IlluSion

Судьбу не выбирают — её выстраивают из потерь, любви и боли. Возводят на руинах и пепле. Выковывают в пламени преданности и выбора.

Стекло тёплое на ощупь. Юнги стоял у окна перинатального отделения, опираясь на трость, и смотрел на младенцев в кювезах. Шестеро маленьких, завёрнутых в одинаковые полосатые пелёнки, крошек. Они спали с той безоговорочной безмятежностью, которая бывает только у новорождённых и у очень маленьких детей. Тео практически висел на перилах рядом, вцепившись обеими руками и вытянув шею так, что, казалось, вот-вот перевесится. — Папа, — спросил, не отрываясь от стекла, — а они умеют разговаривать? — Пока нет, Змейка. — А когда научатся? — маленький альфочка с любопытством разглядывал новорождённых. — Через год примерно. Сначала будут лепетать что-то на своём, детском. Потом немного понятнее, а года через два не остановишь, — улыбнулся Юнги, вспомнив, как в его малышах к двум с половиной годам проснулись неукротимые почемучки. Тео помолчал, обдумывая. — Я тоже лепетал? — Ты говорил «мяка» вместо «мягко» до двух лет, — улыбнулся омега, увидев, как Тео нахохлился. — И дулся, когда отец смеялся. Мальчик, наконец оторвался от перил и посмотрел на Юнги точь-в-точь как Чонгук, с тем самым прищуром, который омега замечал всё чаще. — А сейчас отец смеётся? — Неа, — Юнги щёлкнул по любопытному носику, — сейчас он говорит, что это было очень мило. — Значит, врёт? — сын подозрительно прищурился, а Юнги едва удержался от смеха. — Может, совсем чуть-чуть. Хосок появился из-за поворота коридора с двумя стаканами кофе, какао и малиновым милкшейком. Две расстёгнутые верхние пуговицы на форменной рубашке — единственная уступка, которую он позволял себе на службе. За четыре года альфа как-то незаметно стал другим. Не старше. Весомее, что ли. Как человек, который наконец нашёл место, которое ему подходит. — Тэ ещё у врача, — сказал он, протягивая один стакан Юнги. — Придёт и скажет, что я его бросил, хотя сам же отправил меня за кофе. — Это называется каприз, Хосок, — сочувственно улыбнулся Юнги. — Добро пожаловать на аттракцион под названием «беременность». Тэхён ещё не довёл тебя? — Уже, — Хосок закатил глаза, улыбаясь, — но я считаю это подготовкой на тот случай, если наш омежка будет на папу похож. — Тэхёну будет сложно, — сказал Юнги негромко, кивнув в сторону, откуда должен был появиться Тэхён. — И тебе. Служба — ещё и ребёнок. — Справлюсь, — Хосок сказал это без бравады, просто. Он встал рядом и посмотрел на Тео, который снова завис на перилах. — Мелкий всё больше напоминает Гука. — Чонгук не замечает, а я ему не говорю. Зазнается, — прыснул Юнги, а Хосок тихо засмеялся. Тео покосился на них с подозрением, но промолчал — был занят пересчётом младенцев. — Семь, — объявил он торжественно. — Шесть, — осторожно поправил Юнги. — Нет, папа, семь, — малыш, похоже, понял, что ошибся, но признавать не спешил. — Вон тот маленький — это два. Он очень толстый. Хосок от смеха поперхнулся кофе, испачкав рубашку, а Юнги смотрел на сына и думал о том, каким Чонгук был в восемь лет. Такой же сосредоточенный, когда что-то разглядывал или делал. И знакомая пауза перед вопросом, будто сначала нужно убедиться, что вопрос правильный. Та же манера замирать, когда мир становился интересным. Омега мало запомнил о Чонгуке за короткую встречу в школьном дворе, но эти маленькие детали намертво врезались в память. Хосок внимательно рассматривал задумчивого Юнги и поймал кое-что очень знакомое. Шагнул вперёд и ткнул пальцем в складочку между бровями Юнги. — Она всегда появляется, когда ты что-то обдумываешь и ещё не решил, говорить или нет. Юнги тихо засмеялся и не стал отрицать. — Хосок, я скоро уеду, наверное, — сказал он. — Не навсегда, но надолго. Есть хирург в Эмиратах, хороший. Присмотришь за островом и советом, пока меня не будет? — Раньше ты не хотел, — Хосок посмотрел на него с лёгким недоумением. — Говорил, что риск слишком большой. — Раньше — да. — Что изменилось? Юнги перевёл взгляд на малышей за стеклом и на Тео, который что-то