У моря

Оставить Лео в постели одного, тёплого и сонного, было непросто… Почти невозможно. Но по-настоящему мучительно оказалось провести без него рабочий день. Тим ощущал себя полным идиотом, потому что по собственной глупости не взял его номер. Вечером он так торопился домой, что едва не попал в аварию, но медлить было выше его сил. Дом встретил его горячим ужином и ощущением счастья. Лео топтался у плиты с ноутбуком в одной руке и поварёшкой в другой. Увидев Тима, он бросился в его объятья, оставив ноут на столе, но забыв о поварёшке. Капнул соусом на пол, вымазал себе щеку, но обнял его так крепко, что все сомнения и страхи Тимоти, что дом окажется пустым, развеялись в дым. — Можно вас целовать при встрече? — спросил Лео, не отстраняясь, будто боялся этим вопросом заглянуть Тиму в глаза. — Всегда, когда тебе этого хочется, хороший мой. — Так я больше ничем не буду заниматься, — он всё же разорвал объятья, чтобы быть убедительнее, — А мне хочется узнать, как прошёл ваш рабочий день, где здесь ближайший супермаркет и где почтовое отделение… — Поцелуи — это самое важное между влюблёнными, — строго и наставительно сказал Тимоти. — Когда заканчиваются поцелуи, заканчивается и любовь. Люди могут продолжить заниматься мг… Сексом… Но если нет поцелуев, то и любви нет… Поэтому всегда, когда ты хочешь, ты можешь меня целовать. Тебе не нужно моё разрешение… Лео поцеловал Тима, опять сам, а потом вернулся к кастрюльке на плите. — Ты готовишь? — Учусь, — уверенно сказал мальчишка и кивнул. — Это так интересно… А у меня новый проект… Часовня на южном побережье… Попробую сам, а если что, Бозье поможет… Тимоти наблюдал за вдохновлённым Лео, слушал его беглую речь и не мог поверить в своё счастье. Это было чудом — то, как Лео легко вошёл в жизнь Тима. Они говорили и молчали, много обнимались и целовались, вещи Лео плавно заняли полки, которые до этого занимали вещи Дориана. Самым удивительным было то, что Тиму даже не нужно было привыкать к тому, что кто-то новый занял его жизненное пространство. Всё было так, словно всегда Лео был рядом. Мальчик больше не предлагал себя так откровенно, да и навыки соблазнения Лео ни на ком не оттачивал. Он принял тот ответ, что получил от Тимоти, как руководство к действию и инициативы больше не проявлял. Ложился в постель, прижимался к мужчине крепко, близко — он так любил обниматься — но не трогал его ниже пояса, тут же пунцово краснея от любого намёка на интимность, словно и не было той дикой, страстной ночи. А Тим сходил с ума. За прошедшие недели он лишь несколько раз позволил себе прикоснуться к Лео чуть более откровенно, и то почти случайно уловив тот момент пробуждения, когда мальчишка ещё не успел снова застесняться. Свои утренние желания Лео стыдливо скрывал, сколько бы Тим не просил его не волноваться об этом, убегал из постели раньше, чем Тимоти вставал, и только подозрительно щурился, когда видел, что мужчина слишком долго был в ванной, догадываясь, что тот справляется со своими потребностями сам. Тим по большей части посмеивался над такой скромностью, чуть ли не пуританством, но иногда готов был на стену лезть от желания. Тень произошедшего в душе стояла между ними плотной стеной — Тимоти боялся снова проявить себя подавляющим и тоталитарным партнёром, а Лео… Лео ждал, что Тим снова скажет ему, чего его тело хочет. Лео собирался на встречу с новыми друзьями, крутился перед зеркалом в спальне и громко советовался с мамой, когда Тим приехал с работы. Ужин уже ждал его, но это не вызывало особого энтузиазма, потому что сегодня ужинать придётся одному. Только когда Тим почти опустошил тарелку, Лео спустился вниз. — Эту или эту? — спросил он, прикладывая к себе поочередно нежно-бирюзовый и цвета морской волны пуловеры. — Однозначно тёмный. Ты просто блистаешь в нём, хороший мой… Лео тут же бросил бирюзовый на диван, натягивая второй пуловер на голое тело. Тим подавился соком, наблюдая за ним. Как можно, одеваясь, делать это так плавно и изящно, словно наоборот раздеваешься, не укладывалось у Тимоти в голове. Но факт оставался фактом. Вожделение заполонило голову, и мужчина поспешил отвлечься на последние кусочки в тарелке. — Хорошо проведи время, Лео, люблю тебя… — пожелал мальчишке Тим и с удовольствием словил поцелуй в губы. Это было так странно, но так правильно, что Тимоти перестал задумываться и просто наслаждался такой жизнью. И что, что они всего несколько недель живут вместе, и что, что между ними была лишь та самая, безумная, полная взаимной страсти ночь, сейчас тепла в гостиной столько, что на любой пляж хватит — между ними тепла без меры, и в душе всё правильно и замечательно. А потому да, так просто сказать «люблю тебя», и так естественно получить поцелуй в ответ и это милое: — И я вас. Не скучайте… Тиму точно было не до скуки. Едва за мальчишкой закрылась дверь, он тут же направился в спальню. Не утруждая себя душем, он расстегнул рубашку, уткнулся носом в подушку, пахнущую любимым дитёнком, и уложил руку в боксеры. Теперь ему не нужно было представлять. Он вспоминал. Их тёплые утра, те бешеные моменты в ванной, или дикие пляски в гостиной, когда Лео немного выпил и отмечал начало своей новой жизни, или тихий шепот: «я люблю вас» ночью, когда он возвращался с пар к нему в постель… Тим вспоминал и трогал себя. Как подросток. В этот раз он просто воспроизводил в памяти, как его мальчик одевал злосчастный пуловер, только в обратном порядке. Тим не планировал делать это быстро, он растягивал удовольствие и медленно дрочил себе, мечтая, что