Ты пахнешь разбитыми мечтами

      Не то. Тело под ним слабое и хрупкое. Этот учёный, решивший воспользоваться его положением для получения запрещённой капсулы знаний и согласившийся сделать это через постель, совсем не то. Хочется впиться зубами в плечо, но Аль-Хайтам отлично принимает, что прокусит эту тонкую, изнеженную кожу. Да и помнит установленное им самим правило. Никаких следов.       Он кидает взгляд на часы и понимает, что нужно заканчивать. Сосед уже должен был вернуться, но почему-то не торопится.       Чужой стон у самого уха заставляет вспомнить, чем он занимался, и он усмехается, отворачивается, когда его тянут для поцелуя, но позволяет уткнуться лицом в шею, сжать плечи и стонать-стонать-стонать. Почему-то это уже начинало раздражать, так что он решил поскорее закончить, становясь только грубее, вбивая это нежное тело в постель, но слыша болезненный стон, снова становясь мягче. Мало. Ему чертовски мало.       Он "оплачивает услуги" обещанной капсулой и тихо хмыкает, провожая учёного до двери, удивлённо вскидывая брови, когда замечает Кавеха. Его личное проклятие, громкое, никогда не затыкающееся, всегда смеющиеся, но с затаившейся грустью в алых глазах, каждый раз, стоит только поймать взгляд на себе.       Этот взгляд заставляет хмурится, поджимать губы, и снова и снова отводить взгляд, закрывая собственный разум, не давая архитектору просочиться ещё глубже. С него хватает и этого болезненного желания слышать чужой голос изо дня в день, практически физической зависимости от этих ежедневных ссор и невыносимого характера его соседа, в порыве эмоций перебивший уже практически весь его фарфор.       Он не думает, не хочет думать, когда это произошло, но знает, что слишком давно, чтобы борьба с собственными чувствами привела к какому-то результату.       Он позволяет прижаться к себе, уткнуться носом в шею, а после и обнять, почему-то, очень жалея, что не успел сходить в душ.       Сам слегка зарывается в волосы парня носом, закрывая глаза, понимая, что тот пьян по приторно сладкому запаху вина. Кавех всегда любил выпить, особенно, если мору на дорогой, качественный напиток он брал из кармана Хайтама.       — Почему ты сидел здесь? — Негромко спрашивает, чувствуя, как жмутся лишь сильнее, словно пытаясь спрятаться от чего-то в его руках и.. Почему-то это подкупало. Кавех такой сильный и смелый, совсем на думает о том, что говорит, но способный разобраться с последствиями самостоятельно, будто нарочно прикидывается слабым и нуждающимся в нём... Иногда это безумно бесило, но в такие моменты... Кавеха хотелось защитить. Даже если от собственных чувств.       — Ты забрал у меня ключи, — горячий, пьяный шёпот в шею заставляет покрыться мурашками, и Хайтам вспоминает, что... Действительно. Он же сам после последней ссоры отобрал ключи...       Тихо вздыхает, не комментаруя, и обнимает парня за талию, затягивая в дом, не стоит показывать слишком уж многое посторонним. Даже если Кавех пьян, это не повод рушить их репутации. Хотя Кавех и сам с этим отлично справляется.       Прикосновение горячих губ не то, чтобы оказывается совсем неожиданным, но все равно заставляет вздрогнуть. Это касание словно вызывает пробежавшийся под кожей электрический разряд по спине, когда он почти неосознанно прижимает архитектора к стене и смотрит сверху вниз в эти пьяные глаза, смотрящие на него с таким отчаянным желанием, что он поддаётся, прижимается к губам морщится от укуса и углубляет поцелуй, пьянея то ли от вина, то ли от вкуса самого Кавеха.       Поцелуй распаляется, постепенно заполняя собой каждую клеточку мозга, вытесняя мысли и оставляя место лишь желаниям. Руки Кавеха, с этими дурацкими тонкими пальцами, сжимают его плечи до синяков, а губы саднят от укусов, но это кажется таким идеальным: до звёздочек перед глазами, до животного рыка, когда он подхватывает парня под бёдра, чувствуя, как тот прижимается, словно пытаясь слиться. Аль-Хайтам сжимает пальцы, с силой, до синяков даже сквозь одежду, и снова слышит стон. Но в нём ни капли боли, лишь блаженство и, кажется, отчаянное желание слиться в едино.       И Хайтам полностью удовлетворяет его, сжимает крепкое тело до синих пятен, вжимает в постель, кусает за шею, игнорируя тот факт, что завтра Кавех устроит скандал, что ему нечем прикрыть этот укус. Жмурится от саднящих и, скорее всего, кровоточащих царапин на спине, и растворяется. В этом чувстве, запахе, громких стонах. Кавех всегда громкий. Во всем.       Аль-Хайтама клонит в сон, когда он прикрывает глаза, обнимая соседа в своей постели, мягко прижимая к себе и кончиками пальцев чуть поглаживая по пояснице. Хочется усмехнуться от мысли, как завтра в него будут лететь подушки от возмущенного болью в спине Кавеха, но сил на это бы потребовалось слишком много, так что он просто расслабляется, вслушиваясь в чужое дыхание. А почувствовав нежный поцелуй, удивлённо приоткрывает глаза, но Кавех уже спрятался в его руках.       — Ты пахнешь разбитыми мечтами, ты знаешь? — едва разборчивый, сонный шёпот отдаётся болью в груди, но Хайтам снова лишь хмурится, подавляя это чувство, прижимает к себе сильнее, натягивая на него одеяло, слушая тихое сопение.       — Знаю, — он прижимается губами к макушке и, закрыв глаза, проваливается в безмятежную темноту.