Двадцать первое августа

Двадцать первое августа 1995.

      Музыка приглушена, но только на время. Скучающий пацан за компьютером в кулаке зевоту давит; ещё нет такого количества людей, чтоб медленную мелодию сменять на что-то, что бьёт по барабанным перепонкам с желанием их в ошмётки разорвать. А присутствующим на музыку откровенно срать: кого-то сильнее тянет бар, где по стаканам разных форм и объёмов разливают алкоголь, кто-то курит, «темки трёт», кто-то всякую чушь под нос себе бормочет, ставя всё бабки на «зиро».       Космосу на музыку срать; он в закрытом кабинете, из-за стены которого всё равно прекрасно слышатся вопли парочки нанятых им блядей, заправляется синтенической дрянью, что мозги его превратила в откровенную кашу. Белому на музыку срать; Саня у стойки бара стоит, прижимая тонкую, как тростинку, курчавую суку к себе, и ржёт ослом, когда белобрысая в ответ на его лапающие ласки визжит, руки Белова откидывает, играясь, распаляя. Филу на музыку срать; у Валеры, кажется, ещё единственного башка болит за общее дело, за договоры, за последствия неудавшейся сделки с чеченами.       И Пчёле, разумеется, на музло тем более срать.       Официантка манит ровными, но короткими, ногами из-под своей юбки, когда приносит за столик Вите уже четвёртый — вроде — стакан с коньяком. Когда уходит, виляет бёдрами уж слишком заметно.       «Ещё бы, блять» — хмыкает сам себе Пчёлкин, закуривает. — «Уже сколько вертится, зовёт, а я не иду…»       Но Лерке, видать, девяти классов образования не хватает, чтоб понять — Вите подстилка на постоянную основу не нужна. А если б и была нужна, то вряд ли бы искал красотку среди девочек с подносом.       Он курит. Горечи не чувствует. А лучше бы почувствовал. Клин клином же вышибают?       Пчёла бы кошелёк наизнанку бы вывернул, чтоб хоть чуть ослабло чувство жрущей, царапающей… хер знает, что это было. Тоска, обида? Слова-то детские…       Актриса у стойки верещит, когда Белый пальцами с обилием перстней проходится ей по рёбрам в щекотке. Ужратый до такого состояния, что только за талию суки держаться и может, Саня смеется ей в ответ. Затихает, только когда вычурная ткань не менее блядского наряда «звезды» цепляется за один из завитков его колец.       Пчёла прищуривается; походу, затяжку на блузке курчавой ставит обручальное кольцо.       Конечно, блять.       Зимой Белый ещё шифровался — Аньку уводил куда-то в глубь коридоров, откуда с ней возвращался через минут двадцать не красный, но довольно растрёпанный. Наедине с ней не оставался, чтоб слухов не поползло. Но весной, где-то в начале апреля, как посадил жену с сыном на самолёт, рассекающий Атлантику по пути в Америку, перестал бояться быть пойманным за руку.       Актриса, видать, тоже бесстрашия поела; казино, в которое её привёл муж, — объелся, блять, груш — Кордон стала посещать в одиночку. И всегда находила того, с кем могла сесть в отдельную ложу или потанцевать у бара, руками скользя по рубашке к пряжке брюк. У всех на виду. У суки ни стыда, ни совести, даже не пыталась казаться сдержанной и всем видом своим так и говорила, каким местом заработала все свои роли, чем планировала удивить Саню.       Пчёлкин уже третий месяц к ряду борется с желанием пустить в «голубков» бутылку алкоголя. Актрису за волосы оттащить. Белова — кастрировать. Собственноручно. Даже не побрезгует.       Закон подлости работает на все сто: желанное получают те, кому это нахер не сдалось. И Белов получает. Олька в рот ему заглядывает, готовая всё, что угодно, простить — страх за него, сына, за себя, ревность, обиду отпускает. И бывшая Сурикова реально прощает. Каждый прокол. Покорно в самолёт садится и уже почти полгода в Калифорнии торчит; полуостров для неё как ссылка, которую отбывает в ожидании прощения за вещь, что и не совершала.        У Пчёлы кулаки чешутся, чтоб Саню не избить. Но он держится. Улыбается ему в лицо, руку жмёт, как минимум, дважды в день, и даже отпускает желание башку Белому свернуть, пока говорят о делах.       А потом сталкиваются снова в «Стрит-флэше». В казино Белов выразительно мацает актрису за задницу, на что она только смеется — будто говорить не умеет. Пчёлкин пьёт, курит и за каждой новой юбкой шагает в попытке распутать комок, в который спутались уже давно мысли, фантазии, страхи и прочая херня.       Сталкиваются в одном из подсобных коридоров — Витя в зал возвращается, выбрасывая из кармана брюк бумажку, на которой «еженочная» красавица помадой нацарапала свой номер, Саша, наоборот, за собой белобрысую шваль тянет в район мужского туалета.       Пчёла мимо проходит, будто Белого и не знает. А когда за свой столик возвращается, заказывает ещё одну порцию коньяка и себя с каждым глотком всё утешает — что всё нормально, скоро пройдёт, что он друг хороший, чужую жену не уводит, и, вообще, скоро выходные, в казино обязательно наведается кто-то, кто ему не успел надоесть, и тогда-то он развлечётся…       И в какой-то из дней — вроде, дело было в июле — Витю посещает злая мысль. Он на колени перед собой ставит барменшу, что пока здесь, в казино работает на испытательном сроке, и думает, что даже хорошо, что Оля улетела. Когда длинноволосая девчонка стягивает окончательно с него брюки, заглатывает сразу глубоко, с влажными звуками, от которых не возбудиться откровенно трудно, Пчёла голову запрокидывает.       Да, думает, прекрасно. Отлично, что её нет рядом. Как там говорится, с глаз долой?       Ну, и проваливай, Белова, нахер. Вон из сердца, даже если от него и не осталось толком ничего, но вон, Белова, вали за бугор. Может, ещё повезёт, и лицо твоё получится забыть?..       Барменша свой испытательный срок обрывает, когда за одну смену случайно бьёт три бокала. Её прогоняют, не жалясь в ответ на слёзы кристальные, что блестят на красных щёках, и лицо длинноволосой шалавы Пчёла забывает.       Оля же из башки никуда не девается. Только ржёт, вероятно, на другом континенте над ним.