однажды эту руку заменит тонкая мальчишеская с длинными пальцами и робкими касаниями. Он увлёкся своими мечтами и даже не услышал, когда хлопнула входная дверь. Открыл глаза он, только когда услышал дивный вздох прямо рядом с неразобранной постелью. Губы Лео так и остались распахнутыми после этого удивлённо «Ах», и Тим сам впервые смутился. — Вы хотите меня! — утвердительно, восторженно воскликнул Лео, опускаясь коленями на матрас. — Вы так хотите меня! — Да, мой сладкий… Я хочу тебя… Очень. Но это не значит, что ты… — Я… — он немного сконфузился. — Я думаю о вас всё время. Можно я потрогаю? Тим убрал свою руку, позволяя. — Тебя ждут друзья, сладкий… Зачем ты вер… — глубокий стон, сорвавшийся с собственных губ, не позволил ему закончить вопрос. Лео коснулся его холодными пальцами, и перед глазами Тима словно вспышка промелькнула. Он так давно этого ждал… — Они потом! Сначала вы… Сначала я… Лео снова мягко коснулся ствола, огладив его, а потом потянулся к нему губами. Провёл ими по нежной коже, лизнул и поцеловал. — Научите меня… Я хочу сделать вам хорошо. Вы мне обещали! Тим удивлённо, завороженно кивнул, а потом, стараясь не чувствовать себя идиотом в брюках и с членом наперевес, осторожно поднялся. — Лучшая учеба — это практика. Я покажу… Разденешься для меня? Тим совершенно не ожидал этого, но Лео тут же снял пуловер и потянулся к пуговице на джинсах. Немного нервно их расстегнул и выбрался из узких штанин. Такой… Почему-то сейчас, в его доме, Лео выглядел куда менее искушённым и ещё более невинным, чем на пляже под палящим солнцем. Будто море делало его смелее, а может, это Тиму морской воздух так сильно искажал взгляд. — Боишься? — спросил Тимоти, и тот пожал плечами. — Не нужно. Просто смотри… Тим медленно приблизился и очень аккуратно потянул Лео за руку, усаживая на кровать. Так же неторопливо опустился на колени и, помедлив ещё немного, прикоснулся губами к почти полностью вставшему члену, а потом раскрыл их и чуть высунув язык проскользил вниз до середины, смачивая слюной кожу, возвращаясь тоже медленно. Лео старался не дышать, цепко сжимал зубы, но надолго его не хватило. Спустя всего минуту он порывисто вдохнул и выдохнул уже гортанным стоном. Смотреть он, конечно, уже никуда не мог. Только дрожал, стенал и подавался вперёд к волнующим его губам, к глубине рта. Он кончил срочно, словно от этого зависела его жизнь, и Тим довольно улыбнулся. — Я та-такой плохой студент… — едва сумев словить дыхание ответил Лео. — Ничего. Я покажу снова… — Тимоти был очарован. Собственное удовольствие почти не имело значения, потому что его мальчик был восхитителен в своей страсти. Он стыдился её, но преодолевал себя, наблюдая, как мужчина трудится над его возбуждением, как он снова и снова касается его губами и языком, возрождая в глубине мучительно-тянущую струну из похоти и восторга. Этот минет был уже совсем другим. Глубже, смелее, агрессивнее, но результат оказался тем же. Лео получал удовольствие, никак не успевая учиться. — Это так не работает, — грустно сказал он, когда смог, наконец, совладать с голосом. Он упал на кровать, не имея больше сил сидеть, опёрся на предплечья, стараясь толкнуться ещё глубже, и в те моменты, когда его головка скрывалась во рту Тимоти, места стеснению не было, была только жажда получить желаемое. Но вот его накрыла волна оргазма, и в глаза опять пробирается стыд и страх, и неловкость, но ещё что-то важное, что-то серьёзное, волнующее, тревожащее. — Тогда предлагаю попробовать на практике… — скромно улыбнулся Тим, оставляя Лео пространство для действия. Он сам забрался на кровать, с сомнением глядя на вытянутые коленки брюк, предусмотрительно разделся, однако Лео был слишком нетерпелив, чтобы позволить Тиму снять рубашку до конца. Наблюдать за тем, как Лео учится, было почти пыткой. Видеть всю эту неловкость и в то же время нерастраченную нежность и энтузиазм, было невыносимо возбуждающе, и Тим едва сдерживался, чтобы не спустить раньше времени. Лео больше изучал и экспериментировал, но как только осознал глубину своего рта и ритм, шансов у Тимоти не осталось. А от восторга в глазах его мальчика эрекция так и не спала, вибрируя внизу позвоночника мелкой пульсацией, готовой разрастись вновь в любой момент. — Вот видишь, мой хороший, ты замечательный ученик… Лео немного растерянно мотнул головой, отрицая: — Урок ещё не закончен… Я должен ещё понять… И вы мне расскажете… То есть, нам же нужно… — мальчишка вытер костяшками пальцев остатки следов удовольствия Тимоти со своего рта и как-то совсем жалобно уставился на своего мужчину. — Вы делали всё по-другому. Вы делали всё не так! — отчаянно выкрикнул Лео и уселся на пятки. — Я, наверное, поторопился… — уже почти шёпотом выдал он и поднял глаза на Тима. Тот застыл в ощущении чего-то непоправимого, что вот-вот случится между ними. Сердце ещё слишком быстро билось, не успев успокоиться от пережитого оргазма, но теперь причина такого ритма была в другом. Не выдержав этого взгляда, Тим отвёл глаза. Лео совсем не стеснялся своей наготы, а вот Тимоти стало не по себе, и он перегнулся через кровать, чтобы поднять с пола валявшиеся там боксеры. Одеваясь, он не отводил взгляда от мальчишки, от его сгорбленной спины и потухших глаз. Хотелось сбежать, трусливо сбежать от этого разговора, но тот же страх, что заставлял его желать побега, толкал его и на диалог — потому что потерять своего мальчика Тим просто не мог. Это было непонятное, почти абсурдное состояние. И всё же, дав себе полминуты, чтобы найти дыхание, Тимоти