Мамы бывают разные

      Если бы Натаниэля назвали маменькиным сынком, он бы только усмехнулся, и не стал бы ничего отрицать. Да, его действительно вырастила мама, и Нат за это был ей очень благодарен. Она была самым близким для него человеком. Единственным, кто всегда был рядом. Натаниэль этого совершенно не стыдился.       Катрин Жансен вышла замуж за Генриха Куртцберга — премьер-министра Германии — потому что была им очарована. Он женился на ней, потому что она от него забеременела. Их брак продлился девять лет. Маме на момент их свадьбы был тридцать один год, отцу — тридцать восемь.       Натаниэль не знал, как мама умудрилась влюбиться в мужчину на семь лет её старше, но в искренности её чувств не сомневался. Потому что если бы она хотела от Генриха денег, то с улыбкой принимала бы его подачки в виде украшений, туфель, нижнего белья. Но всё это неизменно отправлялось обратно в Германию, где отец жил с новой молоденькой девушкой, на которой он женился сразу после их с мамой развода.       Катрин так и не сменила фамилию на свою, после того, как они разошлись. На вопросы Ната мама отшучивалась тем, что не хочет снова возиться с документами, но в её взгляде он читал горечь. Да, она точно любила отца. Такая странная. Почему? Он бил её, без конца придирался, всегда был чем-то недоволен, говорил только о себе, а мама это смиренно терпела, позволяя так к себе относиться.       Единственное, что она пресекала на корню, так это попытки прикрикнуть на Натаниэля, ударить его. В такие моменты взгляд Катрин становился жёстким, холодным, в нём читалась тщательно сдерживаемая ярость. Её твёрдое: «Ты забываешься. Это наш сын. Твой сын» пробирало до мурашек даже самого Ната. И он был счастлив, что она никогда не смотрела на него так же зло, как смотрела тогда на отца.       Для Генриха Натаниэль был никем. Каким-то мальчишкой, появившимся на свет в результате его неосторожности. Для Катрин он был целой жизнью. Она звала его солнышком, лисёнком, любимым рыжиком, сыночком… Натом. Отец называл только Натаном, и даже повзрослев, став мужем и отцом, он дёргался, когда слышал это обращение. Внутри сразу возникало мерзкое, липкое, душащее ощущение. Тошнота подступала к горлу.       К счастью, большую часть времени Генрих проводил в Берлине, и они с мамой оставались вдвоём. Вплоть до шести лет Натаниэль спал в одной кровати с матерью, потому что боялся темноты до дрожи в коленках. Когда Катрин рассказала это его… тогда ещё девушке, Нат напрягся, думая, что она сочтёт это нелепым, но она только умилённо протянула что-то совершенно нечленораздельное, вызвав у парня вздох полный облегчения.       Катрин пела сыну колыбельную, когда он не мог заснуть. Всегда одну и ту же простенькую французскую песню. Голос мамы в такие моменты был негромким, мягким, успокаивающим. Усыпляя сына, она нежно гладила его то по голове, то по носу, изредка надавливая на самый кончик, заставляя Ната расплываться в улыбке. И главное это всегда быстро и эффективно срабатывало.       Мама полностью поддерживала любое начинание Натаниэля. Хочешь играть на барабанах? Отлично! У тебя всё получится! Что для этого нужно? Хочешь профессионально заниматься рисованием? Просто замечательно! Сейчас сходим и купим всё, что только может пригодиться! Поступать на художника? Великолепно! Рада, что ты нашёл дело всей своей жизни! Можешь рассчитывать на материальную помощь.       Отец же, когда узнал, спросил почему они не посоветовались с ним. Сказал, что лучше бы «Натан» поступал на дипломата или, на крайний случай, экономиста. Натаниэль с трудом сдержал язык за зубами. И то только из уважения к маме. Хотелось холодно поинтересоваться: «А кто ты такой, чтобы решать хоть что-то в моей жизни?»       Он не был ни на одном родительском собрании, ни на одном школьном празднике. Даже на выпускной не пришёл! Ни на выпуск из коллежа, ни на выпуск из лицея, ни, тем более, из института.       Мама была рядом, когда Нат впервые упал с велосипеда, ободрав локти. На правом так и остался узкий длинный шрам. Она была рядом, когда он провёл три дня в постели с тошнотой и головокружением. Была тут, когда Натаниэль вывихнул левую руку, что было для него невероятной трагедией из-за невозможности рисовать. Следила за тем, чтобы он вовремя ложился спать, а не задерживался допоздна. Помогала снова подняться на ноги, после депрессивного периода, в который он провалился после обрушившейся на его работы критики. Просила не переживать, хотя парень явно слишком драматизировал, и заставляла снова есть.       Мамина еда была чем-то божественным. Никогда Натаниэль не ел ничего вкуснее, чем то, что она готовила. За какое бы блюдо она ни бралась, у неё всё всегда получалось, так, что от одного только запаха можно было захлебнутся слюной. И не только он один так считал. Это был факт, позже проверенный ещё и его женой…       Честно говоря, Натаниэль не верил в то, что парни ищут девушку, похожую на их мать. Он на маму был похож, словно снятая с неё копия. Одинаковые рыжие волосы, светлая кожа, склонная к солнечным ожогам и легко краснеющая от приступов смущения, редкого оттенка бирюзовые глаза. Зачем ему точно такая же девушка, как он сам?       Когда он влюбился в Хлою, это показалось Натаниэлю отличным подтверждением того, что эта теория не работает. Мама была самым милым человеком на Земле, а мадемуазель Буржуа казалась демоном с внешностью ангела. Но, на самом деле, в них было гораздо больше сходств, чем он думал поначалу. Они обе страдали от низкой самооценки и любви к людям, которых считали близкими, и которые их в последствии предали. Обе тепло относились даже к незнакомым детям. Обе умели успокаивать и поддерживать как никто другой.       В общем, было совершенно неудивительно, что, познакомившись, они легко нашли общий язык. Мама, всегда отличавшаяся добротой душевной, тут же взяла «бедную девочку» под крыло, заботясь о ней, как о родной дочери. Натаниэль был очень рад, что они поладили. Хлоя не раз говорила, что в компании его мамы чувствовала себя очень комфортно и уютно, получая от неё родительскую любовь.       О свадьбе Нат отцу даже не сообщил, зато с радостью позвал маму. Всю церемонию она промакивала глаза платочком, а когда настала её очередь поздравлять молодых, и вовсе расплакалась. А потом долго-долго обнимала Хлою, тоже проронившую слезинку, впечатлённую натиском чужих эмоций. Натаниэль только посмеивался, с нежностью наблюдая за двумя самыми важными женщинами в его жизни.       Его очередь плакать настала, когда Хлоя сообщила, что этот список пополнится ещё одной маленькой девочкой. Малышкой у которой, в этом он был уверен, будут самые любящие мама и бабушка на всём белом свете.