***

      — Катрин!..       «Опа» — вскидывается Пчёлкин, когда бескрайний хохот актрисы прерывается. «Всё-таки, разговаривать умеет. Кто бы мог подумать».       Курчавая пробегает неподалёку от его столика, Сашу оставляя в одиночестве. Он хлопает глазами, словно не до конца уверен, что его излюбленная проститутка вообще рядом с ним сейчас была, и разворачивается к бару. Заказывает заранее шампанское и себе что-то покрепче.       Витя актрису не провожает взглядом. Она ему противна, как противна любая вещь, находящаяся в общественном пользовании — забитый до тесноты автобус, кабинка туалета в парке, изрисованная вандалами скамейка, какую красить бесполезно.       Белобрысая представляется Анной Кордон, но по справкам, какие Пчёла невесть по каким причинам вообще решил когда-то навести, шалава по паспорту зовётся Наташей Калининой из Пскова. Пчёлкин долго ржал.       Имя-то какое… выразительное. Под стать звезде!..       Уши отдыхают без высокого визга Калининой. Витя в какой-то миг даже надеется, что Натаха выбегает к своему «муженьку», любящему развлекаться не с целками, а молодыми пацанами, и больше в «Стрит-флэш» не вернётся. Наивность собственная веселит так, что Пчёла фыркает с сигаретой меж зубами, с кончика пепел срывается. Актриса возвращается, уже с кем-то целуясь.       Загорелая в солярии щека жмётся к другой скуластой щеке. Пчёлкин приглядывается к посетителям и предчувствует хороший улов сегодня ночью.

