IlluSion

Истинная мера человека проявляется тогда, когда он теряет всё.

Чонгук не помнил, как открыл дверь в приёмный покой. Плечом, наверное, или просто телом. Юнги у него на руках — единственное, что сейчас имело значение. Дрожащие руки чувствовали вес тела омеги и тепло, которое уходило быстрее, чем должно. Под кожу забивался запах — металл и что-то неправильно сладкое, что Чонгук не хотел распознавать. — Помогите… — почти шёпотом. Тихим, подавленным. Но что-то в этом слове, в том, как оно вырвалось — молитвенно, отчаянно, на грани, — заставило весь приёмный покой, бурлящий жизнью и разговорами, повернуться одновременно и умолкнуть. Сокджин, дежуривший сегодня, первым отреагировал, рванув к Чонгуку. Двое медбратьев в синих халатах уже везли каталку. Юнги еще дышал. Чонгук знал это, неосознанно вслушиваясь в каждый слабый выдох. Альфа проверял всю дорогу дыхание, снова и снова, запястьем у его губ. Пальцами у горла, там, где трепетала жизнь, искал пульс. И находил. Каждый раз находил — слабый, частый, не такой, каким должен быть. Но он бился и это — единственное, что Чонгук повторял себе в машине, заполошно шепча «дыши…дыши…дыши» . — Огнестрельное, — сбивчиво тараторил Чонгук, обнимая Юнги и прижимая окровавленной ладонью рану, — спина. Я не знаю, как… Я не… Он замолчал, не в состоянии закончить фразу. Не мог сказать это вслух, потому что озвучить эти слова — значит сделать их настоящими. — Давай его сюда, — Сокджин уже был рядом, протягивая руки, чтобы уложить омегу на каталку. Медбратья — с двух сторон. Чонгук не двинулся. Это длилось секунду. Может, несколько. Он не отдавал Юнги врачам. Руки словно перестали слушаться команды разжаться. Они держали омегу всю дорогу. Одна под лопатками, другая под коленями, и Чонгук чувствовал сквозь ткань, как что-то мокрое и тёплое продолжает выходить, и давил ладонью, будто можно вот так, руками, удержать жизнь. — Чонгук! — рявкнул Сокджин, но голос тут же смягчился. — Отпусти. — Да, — альфа словно очнулся от наваждения — Да... Он аккуратно переложил Юнги на каталку. Три секунды, в течение которых Чонгук ещё чувствовал его вес. А потом он исчез. Руки остались пустыми. Чонгук смотрел на собственные ладони. Кровь успела остыть, а он не заметил даже, когда именно. Там, в машине, она была ещё тёплой, почти горячей, и альфа понимал, что это хорошо. Значит, жизнь никуда не ушла. Сейчас же она тёмная, тяжёлая, и липнет иначе. Чонгук стоял посреди приёмного покоя с родной кровью на руках, а белые двери впереди закрылись тихо. Почти без звука. Чонгук подошёл к стеклу, оставляя на нем багровые разводы, и уставился на то, что за дверью. Там — голоса, шаги, что-то звенело, и слышались четкие инструкции Сокджина. Цифры и слова, которые он не понимал. Команды, которые не для него. Юнги там. Чонгук здесь. Он не запомнил, как оказался у стены. Просто в какой-то момент Чонгук о неё облокотился, глядя на свои руки, которые уже ничего не держали. Ничего не контролировали. И Чонгук не знал, что с этим делать. Всю дорогу он не думал. Нельзя было думать — надо было ехать, считать пульс, давить на рану, говорить Юнги что-то. Что?.. Альфа не помнил. Наверное бормотал что-то бессвязное, лишь бы тот слышал голос. Лишь бы не уходил туда, откуда больше не возвращаются. А теперь не нужно было ничего делать. И это «ничего» заполнилось тем, что до этого было слабой мыслью на задворках сознания. Оно пришло целиком, как удар под рёбра. «Ты не защитил его». Не злость. Со злостью Чонгук слишком близко знаком — она даёт направление, даёт силы, цель. Это другое. Что живёт глубже злости, в месте, куда альфа не заходил давно. Страх. Чонгук поднял взгляд на белые двери. Внутри — его омега, его жизнь. А Чонгук стоит снаружи с окровавленными руками и пониманием, острым и окончательным, что одну вещь — одну, самую важную — он не смог. Не защитил.

***

Чонгук не стал ждать, пока нагреется вода — повернул кран и сразу подставил руки. Холод ударил по костяшкам, по запястьям, поднялся до локтей. Добрался до самого нутра. Чонгук смотрел, как вода краснела, уходила в слив и снова становилась алой. Судорожно тёр ладонь о ладонь, пальцы между пальцами, под ногтями особенно сильно. Методично. Там кровь въелась глубже. Как будто если достаточно тереть — следов не останется. Вода всё ещё отдавала розовым. Мыло он нашёл в диспенсере, надавил слишком много и не заметил. Пена, вода, снова пена. Руки горели от холода и трения, костяшки побелели, но все равно в складках кожи, в линиях на ладони, там, где кожа чуть глубже, — оставались следы. Тёмные. Родные. Его. Чонгук остановился и посмотрел на руки. На то, как вода течёт по пальцам, разносит пену, стекает в слив. И на то, что не уходит. В зеркале — он. Без куртки, которую не помнит, где бросил. С багровыми пятнами на рубашке, которые уже не отмыть. Смотрит на себя. Мокрый, осунувшийся. Почерневший за один миг. На своё лицо. Обманчиво спокойное, если не знать, куда смотреть. А он знал. Видел в том, как стиснута челюсть, как глаза смотрят сквозь отражение. В том, как руки под водой медленно, почти незаметно сжимаются в кулаки. «Ты стоял рядом». Кран всё ещё открыт. В шуме воды легко не слышать ничего другого — ни голосов снаружи, ни того, что творится внутри. Чонгук стоял так уже, наверное, несколько минут. «Ты был рядом. Ты допустил это». Не потому что медленно думал или поздно увидел. Просто не успел оттолкнуть. «А Юнги успел». Одна секунда, а может, меньше. Такие вещи — вопрос мгновения. Его кулак ударил в зеркало раньше, чем он принял решение бить. Стекло не разлетелось от удара, а пошло трещинами, уродливыми лучами, и отражение Чонгука в нём дробилось, множилось, становилось неправильным. Боли почти не было — она болталась бестолковым эхо где-то на задворках сознания. Чонгук смотрел на трещины. На то, как они сильнее расходились от центра. Потом ударил ещё раз. И ещё. Зеркало держалось. Неправильно, нелогично. И Чонгук бил, пока оно наконец не сдалось, рассыпая осколки в раковину, на пол, заполняя ими всё вокруг. Один прошёлся по тыльной стороне ладони — глубоко, но почти неощутимо. Держатель для полотенец улетел из стены со звуком, который слышно, наверное, снаружи. Мусорная корзина укатилась в угол. Осталась только тишина. Снаружи и внутри. Чонгук стоял посреди разгромленного туалета, дышал ровно, глубоко и смотрел на свои руки. Теперь на них — два слоя линий. В мелких трещинах — Юнги. По краю правой ладони — его бессилие. Чонгук сел на пол спиной к стене под разбитым зеркалом. Вода всё ещё текла, и он даже не встал, чтобы закрыть кран. Истерика — это когда выходит наружу, когда тело перестаёт справляться и выплёскивает через край. Это не она. Что-то тихое, что едва держалось на одном шве последние часы, вырвалось безудержным потоком через разрыв. Чонгук не искал больше виновного. Он знал, кто должен был оказаться между Юнги и тем, что прилетело в спину. Знал, кто не стоял там. Чонгук сидел на полу больничного туалета с родной кровью под ногтями и своей на костяшках, и понял наконец. Он — причина. Пусковой механизм, который запустил катастрофу своей ошибочной жаждой мести и довёл её до логичного финала. За это предстоит ответить. Себе.