сходил в ванную, откуда принёс два халата. На ходу натянув на свои плечи тёплый бархат, он укрыл вторым халатом Лео, плотно сжимая его плечи, укутывая, обнимая. Крепко прижав к своему боку парня, Тим тихонько выдохнул и решился: — Поторопился сделать что? Прийти ко мне сегодня или переехать? — Лео спрятался в сильных руках, уткнулся носом в шею Тима и молчал. — Что происходит, хороший мой? Что случилось? — Я хотел… — тускло и как-то разбито начал Лео, и Тим понял, что так дело дойдёт до чего-то действительно ужасного. Например, до его собственного инфаркта. — Хочешь чаю? Пойдём, усядемся на диван в гостиной, накроемся пледом, погреем ладошки кружками… И поговорим… Так нельзя, родной мой. Нельзя с такими эмоциями, с таким подходом… Лео, мальчик мой, нельзя через такое сопротивление идти даже в магазин, не то что в близость с другим человеком! Пойдём… Попьём чаю… Почему-то рядом с Лео Тим чувствовал себя намного старше своих лет. Он никогда не был слишком уж легкомысленным, но и груза ответственности не боялся, рассуждая о своём существовании спокойно и без лишней тяжести. Но теперь ему словно не тридцать светит, а все сорок пять, потому что Лео, находясь рядом, в чём-то был настолько юн и непросвещён, что Тим будто автоматически становился будто на десяток лет ближе к старости. — Я принесу вам… — едва они спустились с лестницы, Лео практически вырвался из поддерживающих объятий Тима. — Маленький мой, пожалуйста, — Тимоти удержал ускользающую ладошку, сжав кончики пальцев, — Лео… — уже серьёзнее произнёс Тим, видя, что в глазах его мальчика рождается паника, — марш на диван, плед разложи, ножки укутай и подожди меня. Я тебя никуда не отпущу, — сорвался в последний момент мужчина на горький шёпот. И, наверное, это и стало тем аргументом, который то ли успокоил, то ли настроил Лео на более конструктивный лад. Он кивнул и скрылся в гостиной. Тимоти заваривал чай, с трудом сдерживая дрожь в руках. За эти последние полчаса у него сложилось столько разномастных эмоций, что обработать их в своей голове едва ли получалось. И восторг от исполнения мечты — его мальчик, наконец, пришёл к нему; и трепет перед юным, но таким страстным, наполненным, таким жадно вкушающим своё первое желанное осознанное плотское удовольствие; и ужас перед возможной потерей даже не физической близости, а контакта, того, который между ними установился теперь безусловно и, казалось, прочно. Доверие, спокойствие, взаимный обмен и теплом, и лаской, и вниманием — всё это родилось между ними ещё под жаркими солнечными лучами, но здесь приобрело уникальность и естественность. И Тимоти впервые в жизни не знал, как можно всё исправить. — Вот, хороший мой, держи… — он протянул кружку с подноса и уселся рядом. Лео выглядел настороженным зверьком, напряжённо вглядываясь в лицо мужчины, и Тим чуть приоткрыл объятья, приглашая, понимая, что, наверное, смотреть в глаза сейчас его мальчику совсем страшно. Несколько минут прошло в тишине, оба наслаждались этой паузой, несмотря на то, что предвосхищала она сложный разговор, а потом Лео всё же заговорил. — Я поторопился, Тимоти, потому что сегодня я хотел поговорить с ребятами… Они… Они уже давно вместе, и я просил их совета, и они собирались рассказать мне, как это — быть с мужчиной. Что нужно делать, как себя вести, как правильно прикасаться… — Тим был уверен, что сейчас Лео снова пунцово-румяный, что его язычок то и дело облизывает сохнущие губы, а взгляд спрятан под густыми ресницами. — Но я забыл свою кредитку, и я вернулся, и увидел вас и подумал… Подумал, что вы научите, — шёпотом закончил Лео и осторожно приподнялся. — Но у меня не получается… И вы всё равно не хотите дальше… Ну… — он несмело посмотрел на Тима, надеясь, что он поймёт и без слов. — Вы тогда, в ванной, вы обещали, что научите, вы говорили, — уже хрипел сконфуженно, но страстно желая высказаться, — что мне делать, и я послушался, и это было так хорошо… Но теперь вы… Больше не говорите… И вы другой! Тимоти, я не знаю, как мне с таким с вами себя вести! Я хочу научиться, но вы не учите! Вы просто… — Эй… — Тим с трудом понимал, о чём беспокоится Лео, но интуитивно чувствовал, что здесь речь идёт о том, что между ними ещё не произошло. Или что произошло не так, как должно было в первый раз. И чувство вины, которое охватило Тима, почти лишило его дара речи. Однако убедить Лео, успокоить его было самым главным. Не имея сил говорить, Тим приподнял его за подбородок и легко поцеловал, давая понять, что он рядом, что он ближе, чем его мальчик думает. Лео потянулся за поцелуем, ответил жарко, отчаянно, и разочарованно посмотрел в глаза Тимоти, когда тот отстранился. — Родной мой, ласковый мой, я рядом, и ты можешь спросить меня о чём угодно, попросить меня о чём угодно… Чему ты хочешь научиться, радость моя? Как правильно заниматься любовью? — эта догадка нашла такое яркое отражение в глазах Лео, что у Тима в голове все паззлы сложились в картинку. — Ты хотел услышать лекцию о технике сексуальных практик от своих приятелей? Боже… — Тим потрясённо замолчал, а потом прижал к себе мальчишку так крепко, что его кружка чуть не развернулась. Он не мог подобрать слов, но тишина заставила его посмотреть на этот вопрос куда шире, чем на сомнения Лео в том, что он будет достаточно хорош в постели для своего мужчины. — Вы злитесь на меня? — тихо спросил Лео, ни на миллиметр не отстраняясь. — Нет, — выдохнул Тим, — нет… Но у меня есть вопрос. Кто я для тебя? Лео непонимающе хмыкнул, и Тимоти понадобилось применить некоторое усилие, чтобы