***

             Если бы взглядом реально можно было съесть, то от гостьи, пришедшей в казино двадцать первого августа, не осталось бы даже костей. И это понимает сама Катрин; супруг, которого за закрытыми дверями хорошей спальни она чаще зовёт «папочкой», обнимает её за плечи, иногда руку спускает вниз по локтю. А Катрин строит из себя невинную девственницу. Оборачивается, будто боится, что за мужскую ладонь на её ягодице сразу же поднимется шквал негодования гостей, но головой крутит, чтоб удостовериться, что молодой человек — явно моложе её кавалера — не прекращает на неё пялится.       Аня же на руку её «сопровождения», с которым Катрин впервые встречается, не реагирует. Точнее, реагирует, но не так, как она. Бывшая сокурсница, знавшая не Катрин Гофф, а ещё Катю Ермолаеву, только томно выдыхает, похихикивая параллельно с тем, и явно Александра будоражит. Кате не сложно вести себя похожим образом, чтоб завтрашним утром Антон оставил ей на тумбочке примерно с тысячу евро с щедрым указом «купить себе что-нибудь».       Но понимает, что наклевывется что-то более интересное.       А тот, у стены, ничего… Сидит один. Будто сама судьба Кате говорит отлучиться в «уборную», пройтись мимо русоволосового и подать осторожный знак — юбку, например, чуть приподнять или оглянуться на него у самой двери…       Катрин сдерживается только потому, что от столь дешевых методов ушла давно. Она же, всё-таки, не пустоголовая малолетка; секс в кабинке туалета уже давно не кажется чем-то до дрожи возбуждающим.       Время идёт. Русоволосый не отворачивается. «Маринует» — хмыкает себе под нос Гофф, когда официантка с бейджем на имя Валерии приносит бокал апероля.       Антон пьёт текилу с Александром и о чём-то говорит. Катя откровенно вполуха слушает; наверняка, что-то о работе…       Аня своё шампанское допивает, когда рука Белова, на которой восседают крутейшие «Rado», излишне сжимается на её бедре. Она почти было верещит, но умудряется успеть засмеяться. По огонькам в глазах Белова, по его улыбке, оголившей клыки, становится ясным, что он, напротив, именно визга и дожидается, но на Наташу злится не намерен. По крайней мере, пока.       Стрелки часов собираются в острый угол десяти часов вечера. Музыка ожидаемо становится громче, и неспешный джаз заменяется на что-то битовое.       Аня подскакивает. Рука Саши остаётся на пуфике и «греется» об место, где Наташа сидела.       Старая подруга подхватывает за ладони Ермолаеву и скулит:       — Катрин, пойдём, потанцуем!..       Пьяная. Подразнить хочет своего кавалера, расслабиться, показать в танце блузку, что дорого переливается даже в полумраке, что уж говорить про клубный свет. Катя улыбается; Калинина никогда пить не умела.       Антон похлопывает её чуть ниже локтя. В барской манере кидает:       — Иди, зайка.       Катерина слушается и довольно скоро понимает; мурашки по руке бегут не оттого, что кондиционер включают и по залу начинают холодный воздух гонять. Ей уши режет это нарицательное. Зайка…       Они с Наташей выходят на танцпол — пока ещё пустой. Катя покачивает бёдрами, старательно спиной держится к выходу, чтоб с самой собой поиграть, и ловит себя на мысли, что танцпол пуст лишь потому, что остальные не хотят им мешать. Хотят сами насладиться зрелищем: две красавицы, пьяные, задорные, яркие… Танцуют, друг по другу водя руками, и в шутке наклоняются к губам.       Где на такое ещё посмотришь, если не брать в расчёт кассеты с немецким порно и стрипушник через пару улиц?       Музыка усиливается, ускоряется. Наташа, пусть и повыше, но начинает подскакивать на каблуках; грудь пышная едва из декольте не выпрыгивает. Кате туфли жалко, шпильки сломаться могут. Потому только головой начинает качать. Тугой хвост гладит спину. Лучше б волосы кто-то на кулак намотал…       Антон такую музыку не любит, кривится, когда Катя ей подпевает — человек старой закалки, что не удивительно. Иногда Ермолаева на мысли себя ловит, что Гофф именно её женой своей сделал, а не другую девочку из всей оравы, которая за ним носится и после свадьбы, потому, что у неё имя строго советское.       Точнее, военное; самое то Антону, родившемуся спустя ровно десять лет от окончания войны, её кликать не «Катей», не «Катрин», а именно «Катюшей».       Она такое ненавидит. И «Катюшу», и культ войны, и всё, что с Союзом связано… Одна сплошная гниль и нищета. Даже Антона малость ненавидит за то, что он по прошлому скучает, в прошлом живет и жену туда планирует утащить, лишив будущего.       Потому Катрин только маску надевает, когда муж уходит налево к «девочкам» постарше, с которыми не только переспать, но и о прелестях распавшейся страны поговорить можно. Катрин глаза, уши, рот клеит купюрами. Так проще, чем Антона за каждое похождение песочить.       Ещё, того гляди, взорвётся, на улицу её выбросит… Хотя в то Ермолаева и слабо верит.       Ведь Гофф бандит. Ему нужна, может, и не особо верная, но красивая жена. А женщина его возраста, у которой лицо блестит от пота, выступившего от бесконечной готовки супов и пирогов, и руки жёсткими становятся от стирки в мыльной воде, Антону и нахер не сдалась; как-то не респектабельно подобная дама с ним выглядеть будет.       Красоты у Кати достаточно. Пока этого хватит. Остальное… будет волновать потом.       Потом. Не сейчас. Музыка бьёт по ушам, разгоняя по крови апероль, и Гофф даже Калининой, её вульгарно обнимающей за талию, не слышит. Только крутится быстрее, резче, горячее, будто на ней одежда дорогая полыхает, оборачиваясь в пепелище. Катя забывает, что, по правилам, горящую одежду с себя надо снять.       «Может, Антон виагру подсыпал, пока не видела?.. В его духе»       Наташа, видать, в дрова. Оставляет поцелуй на её шее, и, похоже, хочет не просто прикоснуться, а засос оставить. Такой, который летом хрен спрячешь. Калинина тормозит, чтоб не упасть, и Катя держит ту за локти, по инерции покачиваясь вокруг себя. Перед глазами скачет картинка, будто Ермолаева на карусели веселится, и смех срывается в хрип.       Гофф видит, что русоволосый у стены улыбается. По сути, Наташа, которая к сонной артерии присосалась вампиром, должна почувствовать резкий толчок крови в шее. Но Калинина не смеется. А Катя смеется.       Качели тормозят. Контакт найден.