шептал в сторону младенцев, словно объяснял им что-то важное. — Я задолжал Чонгуку восемь месяцев, — сказал Юнги тихо. — И ещё девять сверху. Хочу вернуть когда-нибудь должок. Хосок понял не сразу, а когда дошло, альфа тихо присвистнул и положил руку на плечо Юнги, слегка сжав. Этого было достаточно. — Чонгук знает? — спросил Хосок наконец. — Нет, — в глазах Юнги заиграли знакомые искорки. — Пока. — Он обрадуется, — ухмыльнулся Хосок, — но будет паниковать. — Знаю, — Юнги чуть прикрыл глаза, вспомнив, как трясся Чонгук над ним во время реабилитации. — Он со Змейками точно поедет со мной, поэтому прошу тебя присмотреть за всем. Хосок ободряюще похлопал омегу по плечу и обнял, обещая, что со всем справится. Для него эта нагрузка теряла любой вес перед тем фактом, что его родной человек сможет снова нормально ходить и не чувствовать боли. Тэхён появился из-за угла на кресле — точнее, выкатился с таким видом, будто это было его личным транспортным средством, и он им вполне доволен. Живот уже был таким большим, что просто ходить без непривычной усталости было сложно. Но омега всё равно носился между клубом, домом и больницей с оживлённым и слегка возмущённым лицом одновременно. — Ты, — он указал на Хосока, — бросил меня. — Я принёс кофе, — альфа немного растерялся под таким напором, но довольная улыбка никуда не исчезла. — Мне нельзя кофе, — расстроенно пробормотал Тэхён, косясь на любимый напиток. — Я знаю. Кофе для Юнги, а тебе — малиновый милкшейк, — он подмигнул омеге, протягивая напиток. Тэхён посмотрел на Юнги, на кофе и, приняв неизбежное, взял напиток. — Ненавижу тебя, — сказал он и заметил Тео, который потягивал какао. — Привет, малыш. — Привет, — серьёзно ответил альфочка и полез обниматься. — Ты очень толстый стал. Хосок прыснул, опять проливая на себя кофе, и быстро развернулся, пытаясь спрятать приступ смеха. — Тео, — цыкнул Юнги, закатив глаза. Типичная прямота отца. — Но это правда. — Это правда, — подтвердил Тэхён неожиданно весело. — Там внутри малыш, поэтому я такой. Скоро он выйдет, и я стану нормальным. Тео застыл, переваривая эту информацию. — А он сейчас слышит нас? — Наверное. — Тогда привет, — сказал Тео в сторону живота Тэхёна с той же серьёзностью, с какой шептал что-то младенцам за стеклом. — Меня зовут Тео. Когда вырастешь немного, я буду гонять с тобой Уро по пляжу. — Хочу такого же, — сказал тихо Тэхён и посмотрел на Хосока. Альфа улыбнулся и взял его за руку, помогая подняться. Они простояли ещё немного. Разговор стал медленнее, тише. Тео в конце концов отошёл от стекла и прислонился к боку Юнги, разглядывая что-то с тем же сосредоточенным видом. — Сегодня четыре года, — сказал Тэхён негромко, как то, что просто нужно было произнести вслух. Никто не ответил сразу. — Намджун хочет сделать это сегодня, — сказал Юнги. — Один. Развеять над морем у маяка. — Один? — разочарованно уточнил Хосок. — Значит, нас там быть не должно? — Это значит, что он так думает, — ухмыльнулся Юнги. Они переглянулись. Понимание было одно на троих и не нуждалось в словах. — Во сколько? — спросил Тэхён. — К закату. — Тогда нам нужно заехать домой, — Тэхён деловито взял под руку мужа. — Мне нужно переодеться. И я хочу есть. Хосок, ты едешь за мной или опять потащишься на работу? — Еду, еду, — Хосок посмотрел на свою заляпанную кофе форму и двинулся следом, но обернулся на Юнги. — Приедете? — Естественно. Юнги ещё немного постоял у стекла. За ним младенцы спали всё так же безмятежно — шестеро, или семеро, если считать, как Тео. Малыш дёрнул его за рукав. — Папа, пора идти. Юнги опустил взгляд на сына и подумал мельком о Чонгуке, о девяти месяцах, которых тот не видел, и об операции, которую ещё предстоит пережить. — Пора, — согласился он и, переложив трость в другую руку, пошёл чуть медленнее, чем хотелось, и чуть тяжелее. Они шли с Тео по коридору вслед за голосом Тэхёна, который уже за что-то отчитывал Хосока впереди. Тео шёл рядом, держа руку папы в своей маленькой ладошке. Солнце клонилось к горизонту. До заката ещё несколько часов.