***

Лампы в коридоре у комнаты ожидания тихо гудели. Низко, ровно — как будто тоже чего-то ждали. Чонгук молча сидел на пластиковом кресле напротив окна, за которым только темнота и мокрый асфальт. Час назад или два — он не смотрел на время — Юнги увезли. Сокджин сказал на ходу «жди», и дверь захлопнулась за его спиной. Правую руку, бинт на которой уже немного порозовел, перевязали. Медсестра, прибежавшая на шум, нашла его на полу и настояла на обработке раны. Чонгук даже не сопротивлялся. Слово «бессилие» — слишком мягкое. Слишком аккуратное для того, что давило на рёбра изнутри. Тело знало, что надо делать что-то, но не двигалось. Руки ощущали вес, но были пустыми. Всё, что оставалось, — сидеть, слушать размеренный гул ламп и ждать. Амин, появившийся словно из ниоткуда, присел рядом, оставив одно кресло между ними, и смотрел в ту же стену. — Я успел, — сказал наконец омега, глядя на почерневшее лицо Чонгука. — Оперируют, — альфа вяло кивнул. Осипший голос едва ли можно было различить за монотонным больничным гулом. — Ты как? Чонгук промолчал, рассеянно глядя на Амина. Ответ, который напрашивался сам, так и остался неозвученным. Омега долго смотрел в потухшие глаза, на перевязанную руку и болезненно прямую спину. На то, как Чонгук сидел неподвижно, глядя в одну точку, словно если пошевелится — что-то внутри сдвинется и уже не встанет обратно. — Чонгук, — Амин протянул руку к плечу альфы, — ты не вино… — Не надо, — резко, без злости. Чонгук знал всё, что скажет Амин: не его вина, так бывает, сделали всё возможное. Всё это правда. Но прямо сейчас дежурные фразы не имели значения. Амин замолчал и остался рядом. Единственное, что сейчас мог сделать. Знакомые голоса появились раньше, чем альфа успел услышать их шаги. Слова тихие, усталые. Хосок смотрел через плечо на Тэхёна, говоря что-то короткое и скомканное, Чонгук не разобрал что именно. Гук немного заторможено поднял на них взгляд и замер. Малыши… Внутри, не за ребрами, а что-то глубже, ожило и зашевелилось. Потянулось вперёд. Чонгук перевёл взгляд на двойняшек. Тео спал на руках Хосока, сжимая воротник куртки альфы маленькими ладошками. ЧонМин недовольно хныкала, слюнявя и без того мокрую футболку Тэхёна. Чонгук смотрел. Долго. Но не подходил, хотя нутро билось и требовало взять на руки и обнять. Дать капельку безопасности. Знал, что если встанет сейчас и кто-то из малышей потянется к нему — развалится. Сату стоял чуть в стороне, глядя в пол. Напряженные плечи выдавали то, насколько он собран. «Семнадцать лет и уже умеет вот так держаться». Чонгук со странным, неправильным удовольствием понял, что это Юнги его научил. Хосок стоял в нескольких шагах. Читал лицо альфы, быстро и точно, безошибочно узнавая то, что уже видел однажды. — Врач сказал, с ними всё в порядке, — Чонгук кивнул Тэхёну в ответ, глядя на малышей ещё секунду. — Увезите их домой, — голос едва заметно изменился, став собраннее. Внутри многое встало на место. Не всё. Но достаточно. — Усильте охрану, — Чонгук посмотрел на Амина. Омега кивнул, сходу понимая о чем просит Гук. — Люди Амина внутри, мои снаружи, периметр дома закрыть наглухо. — Чонгук… — начал Тэхён, но альфа его не слушает. — Остаёшься с детьми, Тэхён. Тебе я могу их доверить, — он поднял взгляд на омегу, который замялся, но быстро кивнул. — Сату, — Чонгук посмотрел на мальчишку. Тот глядел в ответ упрямо, с тем выражением, которое Гук узнаёт из тысячи. — Ты с Тэхёном. Понял? Сату промедлил поначалу, но согласился, понимая, что спорить сейчас с Чонгуком бессмысленно. — Я остаюсь здесь, — добавил Чонгук тоном, который не обсуждается. Хосок смотрел на Гука и искал трещину — место, куда можно зайти, просочиться, чтобы подставить плечо, чтобы не дать упасть. Но не видел. — Хорошо, — тихо подытожил Чонгук и снова молча сел. Когда они уходили в сопровождении Амина, альфа посмотрел вслед и снова замер. Скудный запас сил, который дали ему Тео и ЧонМин, иссяк вместе с их уходом. Лампы продолжали монотонно гудеть. Юнги оперировали. А внутри Чонгука что-то холодное, острое и очень тихое начало принимать форму. Ещё не решение, пока только контур того, что будет после. Чонгук ждал.