***

      Идеально. Идеальный вариант Витя встречает двадцать первого августа. Девчонка развратна настолько, что может пошлостью дать фору любой из баб, которые побывали на члене Пчёлы за последние пару месяцев так точно. И, конечно, ничуть не похожа на святую Белову, которая ему чем-то напоминает деву Марию — настолько непорочна, что не веришь даже, будто могла с кем-то трахаться до дрожи в ногах, сорванного голоса и положительного теста на беременность. Но этим гостья и тянет.       Если Оля — святость, то эта — будто воплощение грязнейшего греха, который Пчёлкин не отмолит никогда.       Но и хер да бы с ним. Всё равно он сам себе дорогу в Ад выстелил — ещё когда лохов на Рижском рынке бомбил. Сейчас о карме уж бесполезно бояться.       Вроде, Наташка девку назвала «Катрин» — видать, барышня благородных кровей! Не из Пскова, не из Химок родом!..       Витя смеется себе под нос, когда она не видит, и ещё выразительнее скалится, когда серые глаза, обрамлённые ресницами с густым слоем туши, оборачиваются к нему. А у Пчёлы внизу живота сжимается горячий узел от мысли, как невъебейше горячо будет выглядеть чужая женщина с потёкшей по щекам штукатуркой, пока Витя её будет брать. Во всех позах, которые только придут в голову.       Катрин, похоже, из тех, кто согласен на любое извращение.       Гости за столом Белова косеют настолько, что уже не осознают: бокалы алкоголя они заказывают не сами. Витя Леру подзывает. У официантки глаза, как начищенные до блеска пятаки, сияют, когда Пчёла ласково руку ей на колено кладёт, но быстро тускнеют. Он просит угостить даму в песочном платье-комбинации ещё одним бокалом апероля.       Лерка скалится, но выполняет. Потом убегает в коридор, где Витя её — и не только её — когда-то трахал.       А Катрин, видать, не тупая. Оборачивается точно, зная, кто её может подпаивать. Стакана к нему не поднимает, благодаря, но смотрит так прямо, что Витя думает весь апероль из бара выкупить, чтоб напоить девчонку до потерянной башки.       Давай, золотце, отпусти себя…