отлепить от себя парня. — Учитель? Профессор по сексологии, которому нужно сдать зачёт или экзамен? Кто я в твоей жизни? Может, я сдаю тебе комнату с оплатой в натуре? — уже немного строже продолжил Тим, чувствуя какую-то странную безысходность. — Нет! Я люблю вас! Я же… — Лео был зол и встревожен, возмущён, и это было вполне естественной реакцией на такие предположения. — Тогда почему ты пытаешь вести себя так, будто ты что-то должен мне? Я же всё тебе сказал в самую первую ночь, когда ты пришёл ко мне в постель… Как в тебе может сочетаться такое полное приятие своего тела, естественность в своей обнажённости, яркость реакций от удовольствия и почти такое же отрицание близости в себе? — Тим подумал несколько секунд, и вдруг стал совсем серьёзным. Он встал, вытянул кружку из ладошки Лео и поставил на столик вместе со своей. А потом опустился на пол перед своим мальчиком, встав на колени, крепко сжал его руки в своих и уткнулся лбом в их сцепленные пальцы. — Прости меня, малыш… Прости… Господи, как же мне это исправить? Лео испуганно сжал пальцы в кулаки, теряясь в непонимании и неприятии такого Тимоти. Он тянул мужчину на себя, но тот не готов был выпустить его руки из своих, не готов был отпустить… — Солнце моё, родной мой… Я прошу тебя… — не зная точно, о чём именно он имеет право просить, Тим просто надеялся, что сможет взять себя в руки и хотя бы объясниться. Он чувствовал, что испугал Лео, что должен найти слова, и титаническим усилием распрямился, стараясь максимально собраться. — Я виноват перед тобой, малыш, то, что произошло между нами… Я не сдержался, я был настолько ошеломлён твоим появлением, что не поверил в реальность происходящего. Всё должно быть не так, хороший мой, всё… — Вы пугаете меня… Вы меня пугаете своими словами, и я не… — Лео дрожащим голосом пытался привести себя к рациональности и логике, найти какую-то опору в словах Тима, и сам не зная расставил всё по своим местам. — Вы мой любимый мужчина. Не профессор и не чужой человек. Я хочу быть с вами, я хочу, я нуждаюсь в этом, понимаете? Только вы больше не… Это было так прекрасно, а вы теперь говорите, что всё было не так! Не так?! — из глаз Лео покатились слёзы, и он попытался вытянуть свои руки из цепких пальцев. — Зачем вы так говорите! Тимоти вообще не мог смотреть на эти слёзы. У него словно крыша ехала от того, каким несчастным выглядел его мальчик. Зато теперь стало очевидно, что Лео не понимал до конца, что произошло с ним в душе в его первую ночь здесь. — Вы меня всё-таки больше не хотите! Не так, как в тот раз! — ломающимся голосом произнёс Лео и ещё две слезинки сорвались с его ресниц. Это стало последней каплей для Тима. Он поднялся с колен, вытянул Лео с дивана, заставляя подняться, и сжал в обьятьях. — Замолчи, замолчи, прекрати говорить эти глупости! Я с ума схожу, я как подросток украдкой трогаю себя, чтобы снова на тебя не сорваться, потому что так не должно быть. Мы вместе должны этого хотеть… Я не хочу заставлять тебя, не хочу повторять прошлую ошибку, ломая твою волю похотью, хороший мой! Всё будет, слышишь? Всё у нас с тобой будет! Не нужно никаких лекций, ты мне не студент, ты мой мальчик, хороший, загадочный, сладкий, потрясающий светлый лучик, радость моя, всё будет без уроков твоих приятелей. Хорошо? Лео, затихший в его руках, постепенно расслаблялся и всё крепче стоял на ногах, отвечая на эти спасительные объятья. — Хорошо, — прошептал Лео, выдыхая в такую надёжную шею. Они ещё немного постояли так. Это время необходимо было обоим, но Тимоти всё же больше, потому что слёзы, возникшие в его глазах, он своему мальчику показывать не хотел. — Давай так… Какое у тебя любимое блюдо? Или, может, тебе сейчас хочется чего-то особенного? — спросил Тим, когда они снова смогли смотреть друг на друга. Лео улыбнулся, улавливая во взгляде мужчины какую-то задумку, и пожал плечами. — Что вы имеете в виду? — Хочу… — Тим осмотрелся, думая как можно реализовать свою идею. — Хочу устроить для нас романтическое свидание. Давай закажем что-нибудь интересное, поделимся впечатлениями, посмотрим что-то трогательное или наоборот динамичное… Давай попробуем устроить этот вечер сначала? Лео скромно закусил губу. — А давайте повторим наш ужин в деревне? Креветки с вином и много сладкого винограда? И мороженое с финиками… Давайте? Тимоти просиял. В тот вечер он многое себе намечтал, и что-то из этого даже рассказал мальчишке в своём аудиоподарке. И умница-Лео вспомнил и правильно понял теперь то, что Тимоти не озвучил о том прекрасном вечере. Пока они ждали доставку, не сговариваясь оба переоделись в уютные домашние вещи, Лео зажёг свечи, которые Дори никогда не трогал, оставляя лишь безликими декорациями гостиной, а Тим убрал журнальный столик и выстелил пол огромной шкурой, которая пылилась без дела в дальней гостевой. — Вас что-то тревожит? — спросил Лео, глядя, как Тим нервно открывает вино — то самое что привёз с собой из отпуска, стоявшее в баре горьким напоминанием о несбыточном, а теперь превратившееся в настоящее подтверждение осуществившимся мечтам. — Волнуюсь как школьник перед первым свиданием… — удивлённо пожал плечами Тимоти и смутился своим словам. Но это была правда. — И я… Мне кажется, я именно так и представлял себе момент, когда найду свою любовь… Именно так… Оба неловко рассмеялись. И от ещё большей, какой-то чужеродной неловкости их спас звонок доставки.

