Лофтторд

      «Холодно. Чувствую на своей коже что-то засохшее. Ужасно холодно. Я только родился и сейчас же должен умереть? Вот отстой. Надеюсь, что мои конечности побыстрее окоченеют и всё это действительно закончится. Ненавижу холод.»

***

             «Ничего не вижу, что-то склеивает мои веки, чёрт, но я точно чувствую тепло чьих-то рук. Я спасён? Я слышу чью-то речь, но не могу разобрать ни слова. Это люди? Я вновь перерождён в мире людей? Полный отстой, хуже и представить не мог, лучше бы я умер от холода.» — Эта почившая женщина — изгой… Кристиан-Жан Ремарк, Вы действительно собираетесь взять на себя эту ношу? Как быть, если кто-либо узнает, что он дитя изгоев? Вы готовы рисковать своей жизнью ради спасения безымянного ребёнка?! — торопливо и с упрёком восклицал помощник уже знакомого нам человека — ранее молодого исследователя, который ныне именуется директором академии. — Мартин, если ты не будешь так кричать и сам кому-нибудь не проболтаешься — никто никогда и не узнает. Ах… Успокойся, мне самому тревожно, к тому же дома меня уже ждёт сын, что я ему скажу? Но и бросить это… Неповинное в своей судьбе дитя я не могу. Он такой же человек и имеет право на жизнь, я до конца своего отведённого срока на существование буду корить себя, если брошу его здесь, — спокойным тоном, но всё же с некой тревожностью в голосе отвечал Кристиан, бережно общупывая и разглядывая юное дитя в своих руках.              Ребёнок не кричал, не плакал, не издавал ни звука, кроме еле слышного дыхания. Он был практически целиком в уже засохшей, свернувшейся крови матери. Мать его, естественно, лежала рядом. Она была мертва. По другому и быть не могло. Всевышние даровали Лофттордцам дар, который позволял им быть чуть ближе к Богам: они получили возможность пользоваться силами природных стихий. Впоследствии стихии начали мутировать, ввиду чего появились уже не природные стихии, такая как у Диамоса, например. После этой милостыни Божьей оказалось, что плату Всевышние всё же взымели: они ограничили плодовитость рода людского. Ныне каждая женщина умирала, родив на свет первенца. Это можно было считать настоящим проклятием, каково было молодым отцам, которые горячо любили своих жён, с нетерпением ждали появления на свет своего потомка, дабы совместно воспитывать его и оберегать, как самое дорогое, что у них есть, а по итогу великое счастье — рождение ребёнка сопровождалось ужасающим душу и тело горем — смертью матери?       Спустя некоторое время женщины стали оберегаться государством и обожествляться, так как они — единственный источник, единственная возможность на продолжение рода людского. Ранее женщины были лишь вещью для мужчин: товаром, инкубатором и предметом для плотских утех, ныне — божественное существо. Ни один мужчина не смел и пальцем тронуть женщину и женское тело — каждая из них охранялась законом. Если в семье рождалась девочка — её тут же забирали из семьи, а отцу ребёнка выплачивалась огромная денежная сумма, на которую отец мог без нужды жить всю оставшуюся жизнь. Все понимали, что забирать дитя из семьи, где только что умерла мать и отец в тяжелейшем моральном положении — нечеловечный и ужасный поступок, но выбора не было. Сохранение женского рода — главная задача ныне вышестоящих органов.       Право любить и жениться получал лишь тот мужчина, который достиг почётного статуса в обществе путём своей деятельности, для простолюдинов же возможность жениться появлялась лишь при следующем условии: по достижению тридцатилетнего возраста, при том, что за эти тридцать лет он не смел ни разу преступить закон, имел постоянную работу и не имел тяжких неизлечимых заболеваний, которые могли бы передаться его жене и их ребёнку. — Мартин, — позвал своего помощника Кристиан, — Как назовём нашего сына? — спросил он с улыбкой на лице, смотря по-настоящему с любовью на это маленькое и беззащитное дитя в его руках, будто бы на своё собственное, родное. — Да Вы, как я ни посмотрю, тот ещё шутник, господин Кристиан. Не шутите так больше, — удивлённо и с неким волнением проговорил Мартин, после чего смущённо отошёл в сторону, делая вид, что чем-то занят.       Только такой человек, как Кристиан-Жан Ремарк мог с неоправданной любовью и жалостью смотреть на чужого безымянного отпрыска, даже если этот ребёнок — дитя изгоев. Он стянул шарф со своей шеи и бережно закутал в него дитя, которое дышало и тихо сопело, моргало своими стеклянными, чёрными, как смоль, глазками и без интереса разглядывало всё, что его окружало, но, почему-то не плакало.       Несмотря на прекрасный и благородный пример отца, родной ребёнок Кристиана Ремарка был полной его противоположностью: гиперактивный, резкий, алчный, меркантильный с огромной неоправданной долей самолюбия — он был таким даже в детстве, а с возрастом «список» его отвратительных личностных черт лишь пополнялся, единственное, что компенсировало его отвратительный характер и отсутствие нравственности — способности и нынешний род его деятельности: он был местным детективом, к слову, единственным и неповторимым в Лофтторде. Отцу было до жути стыдно за такого сына, он не понимал, как у такого простодушного, доброго и милосердного человека, как он, могло родиться подобное дьяволу чадо. Может быть поэтому Кристиан Ремарк был не против взять чужого ребёнка, дабы попытаться хотя бы в нём взрастить что-то достойное.       К сожалению, Кристиан-Жан Ремарк не знал, что это не обычное человеческое дитя, не знал, что за сила сокрыта в этом маленьком и беззащитном тельце, не знал, к каким необратимым последствиям это приведёт. Если бы ребёнка нашел какой-нибудь человек с высоким уровнем Духовной Энергии — он бы сразу понял, что за «сосуд» находится перед ним, так как высокоуровневые представители разных классов могут чувствовать Духовную Энергию друг друга, тем самым оценивают силы противника или союзника. Кристиан Ремарк был самым обычным человеком, поэтому неосознанно позволил этой обречённой и отрёкшейся, прогнившей насквозь личности вновь проникнуть в общество, из которого она была изгнана в прошлой жизни.