***

Операция закончилась в начале второго. Сокджин говорил что-то про реанимацию, что Юнги стабилен. Чонгук остального не слушал. Внутри билась единственная мысль — живой. Как он доехал, не помнил. Заметил только — стало очень тихо. Малыши спали. Охрана на местах. Когда Чонгук закрыл за собой дверь кабинета, обнаружил, что внутри нет ничего похожего на облегчение. Есть что-то другое — тесное, горячее — что не помещалось ни в одно слово и не давало стоять на месте. Слишком много внутри, слишком плотно, и если сесть, всё это некуда будет девать. Чонгук ходил от окна к стене и обратно. Метался раненым зверем. Исин, приехавший полчаса назад, сидел в кресле и спокойно смотрел на это, как на нечто, что уже видел раньше и знал — надо просто дать хаосу выйти наружу. — Я понимал, что ДэСок не уберётся тихо, — голос Чонгука казался низким, натянутым. — Знал это и просчитывал варианты. Думал, что закрыл всё. Каждую брешь, любой нюанс, — альфа остановился, уставившись нечитаемым взглядом в стену. — Но нет. Констатация, отдающая горечью и произнесённая так, как выносят приговор — коротко, без интонации. А под ней — все живое, обжигающее. Исин это отчётливо видел во взгляде племянника. — Недооценил. — Чонгук снова ходил туда-сюда. — Не ДэСока. Его я просчитал правильно, но не подумал, что даже сдохни он, его влияние может дотянуться до тех, кто мне дорог. — Чонгук, тебе надо успокоиться… — Чимин и папа мертвы, а Юнги в реанимации, дядя, — голос заметно поднялся, но не сошёл на крик, а обрёл заметные нотки леденящего холода. — Мой омега. На грани жизни и смерти. Потому что я решил, что всё под контролем. Потому что думал, что снеся голову чудовищу, тело само рассыплется. Рассыпалось. И всё равно успело дотянуться. Стакан со стола — Чонгук и сам не понял, как тот оказался в руке — полетел в стену, разлетаясь на мелкие осколки. — Я уничтожил того, кто убил отца, дядя. И даже так, его мёртвая тень смогла дотянуться до Юнги чужими руками! — голос опустошён изнутри пожаром, который Чонгук не в силах унять. — На его место придут другие. Срубив один сорняк, не стоит надеяться, что на прогнившей почве не появятся новые. Чонгук метался по комнате, не находя покоя, но уже не так хаотично. У этого движения медленно вырисовывалась структура из того, что почти созрело. Пружина, которая ещё не лопнула, но уже дребезжала от напряжения. — Когда тебе было три года, — Исин хмыкнул негромко, цепким взглядом наблюдая за альфой, — Сонун вечно ворчал на то, как ты добивался желаемого. Чонгук остановился, вопросительно глядя на дядю с тем выражением, в котором читалось: «к чему это?». — Снося всё на своём пути, Чонгук, — Исин улыбнулся обманчиво мягко, наблюдая за тем, как хаос внутри альфы медленно, но бесповоротно превращался в решение. — Ты хочешь, чтобы твои малыши никогда не познали той боли, через которую прошёл ты? Исину не нужно слышать ответ. Он читал его в глазах Чонгука — отчётливо, без усилий. — Тогда стань ночным кошмаром Зиона. Чудовищем, чьё имя будет вызывать первобытный страх. Выжги этот остров так, чтобы ни один сорняк больше не пророс. Чонгук замер посреди кабинета. Исин видел, как пламя в глазах племянника вспыхнуло в ответ на его слова. Оно было там уже давно, но теперь перестало прятаться. Альфа долго не отвечал, пока что-то в нём медленно менялось, как меняется температура воздуха в Аль-Катим перед рассветом. Незаметно, необратимо. Плечи чуть опустились, расслабились, дыхание выровнялось. Лицо по-прежнему ничего не выражало, но на нём расцвела едва заметная ухмылка, отдающая уверенностью. И горечью. Той, которая вела за собой принятое решение. Он подошёл к столу и сел наконец, глядя на омегу холодным, уверенным взглядом. — Вызови Мамбу, — глухо, ровно, почти отчуждённо. Исин смотрел на него всего секунду. Читал то, что стояло за этими двумя словами. — Уверен? — спросил омега тихо. — Да.

***

Тео уснул первым. Чонгук держал его уже, наверное, час или даже больше. Не следил за временем, просто в какой-то момент обнаружил себя стоящим у окна со спящим сыном на руках. За стеклом загорался рассвет, а ребёнок на руках дышал медленно и ровно. Чонгук не двигался — боялся разбудить и не хотел, чтобы эта безмятежность закончилась. Тео тяжёлый. Чонгук сильнее прижал его к себе, продолжая укачивать, и вдохнул глубоко, целуя в макушку. Мальчонка пах, как пахнут только дети: молоком, теплом, лёгким шлейфом хвои и чем-то ещё, что Чонгук не мог определить, но точно чувствовал — знакомые нотки. Он смотрел на лицо сына, видел в нём себя и горько улыбнулся. Чимин бы точно пошутил, что тест ДНК — бесполезная трата денег, настолько все очевидно. Восемь месяцев. Он пропустил всё. А до этого ещё девять. Чонгук пока не позволял себе эту мысль полноценно. Она не пробивалась сквозь ворох последних дней. Сейчас он просто смотрел. На маленький носик, на крохотные губки, явно папины. И на то, как малыш во сне хмурился едва заметно, и это было настолько знакомо, что у Чонгука сжалось горло. Из кроватки девочки донеслось тихое кряхтение. ЧонМин опять не спала. Лежала и рассматривала незамысловатые фигурки мобиля серьёзными, почти недетскими глазами. Серыми. Она — Юнги. Весь. Носик-пуговка, губки-бантики и маленькая складочка между бровями— точно такая же, как и у омеги, когда тот хмурился. Чонгук узнал бы её из миллиона. А вот глаза… Глаза другие. Альфа не был к этому готов. К тому, каково это — смотреть на дочь и видеть сразу несколько любимых людей. Он осторожно опустил Тео в кроватку, долго не убирая рук. Ждал и не шевелился, чтобы малыш не проснулся. Только осторожно поглаживал животик и поправил одеяло, которое тот во сне пытался скинуть. Когда Тео крепко уснул, Чонгук подошёл к ЧонМин. — Привет, змейка, — улыбаясь, сказал альфа, наблюдая как возиться ЧонМин, пытаясь дотянуться до фигурки на мобиле. Малышка перевела взгляд на него. Смотрела внимательно, без страха — с тем любопытным выражением, которое у восьмимесячных детей почему-то выглядит совершенно взрослым. А потом засмеялась и потянулась к нему. Чонгук протянул палец. ЧонМин обхватила его маленькой ладонью — крепко, уверенно — и потянула к себе. Альфа не сопротивлялся. Присел на край пуфика рядом с кроваткой, и наклонился, наблюдая, как она держит его палец. Где-то в больнице дышал Юнги. Чонгук тоже. Просто дышал. Усталость не пришла незаметно. Она медленно тлела в плечах, в основании шеи, за глазами. Тяжёлая. Настоящая. Не от недосыпа или стресса. От веса. Чонгук знал её не понаслышке, но раньше она была легче. Раньше ставки были другими. Он смотрел на ЧонМин, на то, как она наконец начала широко зевать и думал. Не останавливал себя. Змеи. Структура без него — другая форма. Управляемая иначе. Он знал, что изменится и что останется. Это не быстро. Но возможно. Зион. Остров не станет чистым надолго. Никакой огонь не сделает это место безопасным навсегда, но на выжженной земле какое-то время ничего не вырастет. Ему пока этого достаточно. Многие умрут. Чонгук не обошёл эту мысль. Не смягчил. Это цена, которая была всегда, но раньше он считал её в других единицах. Сейчас Чонгук сидел рядом с кроватками, смотрел, как ЧонМин отпустила его палец во сне, а Тео скинул одеяльце, и понимал — единица измерения изменилась. Навсегда. Не его семья. Это даже не клятва и не решение — просто факт, который он принял спокойно, как принимают гравитацию. Не его семья. Не его близкие. Всё остальное — переменные, цена, которую он был готов заплатить. Чонгук встал и посмотрел на обоих малышей в темноте, в тишине. Запоминал.