***

Дорога на кладбище пролегла через густые деревья. Чонгук нёс хризантемы — жёлтые, пушистые и с тем самым резким, живым запахом, который он помнил с детства, но долго не мог понять, приятный он или нет. Теперь знал, что да. Просто понимание потребовало времени. ЧонМин носилась рядом, то забегая вперёд, то притормаживая, чтобы потрогать что-то интересное — цветок, камень на тропинке. Уро семенил следом, высунув язык и всем своим видом демонстрируя, что он серьёзный пёс при важном деле. — Папа, — ЧонМин подлетела к Чонгуку и взяла его за руку. — А почему дедушки умерли? Чонгук не торопился с ответом. Деревья медленно покачивались, а где-то далеко кричала птица. — Давным-давно, — сказал он наконец, — когда я был маленьким, на острове жили очень плохие люди. Они забрали дедушку Минхёка, потому что он был хорошим, а плохие люди не любят хороших. ЧонМин нахмурилась — серьёзно, по-взрослому. — А ты что сделал? — Сначала спрятался, — сказал Чонгук просто. — Я был маленьким и очень боялся. Но я запомнил их. — А потом? — Вырос и вернулся на остров, чтобы наказать плохих людей, — альфа замолчал. — Но я был так зол, что сам наделал плохих вещей и едва не стал таким же. ЧонМин подняла на него взгляд. Любимые глаза смотрели без осуждения, просто ждали продолжения. — Но ты же не стал, — сказала малышка утвердительно, с той детской уверенностью, которой следовало поучиться взрослым. — Нет, Змейка, не стал, — согласился Чонгук, улыбнувшись. — Мне помог папа Юнги. И ещё дядя Чимин, и дедушка Сонун. Мы все вместе сделали так, чтобы на острове больше не было плохих людей, — голос его стал чуть тише. — Но иногда случается так, что плохие люди успевают забрать того, кто тебе дорог, прежде чем ты успеваешь защитить. — Дядю Чимина? — И дедушку Сонуна. ЧонМин шла молча какое-то время. Уро обогнал их обоих и остановился посреди тропинки, вынюхивая в воздухе что-то. — Ты же победил их всех? — спросила она наконец. — Да. — Тогда всё правильно, — сказала ЧонМин спокойно с присущей ей детской наивностью. Чонгук сжал её ладошку чуть крепче, но ничего не ответил. Всё было намного сложнее, но ей это знать пока слишком рано. Кладбище выглядело тихим и ухоженным. Две могилы родителей стояли рядом. Год назад Чонгук перевёз отца сюда сам, без лишних слов и церемоний. Просто потому что они должны были лежать вместе. Он положил цветы поровну на каждую могилу. ЧонМин остановилась рядом, сложив руки в неуклюжем детском приветствии. — Па, можно я побегаю? — спросила она шёпотом. — Можно, ЧонМина, — улыбнулся альфа и потрепал девочку по макушке. — Далеко не уходи. Она сорвалась с места, увлекая Уро за собой, а Чонгук остался стоять. Он присел на корточки перед могилами, потому что захотелось быть поближе, и смотрел на жёлтые цветы. — Тео вчера разобрал собственную машинку, — сказал он негромко, — до последнего винтика. Юнги говорит, эта дотошность у него от меня. Но я помню, что ты, отец, любил разбирать разные приборы. Ветер качнул хризантемы. — ЧонМин сегодня утром накормила Уро своей кашей, несмотря на запрет Юнги, и думала, что никто не заметит. Я узнаю в ней свою Горгону всё больше и, подозреваю, лет через десять начну медленно седеть от её выходок, — Чонгук чуть улыбнулся. — Глаза у неё твои, пап. Я иногда смотрю на неё и не знаю, что чувствую. Но это что-то большое и не умещается в груди. Он замолчал. — Юнги поправляется. Медленно, но поправляется. Трость всё ещё нужна, но он не жалуется. Вы знаете, каким он бывает упёртым — молчит и делает, — голос стал немного тише, пряча в себе нежность. — Я боюсь за него до сих пор и, наверное, всегда буду. Где-то за деревьями радостно взвизгнула ЧонМин, Уро вторил ей коротко, звонко. — Я отдал имя Аспида, — продолжил Чонгук. — Не знаю, правильно ли, но иначе не мог, — альфа опустил глаза, — вы бы поняли, думаю. Малышка подошла очень тихо, и Чонгук поднял голову. На плече ЧонМин сидела бабочка. Жёлтая, почти цвета хризантем. Девочка стояла не дыша, удивлённо вытаращив свои яркие серые глаза, и, боясь спугнуть. Чонгук глупо улыбался такой реакции ЧонМин. Бабочка посидела ещё несколько секунд, а потом упорхнула в сторону кустов. — Папа, — выдохнула она восторженно и подлетела к Чонгуку. — Ты видел? — Видел, — Чонгук погладил непослушную макушку. — Это кто-то поздоровался, да? — ЧонМин подняла любопытные глаза на альфу. — Папа рассказывал, что те, кто нам дорог, иногда прилетают одинокими бабочками, чтобы сказать «привет». Он встал, отряхнул колени и взял дочь за руку. — Наверное кто очень хотел познакомиться с тобой, Змейка — сказал Гук, улыбаясь дочке. — Пойдём, ЧонМина, нам уже пора. ЧонМин то и дело оглядывалась на то место, куда улетела бабочка. Чонгук подхватил малышку на руки и медленно пошел к машине вслед за Уро, семенящему впереди. Жёлтые хризантемы остались лежать на двух могилах, которые наконец были рядом. Солнце медленно клонилось к морю.

