Глава вторая: Речка
7 декабря 2022 г., 16:33
Теодор не ест и не пьёт. Третий день, наверное.
Отец нарезает круги в кабинете, дед грозится выгнать из дома со всеми вытекающими. А палочка Теодора больше не слушается. Он ею даже взмахнуть не может, она как кусок деревяшки — бездушная, никакая.
Они кричат, швыряют проклятья направо и налево. Теодор не уворачивается. Ему плевать.
Больше месяца у него ничего не выходит, с последней Битвы за Хогвартс, с того момента, как всё разлетелось на куски и всё его предполагаемое будущее разрушилось.
Отец его, Пожиратель Смерти, между прочим, каким-то невероятным образом избежал Аврората, допросов с пристрастием, суда и поцелуя с дементором. Впрочем, этим чудом были связи, деньги и фамильная приспособленность ко всему. Отец был крайне живуч, будто таракан. А вот Тео эта фамильная черта не передалась. Совсем.
Всё будто обрубили на раз-два.
Авроры его пытали, допрашивали, выбивали показания, признание в том, что он не совершал. Грюм орал ему в лицо, хватал за грудки и тряс, крича: «Кто запустил Пожирателей в Хогвартс? Ты?». И бил по лицу наотмашь.
Они знали, что Теодор был любовником Волдеморта. Прекрасно обо всём знали. Знали, что тот выкрал схемы подземных туннелей из кабинета Макгонагалл. Знали, что он действовал не под Империусом, что ему ничего не внушали, что он не был Пожирателем Смерти. Они всё знали. Или он им рассказал?
Теодор сидел в своей камере, слушал мерное тиканье часов, смотрел на решётки, окружающие его, и на спину Долохова, который лежал на лежанке и надрывно кашлял с кровью. А Теодор смотрел на него и думал, что кончить ровно так же совсем не против. Но его вытащили, кто-то подсуетился спустя время, и Теодор вышел из Аврората под лязганье ключей в ржавых замочных скважинах и криках Аластора: «Какого?..».
У Теодора остались рубцы на теле и одно единственное желание — сдохнуть.
Дед орал, рвал и метал, а когда успокоился, сказал, чтобы наследник женился, иначе он откажется и от сына, и от внука, отдав всё младшим. Теодору было плевать и на титул, и на деньги, и на отца, даже на свою жизнь. Но ему выбора не оставили, заперли в пустой комнате, постелили прямо на полу и заперли окна, чтобы он не смог ничего с собой сделать.
А потом, через недели три, ему в комнату бросили Пэнси. Ну как бросили. Она сама зашла.
— Поешь, Тео.
— Отъебись от меня, а.
***
Лёжа на постели, пропитанной собственным потом, потому что было жутко жарко, а окно было заперто, Тео вспоминал прошлое. Вспоминал его руки — приятно холодные, сухие губы на коже, тяжесть его остывшего тела. Тео вспоминал, как он его трогал, пробовал на вкус, ласкал и гладил, как прогибался под ним и ластился к нему. Как его магия пронзала тело Теодора раз за разом, разнося тяжёлые волны наслаждения. И вдруг всё обрывалось болью в груди, тяжёлым дыханием и криком до боли в разодранном горле. Пэнси ворочалась где-то на постели, сонно тёрла глаза и пыталась к нему приблизиться, за что получала тяжёлый слепой шлепок. — Перестань. — Не трогай меня. — Уходи. УХОДИБЛЯТЬ! Кровь текла по венам быстрее, когда они друг друга пытались придушить, впечатать в стену, выбить из друг друга дурь. Когда она кусалась, царапала и била ногами, колотила его тело и пихала в грудь то ли от себя, то ли к себе обратно. Тео кричал и плакал. Больше кричал, сильно плакал. И затхлый воздух комнаты не способствовал выздоровлению. Никак. Это не лечится, а его отец — идиот, а дед — садист. И без разницы, что Теодору было нормально — ебать женщин. Ему было хорошо даже. Но, блятьблятьблятьблять, отец, мне хуёво не поэтому, а потому что я его люблю и он сдох. Тео хватал её за шею, и ему было плевать, что она была девушкой, что у них были отношения, что он её, в конце концов, трахал год назад. — Уходи, иначе… — и его выражение лица было таким же, как у диких загнанных зверей. — А мне… некуда, Тео, — Пэнси смотрела на него с такой жалостью, что было ещё хуже, — у меня ничего не осталось. Хочешь — убей.***