***

Ирэн прибыла в половину второго ночи. Чонгук услышал, как гравий хрустел под колёсами машины, и ненадолго воцарилась тишина, которую нарушил размеренный стук каблуков. Альфа не двинулся с места, так и стоял у окна, спиной к двери. ЧонМин у него на руках не спала. Он забрал её у Тэхёна несколько часов назад, когда девочка начала хныкать и проситься на руки. С тех пор и ходил с ней, размеренно укачивая. Сейчас малышка почти уснула. Дыхание выровнялось, но стоило остановиться хоть ненадолго, и она начинала ворочаться, требуя все внимание Чонгука себе. Поэтому альфа продолжал покачиваться медленно и равномерно. Дверь открылась с едва уловимым скрипом. Чонгук улыбнулся про себя, благодаря дядю за то, что дал указание входить без стука. Мамба остановилась на пороге. Чонгук знал, что именно она видела, но не обернулся — слишком устал прятаться за осанкой. — Садись, — сказал он тихо, кивая на кресло у стола. Ирэн села без лишних вопросов. Она всегда хорошо понимала, когда нужно молчать. Чонгук наконец обернулся. Он знал, как выглядел сейчас — видел себя в окне. Отражение было достаточно чётким, чтобы показать — перед ней сейчас не Аспид. Не тот, кем он бывал на переговорах или перед своими людьми. Просто человек, который не спал и не ел уже больше двух суток, который держал ребёнка, потому что если уложит в кроватку — она проснётся и начнёт хныкать. А Чонгук не знал, были ли у него сейчас силы слышать её плач. Мамба немного шокированно смотрела то на него, то на ЧонМин, то снова на него и молчала. Чонгук подошёл к столу, осторожно присел напротив, чтобы не потревожить ЧонМин, и переложил чуть удобнее локоть на подлокотник, покачивая ребёнка. Малышка засопела, но не проснулась. — Юнги в реанимации, — сказал он устало. — Знаю, — ответила омега. Чонгук смотрел на неё спокойно, без давления. — Тогда ты уже понимаешь, почему я тебя вызвал, — Ирэн чуть наклонила голову в молчаливом ожидании. — Мне нужны Змеи. Все, — взгляд тяжёлый. Он больше не пытался это скрыть. — Не отдельные люди или ячейка — структура целиком. Зион нужно зачистить так, чтобы следующие десять-пятнадцать лет ни одна даже самая мелкая тварь не решилась поднять голову. Ты знаешь, как это сделать, и знаешь, как привести всех Змей сюда. — Знаю, — повторила Мамба. В её голосе — ни намёка на удивление. — Взамен, — сказал Чонгук, — после ты получаешь имя и всё, что к нему прилагается. Мамба долго смотрела на него, искала игру, условие, скрытый крючок. Но не нашла, потому что его не было. — Аспид… — медленно протянула она, растягивая каждую букву. Осторожно, как проверяют тонкий лёд перед тем, как ступить на него. — Аспид, — подтвердил Чонгук. — Структура, люди, территории — всё перейдёт тебе. Чисто, без оговорок. Он произнёс это спокойно — голос не дрожал, и внутри абсолютно тихо. Пусто. Как в комнате, из которой вынесли всё — стены те же, пространство то же, но что-то фундаментально изменилось, и эхо стало другим. Чонгук знал, что отдавал. Не власть — её он найдёт в другом месте, если понадобится. Альфа отдавал имя. То, чем был достаточно долго, чтобы оно стало его частью. Аспид не просто имя — вторая кожа. И сейчас Чонгук отказывался от неё, спокойно глядя Мамбе в глаза. С ребёнком на руках. Не из слабости. Из расчёта. Чистого и холодного. Он взвесил, что стоит больше — имя или семья, и ответ очевиден. — Взамен, — продолжил он, — Змеи работают на меня до момента установления полного контроля над островом. Абсолютное подчинение. Без самодеятельности. Мамба помолчала ещё секунду. — Это то, чего я всегда хотела, — наконец сказала она, пряча улыбку за сдержанностью. — Я знаю. — И ты всё равно предлагаешь? — Не предлагаю, — парировал Чонгук. — Меняю. ЧонМин шевельнулась у него на руках, Чонгук инстинктивно подстроил хватку, и посмотрев на неё секунду, поднял взгляд на Мамбу. Та глядела на малышку, на знакомые черты детского личика, которые уже видела однажды в другом человеке. — Настолько сильно, Чонгук? — Ирэн едва ли скрыла тень обиды, проскочившей в голосе. В ответе она не нуждалась. Тот и так читался в том, как Чонгук смотрел на малышку. — Мы договорились? Мамба посмотрела на него, на ребёнка и снова на него. — Договорились, — коротко кивнула омега и молча покинула кабинет. За окном дремал Зион. Остров, который Чонгук выжжет собственными руками. Имя, которое он отдавал, ещё звучало в комнате тихо, словно эхо. Аспид. Чонгук укачивал дочь и смотрел в окно.

***

Свет в огромном доме горел лишь в одном окне — тусклый, в глубине квартиры. Чонгук сидел в машине ещё некоторое время, прежде чем выйти. Не сомневался, просто давал себе эту минуту — последнюю, где он ещё не сделал то, ради чего приехал. Намджун открыл быстро. Не спал — по лицу было видно. Смотрел на Чонгука — такого же уставшего человека, как и он сам. И на то, как тот стоял на пороге в предрассветной темноте. — Джун… — сказал Чонгук тихо. Намджун отступил, пропуская внутрь. Они сели на кухне. Без света над столом — только из коридора. Намджун поставил перед ними бутылку виски и два бокала, сел напротив и сложил руки перед собой, глядя на них. Чонгук смотрел на Намджуна и видел, насколько в нём было пусто. Гук знал эту бездну — слишком знакомую, слишком похожую на ту, в которой ещё недавно захлёбывался сам. Знал, сколько она весила и что в ней не было дна. Первые дни ты просто падаешь, и единственное, что можно было сделать — не мешать человеку разбиваться, чтобы потом был хоть крохотный шанс собрать переломанные кости. — Наму спит? — спросил Чонгук наконец. — Да, — Намджун не поднял взгляд. — Недавно уснул. Чонгук кивнул. Хотел спросить, как мальчишка принял новость о Чимине, но запнулся на полуслове. Молчание ощущалось тяжёлым, настоящим. — Я не как твой босс приехал, — сказал Чонгук. — Это не изменилось. Намджун поднял глаза. — Тогда зачем? — Как друг, — коротко, тихо и без украшений, — прошу. Намджун смотрел на Чонгука долго. Во взгляде не было ни злости, ни боли — только усталость такой глубины, что Чонгук почти физически её чувствовал. — Чонгук, — голос осел и надломился где-то в середине, — я не знаю, есть ли во мне хоть что-то, что ещё может бороться. — Я знаю, — Чонгук не отвёл взгляд. — Я не прошу тебя быть оружием. Прошу лишь помочь мне закончить то, за что Чимин заплатил собой. Чтобы его жизнь не пошла прахом, чтобы не оказалось, что все зря. Намджун потянулся за наполненным бокалом и закрыл глаза. Рука едва ощутимо дёрнулась, но так и не подняла его. Чонгук не торопил. — Чтобы у твоего сына было нормальное детство, — сказал он тише. — Без крови, страха и имён, которые вызывают отвращение. У Наму. У двойняшек. Чтобы они выросли и никогда не знали, каково это — оглядываться. Намджун долго не отвечал. За окном начинало медленно светать. Самые первые лучи — серые, почти неотличимые от темноты, — осторожно пробивались в окно. Намджун смотрел на этот свет. Тяжёлая улыбка, которая была не в состоянии скрыть что-либо, медленно пробилась сквозь толстые слои отчаяния. Пустошь в глазах оставалась, но нечто в ней ощутимо сдвинулось — уже не надежда, нет. Что-то твёрже и страшнее. — Чимин верил в свет, — сказал Намджун надломленно, — я верю в пепел. — Он всё ещё нерешительно протянул руку Чонгуку. — Сожжём их. Не вопрос, не клятва. Обещание — острое и холодное, как нож. Чонгук смотрел на друга. В глазах не было и капли торжества, не было облегчения. Только то же самое, что отражалось в его собственном взгляде этой ночью в кабинете — решение, которое было принято. — Сожжём, — ответил он тихо и предельно спокойно. — Пусть они узнают, каково это — гореть заживо. Снаружи светало. Медленно, неохотно, как будто и рассвет знал, что этот день будет непростым. Они сидели за столом вдвоем, в тишине кухни. Между ними был пепел, который ещё не осел, и имена тех, ради кого он должен был случиться. Намджун смотрел в окно. Чонгук — тоже. Алкоголь так и остался нетронутым.