***

Они сидят на полу, круглый поднос удерживает на себе их бокалы с вином и чашу с морепродуктами, а они держатся за руки, любуясь друг другом. Свечи мерцают так мягко, и отблески в глазах не дают им отвести взгляд. Они близко, и это очень тихая, тонкая близость. — Когда я впервые увидел тебя, Лео, подумал, что сошёл с ума. Я никогда не влюблялся с первого взгляда. И для меня это стало откровением. Но в тебя я не имел ни единого шанса не влюбиться… — говорить это легко, Тим не сентиментален, но это правда, и поэтому даже думать над словами не приходится — они идут от сердца. — А я… Мне… — Лео снова чуть краснеет, слушая такие комплименты, гладит Тима по костяшкам пальцев и поднимает на него смущённый взгляд, — а мне так жаль, что я не понял раньше… Если бы я только догадался, если бы не прятался от себя, как страус… Я видел вас, сразу видел, зачем же я так прятался? Мне потом снился сон, как мы с вами на песке, и вы меня любите под луной, и море нам шепчет, а ветер прогоняет дурные мысли. Я в том сне с вами был настоящим, а потом вернулся в мир, а вас нету, вот и как мне можно было быть далеко? Лео замолкает, делает глоток вина, а потом перебирается ещё ближе к Тиму, почти укладываясь на его колени. Хочется касаться. — Ты потрясающий, Лео… Я бы, наверное, не решился вот так — в другую страну, в другую жизнь с головой, в неизвестность… — Тим гладит его по волосам вспоминая, как ему хотелось позволить себе этот интимный жест там, у моря. — Но я знал, куда еду! — хмурится Лео, и Тимоти понимает, что его мальчик — создание воистину неземное. Он действительно не сомневался, он действительно знал, что его здесь ждёт, кто ждёт… — Я к вам ехал и вас знал… В этом «знал» столько всего, что Тим словами выразить даже не пытается. О нет, он просто вкладывает все смыслы своих невысказанных слов в поцелуй. Невесомый, но такой значимый. И эта значимость рождает между ними настоящую опору. Поцелуй смелеет, смелеет и Лео вместе с ним. Он прогибается в спине, карабкается на коленях ещё ближе к Тиму, сталкивается с ним всем телом, и они так чудесно подходят друг другу. Хрупкая гибкость и монументальная сила… Они сливаются в касании губ, и нежность, льющаяся по коже, постепенно распаляет огонь в крови, превращаясь в страсть. Тиму уже знакомы эти предощущения, он уже знает, как такой поцелуй превращается в прелюдию, и сейчас он с трепетом позволяет Лео прикоснуться к этому знанию. Боится спугнуть, не решается вновь давить своим опытом, но и назад сдавать боится, чтобы не обидеть, чтобы не капнуть в эти эмоции немного сомнения. Этот баланс непросто удерживать, но совсем скоро Лео сам распаляется, даёт волю рукам, съезжает губами по шее, лаская, пробуя, снова смелея на глазах. В его взгляде уже желание, когда он прерывается, чтобы вдохнуть, чтобы перепроверить будто — а правда ли это всё, или он снова спит? Его щёки горят румянцем, а дыхание прерывистое, глубокое, когда он шепчет, блестя глазами: — Я хочу вас… Это такое прекрасное внутри меня, такое сильное, такое всеобъятное, что оно меня ужасает… Это как пропасть… — Шагнешь в неё со мной? — так же сбито шепчет Тим, — Я подхвачу… Лео кивает сначала, глубоко, неуверенно, но решительно, а потом совсем едва слышно добавляет: — Я знаю… В отсветах свечей на стенах тени плавно сливаются в одну, разрываемые всполохами вынужденных рваных жестов, когда влюблённые снова падают в поцелуй, уже другой. В нём нежность прошибает насквозь острыми стрелами прямо под кожу, в нём пальцы дрожат от желания прикоснуться ещё ближе, ещё сильнее, теснее, вплавиться в такое нужное тело. Сильные руки невесомо проводят по рёбрам под мягким кашемиром, а потом тянут тонкую ткань вверх, обнажая не только торс, но и, кажется, самую душу. Длинные музыкальные пальцы вторят уверенным движениям, зеркалят их, лишая широкие плечи покрова, срочно отбрасывая бесполезную сейчас одежду, и тут же касаются-касаются-касаются, присваивают, изучают, удивляются, вызывая потоки мурашек по груди и шее, по животу с такой притягательной дорожкой волосков. Резкие вдохи и глубокие, тяжёлые выдохи, и страсть чувствуется в воздухе, на языке, энергия между ними сметает любое стеснение. Хочется больше, мех под коленями такой манящий, но куда сильнее манит взгляд, сила в нём, уверенность и покорность следовать любому пути, который выберут любимые руки и губы, следовать слепо, верно, доверяя и отдаваясь во власть. Власть первооткрывателя, который своего мужчину изучает, открываясь в ответ. — Люблю вас… — в тишине и едва слышном треске воска — это как исповедь. Но ещё и просьба, и восторг, и всё тот же ужас перед потоками мощи внутри себя. И Лео идёт в свой страх, падает с головой, точно зная, что он там не один. — Маленький мой, какой ты тонкий, какой чувственный… — Тим снова не верит своим глазам, снова будто во сне, но теперь точно знает, что это явь — глаза Лео пылают страстью и жаждой неизведанного. Уложить его на этот мех, выцеловать-вылизать-вылюбить каждый самый маленький кусочек этого тела, растворить в своих ласках, свести с ума так же, как сам сейчас лишается рассудка, хочется до дрожи в руках. Только его мальчику хочется того же, и Тим сам укладывается на шкуру, подчиняясь несмелому, но такому отчаянному напору. Его губы жаркие, они обжигают, как тот самый воск, раскалёнными каплями касаясь сосков, нежной кожи у пупка, и там, где дорожка скрывается за резинкой тонких штанов. Возбуждение кроет дурманом, но Тим руки держит при себе, лишь отвечая на касания, мучаясь в невозможности ускорить эту уже жестокую прелюдию. И всё же видеть этот восторг — награда. Лео ползает по нему, пробуя всё, что ему хочется, смакует каждый сантиметр, который