Неустойчивые игры. Две ступени.

      Выпускная ночь только вступила в свои права, и до рассвета было далеко. Мимо в пьяных вихрях проносились парочки и группки учеников, не обращая на него никакого внимания. Всем было слишком весело. Семён поднялся на дрожащих ногах и поплёлся за остальными. Все спешили в актовый зал. Начало вечеринки открывал бальный танец, вальсировать вышли все, у кого была пара.       Кто-то тянул Семёна за рукав, но он не пошевелился с места, заворожено наблюдая за тем, как Артур повёл Илону в самый центр зала. Как его рука, большая и уверенная, легка на её тоненькую хрупкую талию. Они закружились в танце. И всё это было слишком прекрасно. Он смотрел на этих двоих человек, в которых они что-то уничтожили на пару с Окустом. В его груди копились молчаливые рыдания. Но глаза так и остались сухими.       После бального танца помпезное освещение сменилось светомузыкой, и начались обыкновенные пьяные танцульки под попсовые хиты, в полумраке зала загуляли бутылки и стаканы с выпивкой. И Семён, отдавшись на произвол этого пьяного течения, на какое-то время снова позволил себе забыться.       Его кружили в танцах, обнимали, прижимали к себе женские тела, пахнущие духами, сигаретами и алкоголем. И всё это ему даже нравилось. Пару раз его зажимали особенно настойчиво и вламывались в его рот с поцелуями, но и против этого он не возражал, шаря руками по мягкому гибкому телу. Только отметил про себя, что против всех ожиданий, на выпускной ему досталась вполне-таки симпатичная пассия из параллельного класса. Либо же он слишком напился.       Она так ретиво его зажимала, что у него из головы выбило все мысли, пока чья-то рука не вырвала его из этих страстных объятий и не поволокла прочь сквозь извивающуюся толпу. Они бодреньким шагом неслись в другое крыло, где царил полумрак и приглушенный гул. Он заплетался в ногах, стараясь не упасть, но даже не пытался вырваться, всё ещё не до конца понимая, что именно происходит.       – Кружанский, прекращай, – Антон вжал его в стену, как только они миновали поворот и остались здесь совершенно наедине, отрезанные от общей гудящей массы.       – Теперь и ты мне будешь указывать? – с досадой выдавил Семён, смотря в этот сверкающий раздражением глаз.       – Не в это дело.       – А в чём?       – В твоём выборе.       – И в чём проблема с моим выбором?       – В том, что она блядь.       – А сам я чем лучше?       И снова по этому красивому самоуверенному лицу прокатилась боль, а ему совсем не хотелось видеть Антона таким. Он закрыл глаза. И к его губам тут же прижались чужие губы. Он, не размыкая век, позволил увлечь себя в этот томительный долгий поцелуй, неумолимо перерастающий в жар. Антон вжимался в него всем своим телом, скользя ладонями по его талии, а он зарывался пальцами в белокурые волосы и рвано дышал, боясь представить, что будет, если сейчас такими их увидит Келлер. Где-то там в темноте шумного вибрирующего зала, расцвеченного огнями светомузыки, в белом платье призраком мерцала Илона. А они, два её осквернителя, сосались тут в полумраке коридора, не в состоянии отлипнуть друг от друг. Всё это было так неправильно, что выкручивало наизнанку.       – Хватит, Окс. Хватит… не надо больше ничего… – прошептал умоляюще Семён, найдя в себе силы отстраниться.       Антон смотрел на него так болезненно, что стало трудно дышать. А потом, не проронив ни слова, резко развернулся и, оставляя его одного в полном разгроме, стремительно помчался прочь. Семён сжал пальцами переносицу и зажмурился, хотя слёз все равно не было. Он бы и рад был разрыдаться прямо сейчас, но с той ночи его слезники будто закупорило, он захлебывался внутри себя, не в состоянии выдавить ни слезинки.       