***

Три… Утро. Змеи вошли на остров ровно в пять утра вместе с рассветом. Не все сразу— это было бы слишком заметно, а по двое-трое, в разных машинах, и со всех точек Зиона. Мамба прекрасно знала, как это организовать. Делала такое раньше — для других задач и операций. Сейчас направление их действий отличалось от привычных задач, но это не помешало к восьми утра закрыть весь периметр наглухо. Не физически — никаких блокпостов и людей с оружием на виду. Просто в каждой точке, где Зион хоть как-то соприкасался с остальным миром — порт, аэродром, два частных причала на южном берегу, дорога через перевал — стояли те, кто смотрел, считал, запоминал и жёстко пресекал любые попытки входа или выхода. Никому не выбраться. Никому не попасть на остров без разрешения Аспида лично. Намджун получил первый доклад в восемь двенадцать. Прочитал и ответил двумя словами: «ждите приказа». Альфа отложил телефон на стол и уставился в стену, за которой комната Наму. Мальчонка ещё спал. Полдень. Ирфан работал незаметно. В своем стиле, через короткие встречи, телефонные звонки и личные услуги. Не наносил открытые удары, не давил и не играл угрозами. Просто в какой-то момент обнаруживалось, что счёт заморожен, а груз, который должен был прийти, задерживался на таможне по причинам, которые никто не может объяснить. Юрист, который вёл дела семьи Со последние двенадцать лет, внезапно недоступен. Дядя Юнги, Во Фань, работал с другого конца. Зион — остров, а острова уязвимы. Всё, что не росло здесь и не производилось, приходило по воде или по воздуху. Восемь семей привыкли к определённому уровню жизни. Каналы поставок начали засоряться и обрываться. Сначала медленно. Потом быстрее. Столпы Зиона пока не понимали, что удавка на их шеях затягивалась всё сильнее. Они видели сбои — неприятные, досадные, но объяснимые. Ничего критического. Пока. Вечер. Сокджин проверил смену охраны у палаты Юнги в восемнадцать ноль-ноль. Люди Амина работали в четыре смены — пять человек на этаже, двое у палаты, один у входа в отделение, шестеро снаружи здания. Ротация каждые шесть часов. Сокджин проверял их лично — смотрел в глаза, получал доклад и отписывался Чонгуку. Он зашёл в палату Юнги, когда закончил проверку. Омега все так же лежал бледной тенью. Аппараты гудели тихо, равномерно. Дежурный врач утром сообщила: «стабильно, без динамики». И добавила, похлопав Сокджина по плечу, что омега борется, а это хорошо. Джин замер у порога и не подходил близко. Это было не его право. В коридоре, достав телефон, он написал короткое«без изменений» и отправил тому, кто слепо надеялся. Убрав мобильный, омега присел на стул у стены. Сегодня не его смена. Ночь обещала быть долгой

***

Два… Утро. Дом, падающий со склона, превратился в неприступную крепость. На охрану детей Чонгук поставил Амина и тех, кому без колебаний доверил бы собственную жизнь. Снаружи — люди омеги. Четверо у ворот, ещё семеро по периметру. И на подступах к дому. Внутри, рядом с Намджуном, ещё трое его людей, которых Чонгук выбрал лично, поручив их Минсу. Сату в семь утра уже не спал. Пацан сидел на кухне с заспанным лицом, когда один из охранников поднялся за кофе. В восемь утра Сату пошел проверить Тэхёна и малышей. Встав у двери, парень замер. Тэхён тихо спал в кресле, придерживая ЧонМин на груди.У кроватки мальчика стоял Чонгук и что-то тихо напевал Тео. Сату прислушался и улыбнулся, с удивлением осознав, что Чонгук пел малышу колыбельную, которую когда-то он слышал от Юнги. Парень улыбнулся, тихо прикрыл дверь, чтобы не потревожить, и пошёл будить Наму. Мальчик просыпался плохо — долго, с хныканьем, зарывался в подушку с тихим: «ну ещё пять минуточек, хён». Парень, широко улыбаясь, присел на кровать и не торопил. — Пора вставать, — позвал Сату, похлопывая ворчащий ворох одеял. Наму высунул заспанное лицо и посмотрел на него с едва уловимым страхом и вопросом «всё в порядке?». Сату встретил его взгляд спокойно и погладил по лохматой макушке. — Завтракать, — подмигнул парень и добавил, — блинчики. Наму уже куда охотнее вылез из-под одеяла. День. Намджун работал за тремя экранами. Карта острова на левом — точки, линии, обозначения, которые понятны только ему и тем, кто их расставлял. Змеи рассредоточены по всему Зиону. Люди Исина — в северном районе — там, где жили семьи Пэ и Хван. Мамба со своей личной ячейкой заняла восточный берег, взяв на себя семьи Чхве и Им. На среднем экране мелькали сообщения, поступающие отовсюду. Они приходили часто и в условленных кодах. Намджун читал, отвечал, иногда просто принимал к сведению, никак не реагируя. На правом — данные о финансовых потоках, которые Ирфан присылал по мере того, как перекрывались каналы, и данные от людей господина Во. Намджун координировал цифры и отчёты, которые убивали планомерно, как яд, медленно отравляющий уже ослабленный организм. Альфа смотрел на правый экран дольше, чем нужно. В ушах непроизвольно билось короткое, болезненное: «я проебался, Джуна». С трудом отогнав наваждение, альфа вернулся к левому экрану. Точки на карте не двигались сами — им нужен был человек, который видит всю картину. А Намджун видел. Ночь. Север острова. Исин не торопился. Омега никогда не спешил — в этом его сила и опасность. Он ждал, пока момент не созреет сам. И когда тот наступил, Исин действовал так точно, что никто не успел ничего понять. Семья Пэ узнала о том, что произошло, утром. К тому времени уже было поздно удивляться и что-то предпринимать. Их зачистили и изолировали от внешнего мира так быстро и точно, что шансов на сопротивление больше не осталось. Семья Хван — ещё через четыре часа. Тихо. Без лишних движений и шансов на то, чтобы вырваться. Исин отзвонился Намджуну в шесть утра. — Север чист, — коротко. — Принято, — ответил альфа и положил трубку, отмечая это на карте. Две точки погасли. Осталось шесть.