ему удаётся только присвоить, и сам уже немного дурной в своём вожделении. Он не смеет чего-то более смелого, но сам сдерживает себя из последних сил. Та грань, за которой он всё же осмелится, — вот она, маячит за следующим вздохом, за следующим касанием, за следующим коротким стоном, но она призрачна и всё время ускользает, а мальчик всё не наберётся мужества самому пересечь её. Он уже хнычет от недостаточности этих ласк, но, глупыш, никак не решится. — Я хочу вас… — как мантру, повторяет он снова и снова, но руки его замирают перед внушительным, таким очевидным возбуждением Тимоти, хотя взгляд мужчины уже молит о продолжении. — Можно? Скажите мне, как можно? — Всё можно, сладкий мой, всё что хочешь, как ты хочешь, как ты можешь себе это позволить… Прикоснись ко мне, поцелуй меня, тебе можно всё, родной мой… — Я не… Не знаю… Я боюсь… — и в глазах его совсем не страх. Нерешительность и сумасшедшая внимательность, словно он пытается уловить самое мимолётное изменение в лице Тима, намёк, указание, повеление. Он не готов к такой своей инициативе, но ему так безумно, безудержно, безусловно хочется укротить, нет, нет, утолить свою страсть, что он замирает в этой фрустрации. Тим приподнимается на локтях, дарит ответное внимание — придирчивое, дотошное, почти тревожное. Он видит что-то, чего сам Лео ещё не знает, и встаёт на колени, а потом утягивает с мягкой пушистости и мальчишку. Гладит его плечи, спокойно, очень, только это спокойствие обманчивое. — Я рядом, малыш, я хочу тебя… Я сделаю всё, что ты хочешь, — он обнимает лицо Лео ладонями, стараясь уловить момент, когда эти глаза станут чуть более осознанными, когда поволока страсти в них чуть спадёт, — одно лишь твоё слово, хороший мой, и я это сделаю, только скажи… Я готов, теперь решение твоё — ты решишься! — Ну я же с вами… — жалобно, оправдываясь будто, отвечает Лео, и Тим снова чувствует собственное падение, потому что создал у своего неземного мальчика впечатление, что его приезд в этот дом автоматически обозначил согласие на всё. Потому что первый их опыт близости стал таким изломанным, искажённым, как и, как теперь кажется, душа Тима в той недавней разлуке. — Я же люблю вас… — продолжает Лео, робко улыбаясь теперь, будто пытаясь смягчить чужое выражение лица, — Я хочу вас, хочу быть с вами… Не только душа, но и тело, а теперь, кажется, что и голова тоже… Я готов… Слышать это из уст своего мальчика — даже не верится. И Тим глупо спрашивает, теперь уже чувствуя себя не старше на десяток лет, а наоборот вернувшимся в свою юность. — К чему? Лео смешно морщит носик, хмурит лобик, будто ему не хочется этого вслух говорить, но он всё же выдает, теперь уже решившись, это точно: — Разделить с вами своё удовольствие, своё и ваше… — голос нежный, но твёрдый, и Тимоти понимает, что и не дышал вовсе эту минуту. Он кивает, уверенно, чётко, принимая такой ответ, невольно снова сравнивая себя с профессором, потому что этот ответ он находит правильным. — Пойдём… — Тим осторожно берёт своего мальчика за руку, и они оба поднимаются с пола. По дороге Тимоти гасит свечи, Лео помогает, и гостиная постепенно погружается в темноту. И это прекрасный мрак. По лестнице вверх они за ручку след в след. У постели останавливаются, и Лео берётся за пояс, чтобы раздеться, но в глазах его собранность, решительность, и не это хочет видеть в них Тимоти. Он пресекает это, увлекает мальчишку ближе к себе, целует нежно, усаживаясь на кровать, подогнув одну ногу под себя. Лео в его руках, близко, стоит у кровати, любуясь своим мужчиной в мягком нижнем свете спальни. Красивый… Посейдон… Простыни на постели тёмно-синие, как морская пучина. Тим целует его прямо в центр солнечного сплетения, прижимается щекой к груди, гладит по спине. Снова распаляет-разжигает-взбаламучивает кровь. И снова дыхание ускоряется, когда губы порхают по коже, дразнятся, задевая соски, когда пальцы рисуют узоры на животе и боках. Лео теряется в этих ощущениях, глаза закрывает, голову запрокидывает, только дышит глубоко и пальцами вплетается в тёмные волосы. Случайный стон срывается с красных губ, и мальчику уже не терпится, уже снова хочется большего, и Тимоти в лёгкую затягивает его на себя, обхватив за талию сильными ладонями. Кожа к коже, тело к телу — это сейчас ошеломляюще близко, когда чувствуешь своё возбуждение и давишь своим весом на чужое. Это не просто приятно — это необходимо. Эта нужда вибрирует где-то внутри и выливается в поцелуй. Лео не сдерживается — не думает даже об этом, он просто берёт то, что так сильно жаждет. Он знает, что Тим сильнее, это в нём его покоряет, но сейчас почему-то мальчишке легко удаётся опрокинуть его на спину, устроиться, как удобнее, и снова целовать, только уже не так, уже путешествуя по телу пальчиками, губами, кожей своей с вполне объяснимой и конкретной целью — взять больше. И больше отдать… Наверное, эта мысль находит выражение в робком, незавершённом жесте, когда Лео пытается перекатиться на спину, утягивая Тима за собой, но Тим понимает. Покрывает его собой, прижимает к простыням, даёт почувствовать ту силу, которая его малыша так привлекает. Силу защиты, силу поддержки, силу заботы, не подавления-подчинения-устрашения. Тимоти готов часами смотреть на этот образ — как его Лео теряется в ощущениях, забывается в них, растворяется в умелых руках и губах. И это тот самый момент, когда решительности и собранности нет и быть не может, и сейчас можно раздеться, сейчас можно стать ещё ближе, чувствуя ещё больше. И Лео, кажется, даже не замечает, как