Постояв так какое-то время и выровняв дыхание, он побрёл обратно в актовый зал, теряясь в волнах чужой пьяной эйфории. И его тут же сцапали знакомые женские ручки. Она тянулась к нему за поцелуем, а он мягко отворачивался, не желая перебивать ощущения после губ Антона, застывшие на его губах в последний раз.       Семён с трудом оторвал от себя намертво прилипшую одноклассницу Окуста, утратив к ней последний интерес, и решил, что на этом их сумбурный романчик можно и закончить. Всё это весёлое гудение и толкотня тоже начали раздражать. Он поплыл к выходу из зала, прихватив с пола чью-то слегка початую бутылку водки, которую уже даже не пытались прятать. Отхлебнул приличную порцию разом, совсем забыв какова на вкус эта дрянь в чистом виде и, лишившись дыханья, промакнул рукавом глаза, увлажнившиеся от её крепости.       Он постоял, пошатываясь, и поплёлся бродить пьяным призраком по школе. В одиночестве на него снова накатило. Он даже не знал, что ищет и чего хочет. Снова свербело внутри, грызло, изводило мысли, выворачивало душу. Он подумал о том, что давно не видел ни Келлера, ни Илону. Её белое платье, похожее на свадебное, не выходило у него из головы, как и глаза Артура, синие и бесстрастные. Слишком безэмоциональные. Будто застывшие во льду. Таким он его раньше не видел.       Семён прошёлся по пустым коридорам, гудящим отдалёнными голосами и музыкой. Кое-где в кабинетах слышалась возня. И у него не было никакого желания узнавать, что происходит за закрытыми дверьми. Пробрался на улицу с чёрного хода. Вдохнуть свежего воздуха, а заодно разведать обстановку. На крылечке тоже никого не оказалось. Только горстка ещё дымящихся окурков. Он обогнул здание и всмотрелся в темноту парковки.       Машина Келлера на месте, значит, он всё ещё здесь.       Он сел на бордюр, тяжело уставившись в темноту, изредка прихлебывал из бутылки и кривился после каждого обжигающего гортань глотка. Эта ночь и горчила, и была упоительно сладкой одновременно.       Спустя какое-то время со стороны чёрного хода раздался протяжный скрип двери, а через пару минут послышались быстрые шаги, из-за угла вышел Антон. Скользнул по Кружанскому единственным глазом и молча прошёл мимо.       – Ооокс… – пьяно окликнул его Семён.       Антон замер не оборачиваясь. Запустил руки в карманы, расправил плечи и прогнулся в спине, ожидая дальнейших слов.       – …угости сигаретой.       Его плечи тут же снова ссутулились и задрожали, он вынул руку из кармана, обернулся и злобно швырнул Семёну в ноги всю пачку. А потом всё так же молча, не оборачиваясь, пошёл к своей машине.       Семён смотрел ему в спину до тех пор, пока тот не скрылся в темноте салона, хлопнув дверью сильнее чем следовало. Семён, не вставая, потянулся кончиками пальцев к пачке и подгрёб к себе, внутри оставалось две сигареты и зажигалка. Он достал одну, задумчиво размял пальцами, так же как это делал Диман, щёлкнул кресалом и прикурил. Сделал первый в своей жизни затяг. Тугой и удушающий. Дым тяжёлым валом проник в гортань, осел в легких, забился в ноздри, попал в глаза. Он согнулся и зашёлся в надсадном кашле. Из глаз заструились слёзы. Сквозь влажную пелену он не мог видеть, как отъезжает серенькая Ауди. А следом за ней с выключенными фарами тихо трогается чёрный Ланд Крузер.       Откашлявшись, он принялся мучать себя, затяжку за затяжкой вгоняя в лёгкие отвратительный дым, до тех пор, пока не закружилась голова и не начало мутить. Тогда он подхватил бутылку и, не выпуская из пальцев остатки тлеющей сигареты, заплетающейся походкой побрёл прочь от школы.