***

Один… Четыре утра. Мамба зашла на восток острова вместе с рассветом. Её ячейка — тридцать человек, все выбраны ею лично, — знали её язык. Не слова — жесты и движения. Они не переговаривались лишний раз. Лишь молча выполняли команды, занимая позиции. Семья Чхве жила в доме на берегу — старые деньги, старые связи, ощущение неприкосновенности, которое копилось поколениями. Ирэн знала — это иллюзия, которую поддерживал страх окружающих. Семья Им была куда осторожнее. Они почувствовали что-то на второй день. Попытки связаться с континентом, найти лазейку, к огромному их сожалению, провалились. Выхода уже не было. Ловушка захлопнулась. Мамба сообщила рано утром. Намджун посмотрел на карту и убрал ещё две точки. Четыре погасли — четыре остались. Утро. Люди Чонгука работали вместе с людьми дяди Юнги — без трений и вопросов о старшинстве. Три семьи — Ли, Сон, Мун — занимали центральную и западную часть острова . Самые защищённые из восьми. Они успели частично перегруппироваться. Но частично — недостаточно. К полудню третьего дня всё закончилось. Намджун смотрел на карту — семь точек из восьми отмечены красным. Осталась одна — Моро. И это последнее слово за Тэхёном, который им лично выставит счёт за уничтоженную клинику Сокджина. Намджун взял телефон и написал Чонгуку одно слово: «семь». Отложив ненадолго телефон, Намджун пошёл проверить Наму. Сын сидел в гостиной и рисовал что-то за столом, высунув язык от усердия. Намджун остановился в дверях и смотрел пару минут, но не входил. Сделав себе чашку кофе, он вернулся к экранам. Работа ещё не закончена. Полдень. Тео не хотел засыпать от слова совсем. Сидел в кроватке, радостно глядя на отца и время от времени что-то лепеча, словно комментарии к происходящему, которые никто не понимал. ЧонМин спала в кроватке рядом. Она всегда трудно засыпала. Этот раз тоже не стал исключением. Чонгук, умаявшись с ней, сидел между кроватками на низком стуле в до смешного нелепой, неудобной позе — коленями почти у подбородка, — и несколько минут смотрел на сына с уставшей улыбкой на лице. — Ну, крошка, — сказал Чонгук тихо и почти умоляюще, — засыпай же, ну. Тео издал лепет, который, Чонгук почти уверен, означал несогласие. Альфа протянул ладонь, и Тео тут же ухватил — крепко, с той же уверенностью, что и ЧонМин. — Весь в отца, да? — Чонгук с широкой улыбкой смотрел на его крохотные пальчики, плотно охватившие его ладонь, и нежно поглаживал их. — Своего ни за что не упустишь. Восемь месяцев. Чонгук так отчаянно желал нагнать это время. Сколько всего важного он пропустил? Сколько бессонных ночей потерял безвозвратно? Тео зевнул широко и медленно улёгся, сдаваясь в плен подступающей дрёме. Маленькая ладошка чуть расслабилась, но всё равно не отпускала руку отца. Чонгук не двигался. Сидел так, пока мальчонка не заснул окончательно. Осторожно освободив палец, альфа поправил вечно сползающий плед. Чонгук улыбался и смотрел на них, растягивая это мгновение как можно дольше. Запоминал каждую секунду с ними, чтобы грядущая ночь не разорвала его на куски. Середина дня. Тишину реанимации рассекал холодный, равномерный гул приборов. Чонгук сидел на стуле у кровати прямо, почти как натянутая струна, но с каждой минутой напряжение плавно сходило на нет. Всю эту неделю он не мог заставить себя приехать в больницу к Юнги. Альфе казалось, что если он хоть раз увидит омегу — пеплом осядет у ног Горгоны, рассыпется на мелкие песчинки и больше никогда не встанет. А сейчас он просто сидел и смотрел на свой мир, утыканный игроками, трубками и проводами. Аппарат искусственной вентиляции лёгких размеренно гудел, перекрывая звуки, настырно проникающие в палату из окна, за которым больничный двор утопал в зелени деревьев и какофонии жизни, которая упорно продолжалась. Юнги почти не изменился — то же бледное лицо и закрытые глаза. Но Сокджин утром сообщил, что динамика есть. Осторожная, слабая. Чонгук схватился за это. Оно держало его глубоко под рёбрами, где хранят то, что нельзя трогать слишком часто, иначе исчезнет. Альфа придвинулся и взял ладонь омеги. Аккуратно, чтобы не нарушить подключенные аппараты. Просто держал её, нежно целуя холодные кончики пальцев. Чонгук приложил ладонь к своему лицу и прикрыл глаза, вдыхая едва ощутимый, нежно любимый им аромат голубики. Тонул в тепле хрупкой ладошки и пообещал себе. Поклялся. — Я сделаю, — прошептал он тихо, — даже если возненавидишь меня за содеянное, — он осторожно уложил ладонь Юнги обратно, поцеловав её ещё раз напоследок. — Ты только вернись… Закончить фразу сил уже не было. Чонгук сидел так ещё несколько минут. Смотрел на Юнги, впитывал каждую чёрточку его лица. Наблюдал, как грудь размеренно поднималась и опускалась. Юнги борется. И он тоже будет бороться. До последнего. Чуть пошатываясь, словно его оставили последние силы, Чонгук поднялся, посмотрел на омегу ещё раз и вышел, не оглядываясь. В коридоре сидел Сокджин, на кресле у стены. Как обычно. — Держи, любой ценой — голос едва заметно дрогнул. — Я его смерти не отдам, — ответил Джин. Чонгуку этого достаточно. Закат. Солнце пряталось за горизонт медленно, не торопясь. Чонгук сидел в машине у больницы и смотрел на закат, считая каждую минуту уходящего дня, ожидая, когда последний проблеск света спрячется за алый горизонт. Телефон давно молчал. Все готовы. Все ждали звонка. Гук думал о Тео, который ухватился за его ладонь и не хотел отпускать, и о ЧонМин с её волшебными пронзительно серыми глазами. Он полюбил их обоих сильнее собственной жизни, как только взял на руки. О Юнги, который обязательно вернётся к ним. Чонгук другого и в мыслях не допускал. О Чимине, который неизлечимой раной останется на сердце. Об отце и папе, которые наконец-то обрели выстраданный покой. Солнце в последний раз коснулось горизонта. Чонгук взял телефон и, написав Намджуну одну единственную фразу, завёл машину. На карте восемь точек — все его. На незаблокированном экране телефона: «Моя очередь».