это происходит — естественно, легко, и очень желанно. Стало ещё лучше, стал ещё сильнее чувствоваться любимый мужчина, и это замечательно. Всё это — всё происходящее — прекрасно. Ласки смелеют, руки наглеют, но это не нарочно, это просто вынужденная мера, когда ты не можешь больше отказать себе в прикосновениях. И когда Лео замечает, отмечает свои руки на чужих ягодицах, он смущается лишь на секунду — это чувство непередаваемое. И когда его тонкие пальчики снова касаются уже знакомого на ощупь возбуждения — это взрыв, особенно, когда Тимоти стонет в голос. Для него эта прелюдия самая долгая и самая долгожданная — и она стоила каждой секунды ожидания. Но Лео распаляется быстрее, и ему очень хочется усилить, ускорить, усугубить всё, что так долго хотел себе. Руки, губы, больше… Тим касается его чувственно, смело, умеючи, но нужно что-то ещё, что-то ещё большее и сильное, потому что та пропасть, куда они вместе летят сейчас — она бездонная. И Лео кусает губы, хмурится, стонет просительно, не зная, как словами сказать… Отвести родные руки кажется преступлением, и он находит наконец, как можно сказать без слов. Робко разводит ноги, сначала немного, едва меняя положение их тел, но потом понимает, что да, так лучше, так правильнее, и будет ещё лучше. И он уже смелее, увереннее открывается для своего мужчины, отмечая в его глазах почти благоговение, удивление, неверие словно, но счастье и что-то ещё — темнее, сильнее, но пока скрытое. Тим не оставляет его ни на миг, целует-целует-целует — губы, шею, тонкие ладони, грудь, легонько покусывает мочку уха, но пальцы его ласкают внизу. Ласкают так, что бёдра дрожат и сами разъезжаются шире, давая доступ, обещая, провоцируя. Лео боится, что слова всё испортят, но в его голове обрывками фраз звучит тот самый подарок, который Тимоти подарил ему, а ещё своё собственное «люблю» сотни раз. Эти звуки в голове почти навязчивые, и вдруг Лео совсем понимает, что бояться не нужно. — Говорите со мной, Тимоти… Я так люблю ваш голос, так люблю ваши слова… — О, сладкий мой… — мгновение даёт ему испугаться, что это снова отголосок той ночи, когда он своим грязным языком дразнил, распалял и сминал любое сопротивление мальчишки — языком и руками, но Лео вдруг стремительно краснеет, испуганным оленёнком смотрит на Тима блестящими глазами, а потом внезапно дерзко выдаёт: — Я слушал ваши записи и трогал себя! — сказал и снова замер, но спустя долгий выдох он продолжает уже совсем иначе. — Ваш голос чарует… Завораживает… Он волшебный, Тимоти, говорите со мной, пожалуйста… — Мальчик мой, — голос Тима срывается, а пальцы уже так смело кружат по колечку мышц, гладят, снова дразнят, — такой красивый… Такой нежный, такой скромный, но страстный, я вижу это в твоих глазах… Ты доверишься мне, сладкий? — Кажется, что Лео упрашивают не губы, не слова, а пальцы, вот-вот готовые проникнуть глубже, и ответный взгляд — это согласие на всё. — Я сейчас подготовлю твоё тело для себя… Чтобы тебе не было больно, чтобы тебе было только хорошо… — глаза Лео на миг распахиваются в удивлении, сомнении, но это секундная слабость сметается осознанием, что правильный человек рядом делает невероятно правильные, желанные вещи. Пальцы мальчишки вспархивают крыльями бабочки к любимому лицу, убирая вредную прядку с брови, оглаживая скулы и губы. И там, внизу, всё сжимается от предвкушения — наконец-то! И когда Лео чувствует аккуратное, нежное проникновение, он свободно улыбается. Всё будет, у них всё будет! Тимоти умелый, уверенный в своих действиях, и это так привлекает, это вызывает безапелляционное доверие, и Лео стремится к нему всеми своими мыслями, расслабляется, подаётся на пальцы, чувствуя натяжение, напряжение, какую-то невнятную тревогу от того, как это медленно, тягуче, как это плавно и мягко. В прошлый раз было не так, и Лео теряется на миг, потому что сейчас не чувствует того, что было в их первый раз. Но с очередным движением внутри него оживает монстр. Пробуждается, быстро, стремительно, он поднимает голову от забвения, и имя ему — Похоть, Лео теперь знаком с этим монстром. И это на самом деле страшно, потому что как управиться с ним, он не знает. Сжимает губы, жмурится, понимая, что тело его сейчас принадлежит не ему, и даже не любимым рукам Тимоти, а тому самому чудовищу, которое заставляет двигаться, извиваться в этих недостаточных касаниях, и это мучительно — не иметь власти над собой, и это восхитительно, что Тим знает, как с этим монстром обращаться, как насытить его, как утолить его жажду… — Я люблю слышать, как ты стонешь, милый, не сдерживай себя, когда тебе хочется кричать… — звучит словно в отдалении, и Лео распахивает глаза, осознавая, что действительно зажался, словно пружина перед спуском, не давая себе даже дышать легко. Но слова Тима волшебные, голос его — магия сама, потому что Лео повинуется. Разжимает зубы, расслабляет горло, и из глубины его нутра, прямо там, где звук только рождается, вырывается самая настоящая песнь сладострастия. Тим не вынуждает просить, он угадывает, словно провидец, он даёт больше с каждым жестом, и Лео не совсем себя знает сейчас. Он живёт, вдыхая чистую страсть и выдыхая разгорячённую похоть. И уже не стесняется, нет, требует. Не словами, но Тим понимает его. — Какой ты для меня, Лео… Мой… Я сейчас войду в тебя, слышишь, маленький мой, — Тимоти зовёт, вызывает его из какого-то другого измерения, замирает в движениях, чтобы добиться ответа. Видит, наконец, осознанный взгляд, когда уже расположился между бёдер мальчишки удобно, когда лишь одно