***

Намджун сидел почти у самой кромки прибоя, где песок был влажным и тёмным. Урна стояла рядом, и он держал на ней руку так, как кладут на плечо человеку, которому не нужны слова. Море казалось спокойным, закат ещё не начался, но свет уже менялся — становился гуще, теплее. Машину он услышал раньше, чем увидел. Тяжёлые, уверенные шаги по песку могли принадлежать лишь одному человеку, и Намджун даже не стал оборачиваться, точно зная, кто нарушил его уединение. Чонгук шёл к нему с ЧонМин на руках. Девочка уже тянулась вниз, явно намереваясь немедленно исследовать побережье, а Уро трусил рядом с важным видом существа, которое всё держит под контролем. Намджун посмотрел на них секунду и усмехнулся — не удивлённо, а скорее так, как улыбаются, когда случается именно то, что ожидаешь в глубине души. — Наму сдал меня, да? — С потрохами, — подтвердил Чонгук, опуская ЧонМин на песок. Та немедленно умчалась, увлекая Уро за собой. — Позвонил мне вчера вечером. Очень серьёзно сообщил, что папа Намджун хочет поехать один, и что это неправильно. — Одиннадцать лет, а уже предатель, — фыркнул Намджун, пряча улыбку. — Одиннадцать лет, и уже понимает больше, чем ты думаешь, — Чонгук звучал немного укоризненно. Намджун ничего не ответил на это, а Чонгук присел рядом. Молчание между ними казалось неловким. — Ты хотел сам, — сказал Чонгук наконец. — Я понимаю, но Чимин не чужой мне, Намджун. Он был моим братом раньше, чем стал твоим мужем. — Прости, — Намджун медленно кивнул, как будто это движение стоило усилий. — Я не должен был думать, что справлюсь один. Просто... привык справляться. — Я знаю. — Остальные тоже приедут, да? — спросил Джун. В голосе не было раздражения, скорее что-то тёплое, почти смешливое. — Юнги уже, небось, всех собрал. — Юнги уже в пути, — подтвердил Чонгук. — Конечно. — Намджун покачал головой. — Он всегда так. Ничего, ничего, а потом смотришь — и все уже сделано. Чонгук посмотрел на него. Намджун выглядел как всегда — спокойно, ровно, с той самой улыбкой, которая появлялась легко и уходила не сразу. Со стороны — человек, который справился, принял и идёт дальше. Чонгук знал — это правда, но и понимал, что далеко не вся. — Как ты? — спросил он прямо и без сантиментов. Намджун ответил не сразу. — Наму вчера спросил, можно ли ему взять цветы для папы, — сказал он наконец. — Сам, без подсказки, — голос не дрогнул, но что-то в нём едва заметно изменилось. — Я смотрел на него и думал, что Чимин был бы очень горд таким сыном. — Это точно, — согласился Чонгук тихо. — Я в порядке, Чонгук. Правда. У меня Наму, работа, которая нравится, и домашние заботы, не позволяющие расклеиться. Утром я встаю и знаю, зачем, — он замолчал на мгновение, — просто иногда вечером, когда Наму засыпает и дом замирает в ночной тишине, становится немного труднее. Но это нормально, наверное. Чонгук не стал говорить, что это пройдёт. Просто был рядом, и этого было достаточно — они оба это знали. ЧонМин прибежала, бросила к ногам Чонгука ракушки и умчалась обратно. Уро носился за ней след в след, постоянно норовя сбить с ног. — Она подросла, — Намджун проводил малышку взглядом. — За последний месяц вытянулась на два сантиметра. Юнги в панике. — Почему? Это же обычное дело. — Он сам крошка, — Гук улыбнулся уголками губ, — поэтому и паникует. Ворчит, что лет через десять будет окружён исполинами. Намджун засмеялся коротко, но по-настоящему. — Как он? Чонгук смотрел на море и ответил не сразу. Вспоминать первый год после ранения альфа не любил. — Лучше, — сказал он. — Намного лучше, чем три года назад. Ты помнишь, каким он был после больницы? Намджун кивнул. Тот период казался тихим кошмаром. Юнги лежал, смотрел в потолок и отказывался бороться с такой спокойной уверенностью, что это казалось страшнее любой истерики. — Он говорил, что незачем, — сказал Чонгук ровно, но за этим спокойным тоном скрывалось то, что давалось с большим усилием. — С такой спиной он обуза, и дети заслуживают лучшего, — руки Чонгука невольно вздрогнули, и альфа нервно потер костяшки. — И я привёл к нему малышей. Им было тогда чуть больше года. Тео уселся рядом и смотрел на него серьёзными глазами, а ЧонМин просто залезла на кровать и устроилась под боком, как ни в чём не бывало. Сказал тогда Юнги, что у него есть две причины встать. А я буду рядом, что бы ни случилось, — Чонгук невесело усмехнулся. — Он тогда поорал на меня как следует. Первый раз за несколько месяцев. — Значит, помогло. — Ещё бы, — Гук рассматривал ракушки ЧонМин. — Привычная упёртость встала на своё место, принося за собой месяцы физиотерапии, боль, плохие и очень плохие дни. Но он справился. С тростью и через боль, но встал. Намджун похлопал друга по плечу, даря такую необходимую поддержку. Джун и сам видел, насколько сложно было Чонгуку первый год. Но видел так же и то, с каким отчаянным упорством Гук со всем справлялся. — Юнги