***

Ночь… Дом стоял на холме —старый, массивный и вычурный. Таких уже давно не строили, потому что слишком дорого и претенциозно. Камень, высокие окна, ворота с гербом — деньги, превратившиеся в традицию. Традиция, ставшая неприкосновенностью. Чонгук вошёл через главные ворота. Охрану сняла Мамба ещё утром, выставив своих людей. Альфа шёл по центральной дорожке медленно и слышал, как внутри дома что-то двигалось, торопилось, пряталось по тёмным углам. Господин Чхве ждал в кабинете, потому что деваться некуда. Сидел за столом в костюме, с прямой, как натянутая струна, спиной. Он таращился на Чонгука с выражением, которое богатые люди надевают вместо страха. Чонгук остановился у порога и смотрел на него абсолютно спокойно, как на то, что уже предрешено. — Господин Чхве, — голос альфы не дрожал. — Вы знаете, почему я здесь. — Ты не посмеешь, сопляк, — начал Чхве. — Моя семья… — Ваша семья, — начал Чонгук тихо, — торговала оружием, которое убивало людей на этом острове последние двадцать лет. Я читал контракты, знаю имена и сколько стоила каждая поставка. — Это не переговоры, — замялся мужчина. — Я не говорить сюда пришёл. Чхве резко встал, скрипнув стулом по полу. Слова посыпались рекой, обещания и угрозы спутались в одну кашу. Чонгук слушал, не перебивал и ждал, пока этот бесполезный поток закончится. Потом сделал шаг вперёд. Дальше все произошло быстро и без излишней театральности, оставляя после себя тишину. Чонгук стоял посреди кабинета, коротко выдохнув. Сжатая челюсть постепенно расслабилась. Альфа смотрел на мертвое тело господина Чхве, распластавшегося перед ним с дырой в голове. Взгляд Чонгука ничего не выражал. Но и пустым тоже не казался. Там, глубоко внутри, уже разворачивалось нечто,что он не мог озвучить пока. Но мелко дрогнувшая рука с пистолетом говорила за него. Это была смерть, которую он принёс не в бою, а как приговор — решением, принятым холодно и заранее. С именем, датой и причиной. Чонгук развернулся и покинул это место так же, как вошёл — через главные ворота, по центральной дорожке. В доме кто-то тихо плакал в дальней комнате. На улице медленно темнело. Воздух принёс холод с запахом моря. Чонгук шёл к машине.

***

В трёх кварталах от здания городского совета стояли четыре машины. Хосок вышел из первой — в куртке и с папкой документов под мышкой и оружием в кобуре. За ним следовали несколько офицеров. Те, чьи руки были чистыми, и которых он искал последние полгода, по одному проверяя каждого. Здание совета светилось. Внутри, несмотря на позднее время, творился хаос. Чиновники пытались понять, что происходит. Те, кто брал деньги у столпов Зиона, уже чувствовали, как почва уходила из-под ног. Каналы связи были перекрыты. Покровители молчали. Хосок вошёл без предупреждения, и в зале стало неожиданно тихо. Папка с документами легла на стол аккуратно, без угроз и давления. Просто голые факты — цифры, подписи, даты. Доказательства, которые Юнги собирал месяцами методично и по крупице, пока выстраивал Сопротивление. Хосок уверенно держал этот инструмент в руках. — У вас есть выбор, — спокойный голос альфы прокатился громом по залу. — Уйти тихо и больше никогда не высовываться, или уйти с шумом, — Хосок достал пистолет, снял предохранитель и демонстративно сжал его в руке. — Я рекомендую первое. Ответа не последовало. Страх, повисший в воцарившейся тишине зала, был сильнее желания сопротивляться. По всему острову в эту ночь происходило то же самое. Там, где чинуши и мелкие сошки сопротивлялись, их встречало Сопротивление — люди, которые год ждали этого момента и он, наконец-то, пришёл. Остров менялся через медленное и равномерное давление со всех сторон одновременно, как меняется форма металла под прессом. Хосок работал до утра.

***

К дому семьи Со Чонгук приехал в половину третьего. Ступал тяжелее. Тело работало и слушалось как всегда, исправно, но внутри, где-то в районе груди — тяжесть, давящая на плечи. Каждое решение имело вес, и он с очередной пулей в голову только накапливался. Чонгук знал, что пересёк грань, за которой уже не будет прежним. Охрану убрали раньше, ещё днём. В прихожей прислуга жалась к стене. Чонгук прошёл мимо, не посмотрев на них. Господин Со стоял посреди гостиной. Он ничем не напоминал Чхве. Не было костюма и попытки собрать достоинство. Вместо этого — животный страх, который он прятал за агрессией, и пистолет в руке, направленный не на Чонгука, а на собственного омегу, сжавшегося комочком у стены: бледного, с ладонями, прижатыми к груди. Чонгук знал, что этого омегу выдали замуж насильно по договору, но не думал, что Со, мерзкий кусок дерьма, направит оружие на мужа ради собственной шкуры. — Стой, — сказал Со дрожащим голосом. — Стой, или я… — Опусти омегу, — сказал Чонгук тихо и немного устало. — Я клянусь, я… — Ты наставляешь оружие на своего мужа, — голос альфы почти не изменился, лишь обрёл едва заметные стальные нотки, — на человека, который жил с тобой в одном доме и спал в одной постели. Это единственное, что мне нужно знать. Даже грехи твои перечислять не стану. Со кричал что-то, пистолет дрожал в руке, а омега в ужасе зажмурился у стены. Чонгук двигался быстро, профессионально. Пистолет ушёл в сторону, и омега не пострадал. Тишина в комнате стала совершенно другой, чем в доме Чхве. Там было пусто. Здесь все наполнилось облегчением прислуги у дверей и тихими слезами омеги у стены, который сполз по стенке, обнимая себя за плечи. Он смотрел на Чонгука, не зная, что ожидать дальше. — Ты свободен, — сказал альфа. — Дом твой, но я не думаю, что ты захочешь тут остаться. Омега не ответил. Только смотрел непонимающе и с явным неверием в глазах. Чонгук отвернулся и вышел. Середина ночи гудела стрекотом цикад. Альфа сел в машину и несколько секунд просто дышал, положив руки на руль. Тяжесть внутри стала ещё чуточку больше. Он принял её и больше не боролся с собой. Это и была та цена, которую Чонгук выбрал сам. Телефон завибрировал. Чонгук отправил Намджуну короткое «шесть» и завёл машину.