действие отделяет их от единства. — Давай, сладкий, подхвати эти прелестные ножки под коленями, раскройся для меня ещё, умничка мой… — Лео действительно понимает, где он, с кем, и что происходит, лишь спустя долгую минуту. Он опять краснеет поверх румяного возбуждения, но его тело просит продолжения, а душа рвётся ближе к Тиму, рвётся стать с ним целым и неотрывным. — Я ваш, Тимоти, я ваш. Я прошу вас, не медлите, любите меня, я хочу, мне нужно, вы нужны внутри… — он споро поднимает колени к груди, перехватывая их цепкими пальцами, и не может сдержать слёзы. — Это так стыдно, господибожеправый, но вы мне так нужны внутри… Это взрыв сверхновой для Тима, эта мольба — она как жестокая пощёчина — как смеет он заставлять своего мальчика ждать… — Дайте мне себя, Тим, — повелевает Лео, и видит наконец, понимает наконец, что же во взгляде Тимоти было такого — тёмного, сильного, а теперь такого явного… Понимает, потому что видит в этих глазах отражение собственного чудовища — оно бесжалостно. Они оба окунаются теперь в пучину той самой пропасти, в которой летят, стремятся, преодолевают сопротивление, когда Тимоти входит в податливо раскрытое, покорно предоставленное тело. И это превращается в настоящую симфонию стонов, сердцебиения и дыхания, шлепков, грязных, пошлых, но таких нужных, что невинные розовые щёчки наливаются кровью от стыда, когда их хозяин кричит: «Ещё! Тим, ещё, ещё…» Это лишь в мыслях, его губы заняты чужими, и наполненность даёт какое-то другое, какое-то совсем изменённое состояние сознания, потому что Лео погружается в океан, вокруг него волны из реализованного притяжения к Тимоти, к его Посейдону, к его мужчине. Ему всё ещё стыдно где-то там, на задворках ума, но тело, руки, душа — они все для него. Для Тима. Лео отдается ему, уже отдался и теперь даже не мыслит постигать азы любовных утех. Он живёт сейчас этим телом на нём, внутри него, он сейчас дышит этими стонами, питается ими, ибо он сам себе тот самый монстр. Который с каждым толчком превращается в чистую непревзойдённую мощь. «Это наверное и есть любовь», — думается ему, и он улучает секунду, чтобы рассмеяться счастливо. — Люблю! Люблю вас! Лео совсем утонул в удовольствии, он не разделяет их тела, их мысли, кажется, тоже слились в один поток, и это совсем другая близость, это уже тот неуловимый момент отсчёта их взаимности на категориально другом уровне. Он сливается, растворяется, и вбирает в себя то, что происходит, свершается между ними. — Я всегда знал, что нет смысла смотреть такие фильмы, Тим, — говорит Лео, когда воздух уже перестал быть раскалённым, а голова начала продуцировать мысли. — То, что там показывают, это такая глупость. Такая ложь… Любовь можно только прожить. Спасибо, что это вы, Тимоти… Спасибо, что это вы… Несколько лет спустя Лео целый день не выпускал из рук планшет с пером, а Тим не мог оторваться от ноутбука. Утром каждого дня Тимоти благодарил себя за то, что выбрал место с отличной сетью, добивающей вплоть до береговой линии пляжа, и каждый вечер проклинал себя за это же. С другой стороны, у него остались последние штрихи, и можно будет совсем не доставать из сумки это орудие пыток, а у Лео… У его мальчика вдохновение на работу бывает нечасто, потому отрывать его от любимой игрушки никак. — Это моя увлечённость меня и радует, и пугает… — немного грустно, но светло проговорил Лео, с сожалением глядя на тихое солнце. — А меня она вдохновляет и восхищает, радость моя… — Тим внёс последний комментарий в свои правки и захлопнул ноут. — И ты прекрасен, когда творишь… Лео смущённо хлопнул ресницами. — Зачем вы всё видите в таком свете? Я ведь целый день без вас уже, ничего не вижу для себя! Вот возьму и брошу учёбу! Там всё равно ничего интересного… А мне совестно за вас, что я так ушёл в работу… — Врунишка… — Тим поднялся с шезлонга и со спины обнял мальчишку, всё ещё хрупкого, ранимого, но такого сильного внутри, такого смелого. — Ты обожаешь учиться, особенно, когда вам читает лекции твой обожаемый Бозье… или когда вам дают задачки на сообразительность… Хочешь бросай, ты всё равно уже давно всё это умеешь, и даже больше, вон, твой Бозье, опять же, на тебя только что не молится… Но ведь осталось всего ничего… А я так хотел бы побывать у тебя на выпускном… Я так горжусь тобой, Лео… — А если брошу — не будете? — тоскливо спросил Лео, утыкаясь носом в его шею, изворачиваясь по кошачьи, чтобы ещё и спиной к его груди прижиматься. — Уже горжусь, хороший мой… И всегда буду… Ну что ты себя так ругаешь? Лео сокрушённо вздохнул. — Мы здесь уже пару недель… Ещё немного — и домой… А мы так ничего толком и не посмотрели, не увидели, не почувствовали… — Зачем домой? — притворно удивился Тимоти, широко улыбаясь. — За зимой… — так же грустно ответил Лео, а потом вдруг напрягся всем телом и обернулся. — Или нет? — Нет, — просто сказал Тимоти. — Мы остаёмся здесь. Ты прекрасно справился на удалёнке, и я справляюсь. Мы будем здесь жить… Ты как? — Ты уверен? — серьёзно, совершенно по-взрослому спросил Лео, как всегда переходя на «ты», когда речь шла о чём-то важном, но не о них с Тимом, о мире. О людях. О работе, например. О чужом, не родном. Сменимом и заменимом. Не о них. — Мы любим это место, любовь моя. Мы здесь встретились, мы здесь начались. И нам здесь хорошо. Почему нет? Ты показал мне однажды, что если это с правильным человеком, то возможно всё. Можно всё, почему бы не это? Лео улыбнулся и глаза его засияли тем светом, что не сравнится ни с одной звездой. — Люблю вас… И снова — спасибо, что это вы…