упрямый. — Невыносимо упрямый, — согласился Чонгук с интонацией человека, который давно смирился, и втайне этим гордится. — Верёвки из меня вьёт даже не замечая, а Змеёныши бантики на бахроме довязывают, — Гук улыбался, расслабленно откинувшись на руки. — Ты рядом с семьёй совершенно другой человек, Чонгук. — Какой же? — Нормальный, — сказал Намджун, — причем настолько, что вся твоя прошлая жизнь кажется плохим сном. Чонгук посмотрел на него и засмеялся тихо, искренне. ЧонМин снова нарисовалась рядом — на этот раз вся мокрая и в песке по колено. Уро выглядел не лучше. — Отец, там волны. — Я вижу, Змейка — Они меня облили. — Папа будет в восторге, — закатил глаза альфа, поправляя мокрый подол платьица. — Уро тоже облили, — махнула в сторону пса, который носился у прибоя и явно пытался укусить воду. — Думаю, его всё устраивает, милая, — Чонгук аккуратно отряхнул прилипший к её ногам песок. ЧонМин скептически оценила степень озабоченности отца и умчалась обратно — видимо, на следующий раунд с волной. — Чонгук, — Намджун смотрел вслед малышке, — не жалеешь? Что больше не Аспид. Чонгук ответил не сразу. О своём выборе альфа не жалел, но вспоминал иногда с тоской, потому что даже в кромешной тьме были хорошие моменты. — Нет, Джун, не сожалею. Власть — ничто. Я бы отдал что угодно, чтобы моя семья была в безопасности. Весь мир обменял бы, чтоб держать своё счастье на руках. — Счастье, которое, к слову, сейчас унесётся прямо в воду, — Намджун кивнул на ЧонМин, которая явно прикидывала, как зайти поглубже так, чтобы платье не запачкать. Чонгук посмотрел в сторону прибоя. ЧонМин стояла уже по щиколотку в воде и явно собиралась идти дальше. Уро топтался рядом в нерешительности между долгом защитника и нежеланием заходить глубже. — Я сейчас, — бросил через плечо и пошел к ЧонМин. Намджун смотрел, как Чонгук идёт по мокрому песку к дочери, а она оборачивается на его голос, смеётся и убегает. Гук в два счёта догонал и подхватыватил ЧонМин, которая визжала от восторга. Намджун опустил взгляд на урну рядом и положил руку сверху. — Видишь? — сказал он тихо, почти беззвучно. — Всё хорошо. Чонгук вернулся с мокрой ЧонМин под мышкой и видом человека, который только что выиграл важную битву. — Намджун, — сказал он, опуская дочь на песок, — у меня есть к тебе разговор. Серьёзный. — И мне он, вероятно, не понравится, — Джун улыбался, глядя как ЧонМин, освободившись от хватки отца, снова улепётывает к воде. — Есть хирург в Эмиратах. Он работает с такими травмами позвоночника, как у Юнги. — Чонгук говорил ровно, но Намджун слышал под этим то, что бывает у людей, когда они долго несут что-то в себе. — Юнги пока не согласился. Но я надеюсь, что рано или поздно он передумает. И, если это случится, я поеду с ним. На полгода, может, на год. — А остров? — Намджун озадаченно смотрел на альфу. — Хочу оставить Зион на тебя, — сказал осторожно, все ещё сомневаясь стоит ли. — Знаю, что в тот день отпустил тебя и ты больше не обязан. Но все равно прошу, Намджун. Как брат. Джун долго молчал, смотрел на море, на ЧонМин, которая снова потянулась к воде и, в конце концов, кивнул. — Договорились. Езжай, я присмотрю. Чонгук посмотрел на него благодарно и обнял, потому что нет таких слов, которыми он мог бы сказать «спасибо». Вдалеке на дороге мелькнула машина. — Вот и остальные начали подтягиваться. — Я же говорил, — отозвался Чонгук. Машина притормозила у кромки пляжа. Чонгук узнал её сразу — тёмная, знакомая, и едет без спешки. Намджун встал, отряхнул песок с колен. Урну взял в руки — бережно, привычно. Сокджин вышел первым. Сорок четыре года сидели на нём легко — чуть больше усталости вокруг глаз, чуть меньше лишних движений. Он посмотрел на Намджуна — и что-то в груди сдвинулось при виде младшего. Наверное, те шрамы, симметрично лежащие на сердце. Намджун не удивился. Просто ждал. — Джуна, — Сокджин чуть кивнул в тихом приветствии. — Привет, хён — сказал альфа. — Рад тебя видеть, — обнял коротко, крепко, как тот, кто тоже хоронил дорогого человека и кому не нужно объяснять, что сегодня за день. Следом из машины вышел Сату спокойной поступью и с той особой собранностью, которую Юнги вбил в него не словами, а примером. Двадцать один год, но держался так, что не выбивался из компании людей почти вдвое старше. Поздоровался с Чонгуком и Намджуном, огляделся и тут же поймал взглядом ЧонМин, которая уже тянулась к нему. — Сату! — она подлетела к нему с той же энергией, с которой раньше атаковала волны. — Привет, мелкая, — он поймал её без усилий и подбросил, улыбаясь девчушке. — Опять вся в песке. — Там волны, — объяснила ЧонМин исчерпывающе. Последним из машины вышел Наму, осторожно что-то доставая. К одиннадцати годам он вытянулся, но остался таким же тонким и темноглазым, с недетской серьёзностью на лице, которая бывает только у тех, кто рано познал потерю. В руках он держал белые камелии — крепко, обеими руками, как держат что-то очень важное. Намджун смотрел на него и несколько секунд не двигался. Наму подошёл, встал рядом, плечом к плечу и, глядя на урну в руках отца, поднял взгляд на Намджуна. — Я взял камелии, — сказал он. — Папа любил. Намджун положил руку ему на затылок и притянул к себе. Наму не отстранился — прислонился, как прислоняются к тем, на кого можно опереться по-настоящему. Чонгук смотрел на них двоих с печальной улыбкой. Хосок и Тэхён приехали через несколько минут. Тэхён вышел из машины медленнее обычного. Живот на последних неделях требовал переговоров с собственным телом на каждом шагу, но омега вышел без чужой помощи. Хосок ступал рядом, не подхватывая, но держался на том расстоянии, с которого можно мгновенно оказаться рядом, если нужно. Приветствия негромкие, тёплые, и с теми короткими объятиями и репликами, которые бывают у людей, давно ставших чем-то большим, чем просто друзья. Сату поздоровался с Хосоком отдельно и чуть иначе, с едва уловимой почтительностью, за которой угадывались не субординация, а настоящее уважение. — Как стажировка? — спросил Хосок младшего. — Нормально, — Сату отвёл взгляд, тщетно пытаясь держать марку, но против Хосока это всегда было бесполезной затеей. — Сложно, — сдался Сату. — Значит, ты на правильном пути, малой. С каждым днём будет легче. Тэхён, тем временем, уже обнимал Наму и что-то тихо говорил ему, держа за плечо. Мальчик слушал серьёзно и кивал. — Кстати, — сказал Сокджин негромко, обращаясь не к кому-то конкретному, а ко всем сразу, — Сату на прошлой неделе, кажется, встретил своего омегу. — Да ну, — Хосок повернулся к Сату с неподдельным интересом и счастливой улыбкой, а младший зыркнул на Сокджина с выражением человека, которого только что предали. — Я вас обоих ненавижу, хёны, — буркнул парень, заливаясь краской, под улюлюканье Хосока. — Расскажи, — наседал старший, не собираясь сдаваться. — Нечего рассказывать. — Имя есть? — подключился Сокджин. — Есть. — И? — И всё, — рубанул Сату, тщетно пытаясь отделаться от вопросов хёнов. Сокджин улыбался, получая законное удовольствие от реакции Сату, а Чонгук поглядывал на парня с пониманием и сочувствием. ЧонМин дёрнула парня за руку. — Сату, пойдём смотреть ракушки. — Иду, — ответил он с облегчением и позволил утащить себя подальше от разговора. Юнги приехал, когда солнце уже начинало клониться. Тео вылетел из машины первым, прицельно побежал к отцу и уткнулся лицом в бедро — коротко, привычно, как будто отметился. Чонгук наклонился и подхватил его одним движением на руки. Тео немедленно обнял отца за шею. Чонгук прижал его к себе, уткнувшись лицом в макушку, и поцеловал с бесхитростной нежностью, которую позволял себе только дома и с теми, при ком не нужно носить маску. — Отец, — протянул Тео в его плечо. — Привет, кроха — сказал Чонгук, глядя на улыбающегося мальчонку. Через минуту Тео извернулся, требуя свободы, и побежал к Наму. Юнги вышел следом за сыном медленно, но уверенно, и на секунду просто остановился, оглядывая всех. Намджун пошёл к нему навстречу. — Ты всё-таки собрал всех, — сказал он, обнимая омегу. — Я просто приехал, — ответил Юнги, невинно улыбаясь. — Остальные сами решили. — Охотно верю, интриган, — Намджун держал его чуть дольше обычного, и Юнги не торопил. Приветствия по кругу. Короткие, тёплые реплики, руки на плечах, взгляды, которые говорили больше слов. Тэхён к тому моменту стоял с уставшим видом. Тело начало предъявлять счёт за долгое стояние на ногах. Но он не жаловался — просто чуть переносил вес, менял позу и мялся на месте, переступая с ноги на ногу. Хосок подошёл сзади и тихо встал за спиной Тэхёна. Руки легли ему на плечи и скользнули вниз, поддерживая живот и принимая часть веса на себя. Тэхён на секунду замер и откинулся спиной на грудь Хосока с выдохом, в котором было столько облегчения, что это казалось почти смешным и немного трогательным одновременно. — Почему ты не делал так раньше? — Пробормотал Тэхён. — Потому что ты не просил и не подавал вида, что тяжело, — тихо ответил Хосок. Чонгук смотрел на них. На то, как Хосок держал Тэхёна, как его ладони лежали на животе, уверенно и бережно держа то, что важнее всего. На то, как Тэхён закрыл глаза на секунду с выражением абсолютного покоя и удовлетворения. В лице Чонгука что-то изменилось едва заметно. Не боль — скорее тихая горечь, которая жила рядом с сожалением о том, чего уже не вернуть. Юнги поймал это изменение в любимом. Смотрел, как Чонгук пытался не показывать свои мысли. Нечто внутри него встало на место — тихо и окончательно. Он отвёл взгляд и посмотрел на море. «Хорошо. Значит, Эмираты». Уро в этот момент решил, что слишком долго вёл себя прилично, и погнал Тео и ЧонМин вдоль кромки воды, подняв такой визг и лай, что несколько чаек сорвались в воздух. Наму посмотрел на это, вздохнул с достоинством одиннадцатилетнего