      ***

      Время полночь. Казино только начинает свою работу, но мужик, который Катрин привёл с собой, видать, боится за свою машину — может, тачка превратится в тыкву? Пчёла не уверен, но бандит, что его старше где-то на лет десять точно, берёт спутницу под локоть.       Саня на себя примеряет роль добродушного хоязина, хотя «Стрит-флэш» и не его детище. Белый, сам того не понимая, играет Пчёлкину очень сильно на руку, тянет время, уговаривая остаться. На помощь ему в этом приходит и курчавая сука, у которой юбка настолько задралась, что уже видно линию кружевных чулок.       А Витя пользуется. Встаёт с места, идёт к выходу, готовый как-нибудь Катрин поймать.       Башка пустая, пьяная, идей, как ловить девчонку, нет. Но Пчёла эту часть оставляет на сегодняшную свою партию. Она ему кажется хитрой. Что-нибудь придумает.       Остаётся надеяться, что не зря он столько раз Лерку заплаканную с бокалом апероля отправлял к Катрин.       Белому удаётся Гоффа уговорить выпить на «посошок». Он соглашается. Ждут с несколько минут официантку с подносом, на котором — две рюмочки водки и нарезанный лимончик под толстым слоем сахара, что аж на зубах скрипит. Витя стоит.       Катрин уходит в дамскую комнату, погладив мужа по плечу.       К Пчёле подходит какая-то размалёванная красотка. На вид, школьница. Витя спроваживает её, угостив огоньком, и не обращает внимания на «благодарственный» поцелуй в щёку. Потирает лицо. Вроде, малолетка губы не красит.       И на том спасибо; красный след во всю рожу ему сейчас явно не нужен.       Лера уносит опустевшие рюмки так быстро, как их и приносит. Расщедрившийся сопровождающий Катрин на эмоциях даёт официантке чаевые, купюры пихает в декольте, и незадачливая любовница Пчёлкина расцветает под добрый смех Кати.       Саша за бедро держит Аню. Что-то говорит. Воображение Пчёлы подставляет под шевеление его губ какие-то слова, и Белый будто извиняется перед гостями, что проводить их до порога не может, уж слишком сильно хочет засадить актрисе прямо сейчас. Витя гонит прочь обиду за женщину, которая ничего о происходящем не знает, и прикуривает сигарету.       Гофф уходят. Оба.       Они проходят мимо Пчёлкина. Витя внимательнее осматривает свою избранницу. Она красивая — даже если учесть, что все женщины, которых он думал завалить, для Пчёлы были красивы, эта привлекательна. Хотя бы из-за чувства новизны, что его так тянет. Катя пахнет терпко. Больше Пчёла отметить не успевает.       Катрин на него мимолётом смотрит. Поровнявшись с ним, разжимает кулак.       Из её руки падает помада. Ковёр поглощает звук падения.       «Ну, сразу видно — соображает»       Пчёла забирает находку и, не окликая Катрин, уходит обратно в зал. Его знатно потряхивает.

