Amenkventa

– Слава Богу! Бомбы ложились совсем неподалеку. От мощного, глухого уханья вздрагивало подземелье, раскачивались лампочки под потолком. Люди, сидящие на узлах и немногочисленных стульях, почти не переговаривались. Даже дети, не все из которых толком осознавали, что происходит, не стали на этот раз затевать игру в самолетики. А молодая женщина, лежащая на топчане в каморке, которую отделяло от основного подвального помещения только стеганое одеяло на двух гвоздях, то и дело шептала: – Слава Богу... Слава Богу, что малыш (или малышка?) запросился на свет тогда, когда она уже почти добралась до убежища. Слава Богу, что среди лондонцев, спасающихся от воздушного налета именно здесь, оказалась акушерка – Дороти Паркинс, высокая полноватая дама в платке на седых кудряшках, излучающая прямо-таки олимпийское спокойствие. И, слава Богу, пока все идет благополучно. – Дышите, дышите, милочка! Уж пожалуйста, постарайтесь – осталось совсем чуть-чуть! Вот так, молодец... – приговаривала Дороти, вытирая роженице вспотевший лоб. – Главное, не отвлекайтесь на эти дурацкие бомбы, здесь безопасно... – Я знаю... – с трудом выговорила ее подопечная... и ответом ей были самые прекрасные звуки на Земле – крик новорожденного. – Поздравляю! – торжествующе воскликнула Дороти, хлопоча над ним. – Замечательный парень у вас получился, миссис... кстати, как ваше имя? Я ведь должна записать... – Кэтрин... Кэтрин Фергюсон. – молодая мама в изнеможении откинулась на подушку, но тут тряхнуло особенно сильно, и во всем подвале погасло электричество. Впрочем, тьма была совсем недолгой – послышалось чирканье спичек, и тот тут, то там стали загораться свечи. Акушерка тоже зажгла свечу, поставив ее вместо подсвечника в кофейную чашечку. Бомбежка все еще продолжалась, но весть о том, что здесь только что благополучно появился на свет еще один британец, почти мгновенно облетела убежище – и лица просветлели. А затем почти у самого входа в импровизированную родильную палату раздался чуть дребезжащий голос старого Натана Пикмана, инженера с военного завода: – Простите, леди... и, если вам тяжело разговаривать, не отвечайте, – а тот самый Фергюсон, который вчера опять сбил три немецких самолета, вам, случайно, не родственник? – Это мой муж, но откуда вы знаете? Ведь в сводках не говорят фамилий, только количество сбитых за день. – донёсся из-за одеяла усталый голос Кэтрин. – Я все знаю, потому что мой младший сын работает механиком у них на аэродроме. И вот что я вам скажу, миссис Фергюсон... – старик поправил очки, распушил длинные седые бакенбарды и торжественно продолжал – Ваш муж – храбрец, каких немного... но, к счастью, не так уж и мало! И сын вырастет таким же, помяните мое слово. Вот, например, сейчас – я, конечно, не вижу, но знаю наверняка – хотя кругом и трясется земля, малыш не дрожит, не боится, ведь правда? – Угадали, мистер Пикман! – подтвердила Дороти. – Герой, да и только! Действительно, Фергюсон-младший не обращал на удары бомб ни малейшего внимания – лишь таращил в бетонный потолок ничего пока не выражающие темные глазенки. – Кстати, – продолжала акушерка, – а могу я полюбопытствовать, как его зовут? Или еще не решили? – Решили, – улыбнулась Кэтрин, – Питер Патрик, в честь деда и того города, откуда родом мы с мужем. – Ирландия... – задумчиво произнес Пикман. – Я смотрю, вы, ирландцы, такие же молодцы, как и англичане. Да что там – трижды благословен любой народ, бьющий этих гадов, чтоб им всем... Тут старик перешел на идиш. Проклятия, посылаемые им сквозь толщу кирпича, бетона и земли всему нацизму вообще и кружащим над Лондоном бомбардировщикам в частности, звучали столь грозно, что ни у кого из присутствующих не осталось сомнений: Гитлер и его прихвостни кончат плохо. Да не просто плохо – ужасающе... Выпалив все это единой тирадой, Пикман отдышался, вновь распушил бакенбарды и продолжил, обращаясь уже ко всем: – Гитлер, конечно, хочет завоевать весь мир. Но сами подумайте, что у него может из этого получиться? Уже столько времени разевает он пасть на Британию – а она живет, несмотря ни на что, и народ не только держит оборону, но еще и детишек рожает, так-то! Запомните, люди, что я вам скажу: войне уже недолго осталось. Фашизм – это, в общем-то, что? Шелуха! Тяжелая, прилипчивая – но все равно шелуха, и в скором времени ее стряхнут и отправят гнить в помойку, где ей самое место. Да, нам сейчас туго приходится, и будут еще трудные времена, но наши-то дерутся за жизнь, за детей, за свою землю. А они за что? За чьи-то бредовые идеи. Поэтому Гитлер со своей кровожадной сворой обречен! Можете мне верить, я никогда еще не ошибался... кроме одного раза: уж как я был уверен, что у нас с женой пятый ребенок будет девочкой, а опять родился мальчик. Но это совсем другой вопрос... О, вы слышите? – он указал на потолок. – Стихает... И вправду, ухало уже гораздо дальше и реже. Вскоре наверху наступила долгожданная тишина и люди потянулись к выходу. – Сейчас я найду машину, – сказала Дороти совершенно счастливой Кэтрин, – и вас отвезут в более подходящее место. Придется мне уйти ненадолго, но уж вдвоем-то не заскучаете, а? Я скоро вернусь... – и акушерка вышла. Было 15 октября 1943 года. До капитуляции гитлеровской Германии оставалось чуть больше полутора лет. Пригревшийся в теплой фланелевой пеленке Питер Патрик Фергюсон давно уже тихонечко сопел носиком, а Кэтрин, которая все никак не могла на него налюбоваться, по-прежнему шепотом повторяла: – Слава Богу!