человека, которому подобное уже немного ниже его уровня, но всё равно побежал следом. А Сату, только что вернувшийся с пригоршней ракушек, был немедленно втянут обратно в гущу событий. Старшие смотрели на это с неподдельным удовлетворением и широкими улыбками. Когда солнце ещё больше наклонилось над горизонтом, Намджун нарушил эту идиллию. — Пора. Скоро закат. Они пошли нестройно, каждый в своём темпе. Намджун впереди, держа Наму за руку, а урну под мышкой. Хосок шёл позади вместе с омегой и говорил что-то тихо, почти неслышно. Тэхён ступал чуть медленнее, придерживая живот. Сокджин и Сату шуточно собачились, но держались вместе. Позади всех медленно шли Юнги с Чонгуком, приглядывая за малышами, которые носились вдоль кромки воды. Тео и ЧонМин визжали от восторга, убегая от волн, которые каждый раз казались им страшными и смешными одновременно. Уро бежал рядом, сбивая песок лапами, и изображал защитника от морской стихии. Их смех резал тишину, но не ломал её. Он был живым, нужным. Юнги шёл медленно. Трость вязла в песке, каждый шаг требовал расчёта, и это раздражало больше, чем боль. Чонгук держался рядом, не тянул, не подталкивал, просто был. Когда песок становился слишком рыхлым, он поддерживал Юнги под локоть, принимая часть веса на себя. Иногда они останавливались. Юнги переводил дыхание, смотрел на море и ждал, пока тело снова согласится идти. Во время одной из таких остановок Чонгук шагнул ближе и обнял его со спины. Осторожно, будто боялся спугнуть нечто хрупкое. Подбородок коснулся плеча Юнги, дыхание легло на кожу, и последовали поцелуи. Нежные, почти невесомые. Чонгук целовал метку. Ту самую, что когда-то была поставлена силой, страхом и сломанной границей. Юнги не отстранился, не вздрогнул. Только закрыл глаза и позволил себе опереться спиной на грудь Чонгука. И в этом спокойствии вдруг стало слишком ясно то, что омега знал давно, но не мог сформулировать — Чонгук так и не простил себя. — До сих пор винишь себя за ту ночь в старом доме, да? — Юнги тяжело вздохнул, чувствуя щекочущие поцелуи Чонгука. — Я не заслужил прощения, — альфа согласно хмыкнул. Юнги медленно и аккуратно повернулся в его объятиях, словно любое резкое движение могло нарушить хрупкое равновесие. Он посмотрел прямо в глаза Чонгука. Там не было ни злости, ни жалости. Только упрямая, застывшая вина, которая за четыре года не стала меньше, а лишь научилась прятаться. — Почему ты не можешь простить себя, Чонгук? Пять лет прошло... — Юнги смотрел альфе прямо в глаза. — Я ведь давно простил... Чонгук смотрел на него так, будто эти слова не имели права на существование. Будто мир нарушил собственные законы, позволив Юнги произнести это так спокойно. Дыхание альфы сбилось, губы приоткрылись, но он не нашёл что ответить. — Почему? Зачем? — Чонгук смотрел на омегу и искренне не понимал, как это вообще возможно. Как, черт возьми, Юнги нашёл в себе силы? Омега не ответил сразу. Его ладони мягко легли на щёки Чонгука, пальцы огладили шрам, скользнули по коже, знакомо и уверенно. Юнги повернул его лицо в сторону прибоя, туда, где детский смех звенел в воздухе. Тео и ЧонМин снова бежали от волны, спотыкаясь, падая, поднимаясь, хохоча так, будто море было их старым другом. Уро носился рядом, сбивая их с ног и принимая на себя пену. Мир был жив. Упрямо, дерзко жив. — Я понял это, когда впервые взял их на руки, Чонгук... — Юнги прильнул ближе к альфе, уткнувшись лбом в его висок. — Я простил тебя, когда решил оставить малышей. Чонгук снова повернулся к нему. Во взгляде было слишком много всего сразу: страх, благодарность, боль и невозможность принять сказанное до конца. Он наклонился и поцеловал Юнги. Нежно и трепетно. Так, как целуют то, что боятся потерять даже после того, как обрели. — Змеёныши стёрли всю черноту той ночи, потому что зло не способно рождать свет, — Юнги улыбался в поцелуй. — Они — твоё доказательство и главная причина простить себя... Чонгук выдохнул в поцелуй, коснулся лба Юнги своим, и закрыл глаза. Он знал — точка невозврата навсегда останется застывшей внутри них, как шрам, который не болит, но не исчезает. Но он здесь. Держит Юнги, смотрит, как смеются их дети. «Простить себя, наверное, никогда не сможет. Но постарается...» Впереди Намджун уже поднялся на площадку маяка один. Старые, каменные ступени казались отполированными временем и солёным ветром. Он шёл медленно. Торопиться некуда, и каждый шаг был его. Только его. Как и последний разговор, который никто не должен был слышать. Ветер усилился, и море стало темнее, впуская в себя вечер. В руке Джун держал камелии. Наму отдал их молча, просто вложил в руки отца и остался стоять рядом с Сокджином, который сразу положил руку ему на плечо, даря тихую поддержку. Урна была лёгкой. Намджун удивлялся этому — как человек, который был таким живым, таким громким в своей нежности и таким тёплым, умещался теперь в чём-то