***

Ещё месяц назад вместо нового ангара была клиника Сокджина для бедных. Тэхён любил это место, годами приходил сюда с Юнги и сам. Помогал с поставками лекарств, которые официально нигде не числились. Люди семьи Моро уничтожили клинику с полным пониманием, что делали и зачем. Быстро построили на её месте собственную базу, по-варварски стерев старое, захватывая пространство. Пока Сопротивление вывозило тела людей Моро, Тэхён стоял и смотрел на пылающий ангар с огромным удовлетворением. «Око за око». Уён рядом держал левую руку чуть в стороне от тела. Ранение несерьёзное, по касательной, но рукав заметно пропитался кровью. — Всё? — спросил Тэхён тихо. — Да, — хмыкнул Уён. — Последнего загрузили пару минут назад. Тэхён кивнул и посмотрел ещё несколько секунд на пламя пожара. Здесь будет что-то другое. Он не знал точно что, но тот огонь, что расчищал место для нового, отчасти его заслуга. Омега достал телефон. — Моро твои. На блюдечке с голубой каёмочкой, — сказал, когда Чонгук взял трубку. Парень рядом тихо постанывал, перевязывая руку. — Сопляк в порядке? — пауза на той стороне выдала, что Чонгук услышал стон. — Боишься, что Юнги тебе яйца оторвёт за него, когда придёт в себя? — Тэхён не Тэхён, если не съязвит. Омега услышал тихий смешок в трубке. — Немного зацепило, но Уён будет в порядке. Говорит — царапина. — Хорошо. Спасибо, — Чонгук хмыкнул и положил трубку. Тэхён убрал телефон и посмотрел на Уёна — тот уже кому-то махал, командовал, что-то организовывал. Весь такой бодрый, немного злой и в чужой крови. — Поехали в больницу к Сокджину, командир, — Тэхён оттащил его за ухо к машине под громкие возмущения.

***

Дом семьи Моро был самым большим из восьми. Старые деньги, старая кровь, старая гниль — застоявшаяся и самая глубокая. Моро строили своё влияние на людях — живом товаре — тихо, методично. За красивыми фасадами благотворительности и культурных фондов, аукционов произведений искусства, приёмов, улыбок на фотографиях с чиновниками. А под всем этим — маршруты, суммы и живые люди, которые стали товаром с инвентаризационным номером. Чонгук знал всё это. В те ночи в родительском доме, когда не мог спать, он прочитал и запомнил наизусть каждую страницу того, что удалось собрать Юнги после операции у Ирфана . В этот раз Чонгук снова вошёл один, приказав своим людям ждать у ворот. Смерть всей семьи Моро — его решение. Исполнить его он должен сам. Дом не спал. Все каналы связи с внешним миром перерезаны, выходы под охраной, территория закрыта наглухо. Они уже знали, что за их жизнями придут. Прислуга забилась по комнатам. А охрана, та, что осталась в самом доме, из инстинкта, который древнее разума, тихо скрылась с глаз, когда Чонгук вошёл. Семья Моро собралась в главном зале. Трое — глава, его омега и наследник. Они стояли, когда Чонгук зашёл в гостиную. Моро старый — престарелый альфа с лицом человека, который привык к тому, что всё решалось деньгами. Рядом его сын — моложе, умнее и опаснее. Омега стоял чуть в стороне. В его позе легко читалось ничем неприкрытое высокомерие. Чонгук остановился в центре зала и посмотрел на всех троих по очереди. — Ждали, значит — спокойным тоном выдал Чонгук, слегка усмехнувшись. Большая гостиная обладала прекрасной акустикой. Каждое его слово было слышно тем, кто прятался за дверями. — Думаю, вы лучше меня понимаете, почему я здесь. Глава семьи открыл было рот, но Чонгук остановил его простым жестом, приказав молчать. — Вы достаточно сказали и сделали. Теперь моя очередь, — Чонгук снял пистолет с предохранителя и опустил стволом вниз, сложив на нем обе руки. — Торговля людьми. Маршруты, которые работали десять лет. Двести семьдесят четыре имени в ваших документах — я считал. Двести семьдесят четыре человека, которые перестали быть людьми, пока вы устраивали приёмы и жертвовали деньги в культурные фонды. Чонгук посмотрел на наследника. — Ты вел операционную часть. Лично. Я знаю даты, рейсы. Видел твои подписи на документах. Потом перевёл взгляд на омегу. — Вы курировали финансовые потоки. Деньги от продажи людей проходили через ваши счета и становились чистыми, и вы знали, что это за деньги. Каждый раз, Омега не отвёл взгляд. — Знал, — тихо, но отчётливо. Этого было достаточно. Чонгук смотрел на всех троих ещё несколько долгих секунд. За стенами, дверями, за портьерами — прислуга, которая всё слышала. К обеду это пожаром разлетится по острову. Чонгук на это и рассчитывал. Не страх ради страха. Страх ради закона, у которого был исполнитель. Имя, которое будут страшиться произносить, называя лишь прозвище. То, что произошло дальше, заняло не много, времени, но достаточно, чтобы в каждом, кто слышал произошедшее, это осело. Намертво. На годы. Чтобы передавалось шёпотом — как история не об Аспиде, а о том, кто пришёл после. Просто явился, назвал вещи своими именами, вынес приговор и исполнил его собственноручно. Безымянный. Чонгук выходил из зала, когда за окном уже светало. Он шёл по коридору мимо прислуги, которая жалась к стенам, провожая его насмерть перепуганными взглядами. Именно они разнесут это, как пожар, по острову. Расскажут, как чудовище под личиной ангела смерти выходило из мертвого дома, влача за собой свои окровавленные, изломанные крылья. На улице медленно загорался рассвет. Чонгук остановился и присел на ступенях, прикрыв глаза на минуту. Только на одну, потому что больше нельзя. Тяжесть теперь такая, что её почти невозможно было нести. Восемь семей. Десятки жизней. Остров, который начнёт просыпаться через час и обнаружит, что все на нём безвозвратно изменилось. Чонгук открыл глаза и достал сигарету — последнюю в пачке. В жизни. Прикурив, он сделал одну затяжку, потом вторую. Альфа смотрел, как рассвет набирал силу, как серая дымка медленно уходила, а горизонт над морем загорался оранжевым. Намджун сказал, что Чимин верил в свет. Чонгук же сегодня оставил за собой только пепел. Может одно невозможно без другого. Альфа докуривал медленно, не торопился. Сигарета — последнее, что позволил себе этой ночью. Выбросив окурок, он ещё какое-то время смотрел, как тот догорал, а затем, достав телефон, Чонгук написал Намджуну короткое «восемь» и пошёл к машине. Теперь остров имел закон, который охранял не Аспид — Безымянный. Но в доме, падающем со склона в густой лес, его знали иначе. Там он был просто Чонгуком — тем, кто укачивал двойняшек и трепетно берёг каждую улыбку своего омеги. Не был ни именем, ни легендой — лишь мерой того, сколько боли способен вынести человек, не потеряв себя и любви.

В то утро Юнги открыл глаза, и над Зионом, наконец-то, взошло солнце.