***

      Антон верит её словам, близким к нытью, что Катя случайно оставила помаду в туалете. Главной причиной является не то, что жена потере своей чуть не плачет, а то, что в дамской комнате у зеркала она забыла косметику «Dior».       Но помимо всего Гофф покачивается от опьянения. Он зеленеет.       «Стошнит» — понимает Катрин и начинает держать дистанцию. Пятится к лестнице казино и высоким голоском, каким говорят, в её понимании, лишь ангелы, уверяет, что ждать не нужно, она поедет на такси.       Гофф верит. Садится в салон при помощи секьюрити, что на Катерину смотрит с откровенным презрением — вроде, как-то раз застукал Ермолаеву с кавалером, имя которого Катрин ещё в апреле забыла.       Антон в сон впадает, как медведь зимою в спячку, до того, как чёрный кортеж двигается с места.       Жена хмурится; ну, и позорище. Мужику сорок лет недавно исполнилось, а он так и не научился пить.       Катя по лестнице взлетает, едва машина мигает фарами у поворота. Апероль над сердцем шутит, кровь качая в раза два быстрее обычного, и ей на какие-то секунды становится жутко от мысли, что русоволосый её намёка не понял. Даже в пот кидает. Августовская ночь холодна, ветер тогда прошивает.       Её хватают за руку. Ермолаева не кричит, не проверяет, кто именно за запястье держит. А потом крепче подхватывает маленькую сумку и, надеясь, что чёрные шпильки удержат, за мужчиной бежит.       Здравомыслие теряется так же просто, как Катя «потеряла» помаду.

***

      Витя прав. Когда он через зал с Катрин торопится, то замечает, что за столом Сани уже пусто. Только на пуфике Ани лежат снятые чулки.       Злющая ухмылка искажает губы. Девушка в них впивается вдруг, тормозя в одном из коридоров, что ведёт к заднему двору, где у Пчёлы машина припаркована. И он это принимает за ахуительный аперитив.       Дорогущая помада, что в кармане брюк валяется, на вкус как сладкая химия. Витя как-то повехностно думает о «Yupi» — тоже сладко, а вместе с тем и растворяется легко. Смеется и языком сильнее проводит. За талию стискивает в ожидании хруста девичьих рёбер и дышит тяжело, выдохом ошпаривает красотке лицо. А она не из робких — одну руку через шею перекидывает, за волосы на затылке хватается. Второй скользит по рубашке к пряжке брюк.       Что она там про секс в туалете говорила? Не возбуждает?.. Надо было уточнять, с кем именно.       Пчёлкин слышит чьи-то шаги. Навряд ли муж за Катрин вернулся, но Витя дёргает свою сегодняшнюю подругу прочь и продолжает путь к парковке. Она запинается, и сердце дрожит, стуча по рёбрам, как по ксилофону. Оглядывается.       Мальчик в форме крупье равнодушно их провожает взглядом и заходит в служебное помещение.       Катрин смеется. Пчёлу её смех не бесит. Девчонка головой качает, хвост по плечам бьёт. Хочется поскорее волосы вокруг ладони обмотать, как обычно наматывают поводок.       В тачку садятся. Витя мельком осматривает задние сидения — нет, слишком мало места для них, диких — и недовольно выдыхает, выезжая с парковки в сторону Кутузовского.