настолько лёгком. Внизу разговоры смолкли. Все стояли у подножия маяка и смотрели вверх. Хосок — прямо, спокойно, с той мягкостью на лице, которая бывает у людей, тихо тоскующих о потерянном. Рядом стоял Тэхён и плакал, не пытаясь остановить слёзы. Хосок придвинулся ближе, провёл пальцами по его щеке, убирая влажные следы бережно, как что-то очень хрупкое. Сокджин держал Наму за плечи. Мальчик стоял прямо, смотрел наверх — глаза блестели, но он не плакал. Просто смотрел и прощался по своему, понимая больше, чем взрослые думают. Сату стоял чуть в стороне — собранный, с опущенным взглядом. Не прятался, просто вспоминал те моменты, которые особенно сильно грели сердце. Чонгук обнял Юнги со спины — так же, как раньше на песке, только сейчас не было поцелуев и слов. Альфа уткнулся лицом в его плечо и тяжело выдохнул, а Юнги накрыл его руки своими и сжал — коротко, но крепко. И грустно улыбнулся куда-то в сторону моря. Малыши тоже притихли. Тео стоял рядом с Юнги, прижавшись к его боку, а ЧонМин держала Чонгука за штанину. Уро сидел у их ног и смотрел на воду. Даже он чувствовал, что сейчас не время для суеты. На площадке маяка ветер был сильнее, свежее, с привкусом соли и чего-то далёкого. Море внизу, тёмное и спокойное, принимало в себя последний свет заката. Золото таяло на горизонте медленно, как будто и правда не хотело уходить. Намджун поставил урну на каменный парапет, положил рядом камелии и долго смотрел на воду. — Ты говорил, — начал он негромко, — что не хочешь, чтобы тебя закопали в землю, — тихо, почти шёпотом. — Помнишь? Мы сидели здесь, ты смеялся, а я злился, что вообще об этом думаешь. — Намджун замолчал. — Я выполнил. Ветер качнул белые камелии. — Говорил, что смерть обязательно дождётся всех нас, — Намджун чуть усмехнулся — горько и нежно одновременно. — Она дождалась тебя раньше, чем должна была. Это неправильно. Я до сих пор считаю, что это нечестно. Альфа взял урну, руки больше не дрожали. — Наму вырос. Ты бы гордился им, Чимин. Он принёс эти камелии. Сам. — Голос всё-таки дрогнул едва заметно. — Сын очень похож на тебя, когда улыбается. Море слушало и ждало. — Я люблю тебя, Чимина, — сказал Намджун просто. — Любил больше жизни и буду любить. Он открыл урну и наклонил её над морем. Ветер подхватил пепел легко, почти радостно, и понёс над водой, рассеивая в воздухе. Камелии Намджун отпустил следом, одну за другой. Белые лепестки кружились, падая на воду. Намджун смотрел. На лице проступало что-то сломанное — глубоко, там, куда никто не заглядывал. Но была и улыбка. Тихая, настоящая. Та, которую Чимин любил больше всего. — Иди, — прошептал он. — Я справлюсь. Внизу Тэхён всхлипнул, Хосок прижал его к себе крепче. Юнги смотрел на белые лепестки на воде и молчал. Чонгук не поднимал лица от его плеча. Наму смотрел наверх — на отца, на море, на лепестки. Не плакал. Просто улыбнулся так, как улыбаются, когда больно и одновременно хорошо. Солнце почти опустилось за горизонт. Море приняло всё. Намджун спустился, когда солнце уже спряталось. Он ничего не говорил. Просто встал рядом с Наму, и мальчик взял его за руку, а Сокджин положил ладонь ему на плечо. Они расходились один за другим. Без спешки и разговоров, но каждый находил момент, кивал, обнимался коротко и шёл к машинам. Намджун обернулся на море ещё раз. Белые лепестки всё ещё качались на воде. Юнги с Чонгуком, как и по пути к маяку, шли медленно. Каждый раз останавливаясь, альфа обнимал Юнги со спины, принимая на себя часть усталости, которую Юнги едва ли мог спрятать полностью. Чонгук просто держал его и был рядом с той тихой неотступностью, не требующей объяснений и не жаждущей благодарности. В этих объятиях не было ничего лишнего. Только тепло и забота, которые читались в каждом движении. Чонгук любил его. Любил так, как любят то, без чего жизнь теряет любой смысл. Юнги знал это так же твёрдо, как и своё собственное сердце, которое видело только Чонгука. Они были горизонтом друг для друга. Всё всегда сходилось на них. Всё всегда замыкалось на них. Юнги остановился и посмотрел на закат — на последнюю полосу золота над морем, на темнеющую воду и маяк, который стоял над всем этим старым, спокойным свидетелем. — Помнишь тот рисунок? — спросил он негромко. — Замок, башенки и остров, безопасный для всех. Чонгук помолчал секунду. Потом тихо хмыкнул удивлённо, растроганно. — Помню, — Чонгук обнял сильнее, а Юнги положил голову ему на плечо. — Мы смогли… Чонгук ничего не ответил, только поцеловал в висок, наполняя лёгкие любимой голубикой. Юнги пах домом. Счастьем. Они прошли через боль, потери и собственные ошибки. Через войну с теми, кто считал свою власть правом рушить чужие жизни. И построили бастион на пепелище сгоревшего до тла острова. Не идеальный — с глубокими шрамами и могилами тех, кто останется светлым пятном на сердце. Но все ещё живой и настоящий.

Их остров.

Иллюзион.