжает смотреть испуганно, и ни одного ласкового слова так и не может услышать, и очень скоро сбегает.       Ладно. По меньшей мере, тетрадь остаётся у неё. И Аня сможет во всём разобраться и убедиться, что ничего Женя против неё не злоумышлял. Если захочет, конечно, — Женя правда надеется, что она это сделает, а не выбросит тетрадь, как только осознает, что унесла её с собой.       Он даёт Ане время остыть, старается не навязываться ей в сообщениях и лишний раз не попадаться на глаза. Последнее легко: уже на следующий день с утра пораньше Женя с чемоданом покидает номер, и даже попрощаться ни с кем, кроме подорвавшегося проводить Марка, у него возможности нет. А вот с первым посложнее. Хочется писать Ане непрерывно: оправдываться, объясняться, уверять её в своих чувствах, бомбардировать нежностью и заботой, лишь бы только снова вернуть её доверие. Но Женя сдерживается — ему кажется, сейчас такое давление сделает только хуже. Женя позволяет себе только самую малость, отмеряет слова осторожно, в гомеопатических дозах, чтобы они ни в коем случае не отравили их отношения окончательно — он оптимистично верит, что здесь ещё есть что спасать. Перед женскими короткими программами он отправляет Ане маленькое сообщение с пожеланием удачи.       Она читает. Не отвечает.       Но короткая ей удаётся. Да, не первая — но на очень неплохой позиции и ещё в силах продолжать борьбу за золото. Хочется поздравить Аню с этим маленьким успехом, пожелать ей удачи ещё раз, уже на произвольную — Женя запрещает себе. Полное отсутствие ответа на первое сообщение даёт ему понять: он не прощён, Аня всё ещё холодна к нему, и потепления пока не намечается. Рано снова стучаться в эту дверь, закрытую пока на ключ.       Очень хочется снова поддержать Аню собственной кровью, сделать для неё всё, что в Жениных силах. Но Женя не позволяет себе, хоть и переживает так, что сердце истошно колотится о рёбра и во время Аниных прокатов, и просто каждый раз, когда в новостях мелькает Анино имя. Всё сердце, кажется, уже в синяках. И всё-таки Женя запирает перо в ящике стола, не прикасается к нему.       Глупо будет сейчас пожалеть двух строк и из-за этого всё испортить? Безусловно. Но Жене кажется, продолжать налегать на магию, при том, как чётко и бескомпромиссно Аня уже дала понять, что ей это не нравится, будет ошибкой гораздо большей. Магия уже вбила между ними клин, и разрыв такой, что все отношения теперь висят на ниточке — на существование которой Женя продолжает упорно надеяться, — и не хочется рисковать тем, чтобы оборвать и её. В конце концов, сколько желаний уже было написано, сколько крови вылито? Неужели этого не хватит на то, чтобы продержаться ещё всего два дня?       Хватает.       В день произвольной у Ани по-прежнему всё хорошо. Даже отлично. Судьи высоко оценивают её произвольную, это оказывается тем рывком, который как раз был нужен, чтобы вырваться на первое место. Женя сжимает кулаки так, что высохшая кожа на левой руке едва не лопается, и переживает на износ, и с трудом вспоминает, что надо не забывать дышать, когда прокаты наконец завершаются.       Да, он сочувствует и Камиле, и Саше. Но яркая эгоистичная радость за Аню перевешивает. Женя улыбается ей, целующей на экране свою золотую медаль, улыбается своим тёплым мечтам и думает о том, что ничего не потеряно до конца. Здесь всё получилось, и вернуть доверие Ани, может быть, у него тоже ещё получится.       Только сейчас он позволяет себе написать Ане ещё раз. Сдержанно позволяет её с победой, стараясь сформулировать не сухо, но ёмко и коротко, так, чтобы не спамить словами лишний раз. И ждёт, то и дело с надеждой проверяет чат — вдруг там ответ? Любой, любое слово, которое покажет, что Аня готова снова с ним говорить. Хотя бы говорить для начала, остальное… приложится, наверное, если очень постараться.       Но ничего. В чате по-прежнему тишина. Поначалу Женя ещё надеется, что его сообщение просто потерялось в лавине других поздравлений, что Аня скоро его заметит и обязательно напишет что-нибудь ответ. Но нет, сообщение отмечено прочитанным — и только. Заметила. Увидела. Посчитала, что ничего за этим последовать не должно.       Это… обидно. Женя, может быть, несколько переборщил с заботой, о которой его не просили — но он полагает, что такого наказания и такого игнора всё-таки не заслужил. У него ведь искренне не было дурных намерений. Он лишь хотел помочь — осторожно, в рамках допустимого жульничества, — и только.       Жаль, что Аня считает совершенно по-другому.       В постановку новой короткой Женя окунается с радостью. Ему даже приятно забить себе этой задачей голову до отказа, вложиться в неё всеми силами, на сто процентов. Чтобы побольше времени занимали рабочие процессы и было поменьше возможности жалеть себя, лелеять свою обиду, выращивать из неё что-то чёрное и злое. Кроме того, непрерывная работа отлично заряжает, позволяется собраться, превратиться из размазни во что-то внятное, адекватной формы и адекватного же жизненного настроя. У Жени получается взбодриться настолько, что он даже начинает строить осторожные новые планы.       Ладно. Сезон ещё не совсем окончен. Конечно, ничего монументального впереди уже не будет, но кое-какие относительно мелкие соревнования остались. Такие, скорее медийные, чем по-настоящему состязательные. И Женя оптимистично рассчитывает, что в этом году у него получится туда попасть. Как будто его медийность после олимпийского сезона… ну, несколько поднялась? Как будто он уже не выскочивший из ниоткуда мальчик, которого особо незачем на такие мероприятия звать?       В общем, да. Женя очень ждёт списков. Приглашения ждёт.       И дожидается.       Глупо, что это приглашение на условно небольшой медийный турнир сейчас радует его сильнее, чем путёвка на Олимпиаду? Глупо, безусловно. Но Женю сейчас ведёт вперёд исключительно его перекошенными приоритетами. И поскольку Олимпиада уже позади, то в приоритетах оказывается Аня.       Аня. Она почти наверняка будет на этом турнире, едва ли олимпийскую чемпионку туда не позовут. У Жени будет возможность увидеть её там. Нормально объясниться — или, по меньшей мере, хотя бы попытаться. Может быть, Аня уже поостыла, успокоилась и теперь будет готова его выслушать или даже понять.       Жене гораздо больше нравится верить в это, чем в то, что между ними теперь всё кончено.