— Вы тот, кого я люблю, — Тео положил голову на его ноги — ткань мантии приятно холодила щёку. — Как жаль, — Волдеморт гладил его по волосам ладонью, — я не могу ответить тебе тем же. — Но вы можете гораздо больше, — Тео обнял его икры руками, — вы можете отдать мне ваше тело на время, подарить мне немного себя. Я о большем вас не смею даже просить. Теодор позволил себе быть наглым и упрямым. Он действовал так, как никто и никогда прежде: не спрашивал, не умолял — только брал и давал взамен. Волдеморту это нравилось, по нему это было заметно. И Теодор с каждым разом был всё наглее и наглее. Он первым снимал с него одежду, первым ласкал его тело, ища чувствительные места. То, как он вылизывал его тело языком, как брал его член в рот, полностью заглатывая… Теодору нравилось даже больше, чем это, только то, что сам Волдеморт совсем не чурался быть снизу, под ним. И когда Волдеморт коснулся губами члена Теодора, тот был готов сойти с ума. Если бы это был кто-то другой, Тео бы так не торкало. Совсем. Вообще. Тео бы не колотило от близости и не сводило бы с ума, когда эта близость была бы разорвана.***
— Расскажи мне. Пэнси вытирает кровь из уголка рта Теодора. И как у неё язык повернулся? — Нет. Теодор её отталкивает уже лениво, совсем без сил. У неё же палочка в руках и силы куда больше, почему она её не применяет? Даёт себя бить? Ломать? Срываться? — Если тебе будет легче, — Пэнси заносит руку и даёт ему пощёчину. — Если только через физическую боль ты можешь придти в себя, — она давит ему на кадык, сжимает сонные артерии пальцами. — Если только так ты можешь ощутить тягу к жизни. Она бьёт его ногой в пах, бьёт под дых кулаком, впивается острыми зубами в обнажённую кисть руки, прокусывая кожу. Она его бьёт, без магии, просто так. Забивает ногами, и каждый удар попадает то в живот, то в рёбра. И жутко воняет кровью, рвотой и потом. Вонь стоит в комнате вместе с духотой. — Что с тобой? — спрашивает Пэнси ядовито. — Потерял волю к жизни, потому что твой ёбарь дух испустил? — она всё яростнее, а он всё больше никакой, как тесто, грязь, тина. Он тина — вязкая, безформенная, вонючая тина. — Мне противно, Нотт. Меня от тебя тошнит. В прямом и переносном смысле его тоже. Она уходит, закрывая за собой дверь, и Тео думает, что не вернётся уже больше никогда.***
Она вернулась с компанией. Двое мужиков подхватили его под руки и потащили вдоль коридора до ванной. Пэнси лила на него воду, она спадала на кафель красно-коричневыми струями. Тео выворачивался, но когда он пытался отвернуться, его хватали за волосы и силой подставляли лицо под воду. Били в живот. Не церемонились. — Он не ваш хозяин, — говорила Пэнси, наблюдая за тем, как с него снимали изодранную одежду, — поэтому не слушайте его. Слушайте меня. Пэнси сама мылила его тело, била по болевым точкам, когда он плевал ей в лицо и пытался дотянуться, чтобы укусить. — Хватит! — орал он, не переставая. — Прекращай! Брось! Отъебись от меня! Пусти! — Убожество, — Пэнси смывала грязную пену и намыливала его снова. — Что ты сделаешь, если тебя выпустят? Ты на ногах стоять можешь, каракатица? Они мыли ему голову, полоскали её в бочках, засовывая его туда по плечи. Пэнси била его по заду и смеялась. У него подгибались ноги, когда его одели в чистую одежду, а Пэнси надела на его шею подобие ошейника. — Сука, что это за херня? — Эта херня связывает нас, — Пэнси сжала руку, на которой мерцал тёмный камень в перстне, Нотт не успел его разглядеть — его тело пронзило, будто по нему прошёлся разряд электричества. Удар был такой резкий, что на мгновение он разучился дышать и слёзы выступили на глаза. — А теперь к медику его.***
— Я убью тебя, — повторял Тео, глядя на Пэнси. Она сидела на кровати и наблюдала за тем, как Тео пытался выпутаться из магических оков. — Я убью тебя. Точно убью. Эй, слышишь, не поворачивайся ко мне спиной. Пэнси усмехнулась и легла рядом с ним на кровать. — Можешь убить прямо сейчас, — она покрутила кольцо на пальце. — Если так сильно хочешь, у тебя есть эта возможность. Смотри, моя шея открыта, и я не буду сопротивляться. Вот артерия. Грызи её, Тео. Грызи.