***

      Окна вовсю открыты, и август уже не такой холодный для Ермолаевой. Кавалер пил, вроде? И за руль сел? Плевать. Не страшно. По крайней мере, сейчас, когда сама пьяна. Мотор рычит, Катя сама внутри рычит, мыслями себя задоря, представляя, как поскачет на этом красавце до боли в бёдрах.       Губы возвращенной помадой красит. Хочет следы после себя на мужчине оставить. Везде.       — Тебя как зовут? — осознание, что имени его не знает, приходит сразу после того, как Катрин, ветер перекрикивая, к водителю тянется. Вместе с корпусом вполне резонно тянутся и её руки, падающие к русоволосому на колени.       Он отвечает, переключив передачу:       — Пчёла.       Она тянет что-то в ответ. Проводит ещё раз помадой по губам. Потом дёргает рубашку из-под его брюк.       — Я Катрин.       — Катька, — хмыкает Витя. Девчонка злобно брови сводит, словно он её детской обидной кличкой зовёт, и повторяет, каждый слог почти выталкивая через сжатые зубы:       — Катрин.       Пчёла планирует возразить. И возражает. Но только после того, как Ермолаева наклоняется к его паху. Поднимает рубашку и первую метку ставит над пряжкой ремня. Помада — Витя цвет этот считает просто розовым, Катя выразительно поправляет, уверяя, что это коралловый — оставляет первый след.       Идея просто остановиться посреди пустого Кутузовского, поставив машину на «аварийку», кажется невероятно привлекательной.       Витя упрямо тянет:       — Катька.       Девушка недобро хмурится опять. Того гляди — и из машины на полном ходу выйдет в оскорблении. Пчёла усмехается, её толкает на кресло свободной рукой. Удерживает руль левой. Правой вздёргивает подол платья и усмехается, насколько под ним горячо и влажно. Льстит.       Гофф судорожно выдыхает. Глаза прикрыты, рот буквой «О», и головой возит по подголовнику, хотя Витя пальцами её ещё и не трахает. Что же с девочкой будет, когда Пчёлкин её на кровать бросит и ноги в шпильках — обязательно в шпильках, на это у него свой маленький, откровенно безобидный фетиш — закинет на плечи?       Витя не знает. Интерес вынуждает скользнуть подушечками пальцев под ткань нижнего белья и выжать из машины добрые девяносто в час.

      ***

      Высотка на Баррикадной стоит там, где и стояла до того не один десяток лет. Витя в квартиру заходит, но первым делом в неё влетает Катрин. Лифчик снят ещё в лифте, болтается на локтях Ермолаевой, грудь прикрывает только платье. С ним Пчёла разбирается сразу, как закрывается захлопывающаяся дверь.       Он к замку платья подходит со всеми остатками терпения, которые у него только есть. Потому, что Кате в этом платье ещё домой ехать. Порвёт сейчас — и хрен он Гофф из квартиры утром выгонит. А потому старательно тянет собачку вниз, чтоб та не зажевала ткань. Катрин его за шею обнимает, одну из ног закидывает на пояс, спиной прижимается к ближайшей стене.       Стонет. Терпение тогда не то, что в ноль… Оно в минус.       — Блять.       Катрин помогает избавиться от лифчика, хотя помощь откровенно лишняя: она только плечами ведёт, чтоб лямки платья скинуть, и бюстгальтер сразу падает в ноги. Как и дорогая атласная тряпка, только что скрывавшая все прелести Ермолаевой. Ноги стройные, ровные, талия настолько фигуристая, что даже кажется острой, и грудь.       Пчёла ловит какое-то извращенное удовольствие. Ему аккуратная «двойка» всегда нравилась больше вымени четвёртого размера.       Хоть где-то Белова не оправдывает Витиных идеалов.       Злится. Оля снова в голове, хотя перед ним и другая. И Пчёлкин на Катрин огорошивает всё, что только будоражит. Сжимает её горло, уверенный, что сам просто не заметит, как раздавит Ермолаеву, а она тому, кажется, только и рада.       Челюсти раскрывает широко, что воспринимается приглашением. Витя залепляет губы поцелуем — если это назвать так можно. Скорее, языком её рот вылизывает. Катя распаляется сильнее, голой грудью жмётся к его рубашке, мерзнёт и сразу же с Пчёлкина начинает одежду снимать, всё больше и больше ткани опрокидывая возле себя. Пуговицы из петель вылетают, их рвут с треском, какой Витя не слышит. Даёт с себя рубашку снять и под бёдра её берёт.       Ермолаева покачивается взад-вперёд на его руках. Между ног ещё горячее и влажнее, чем было до того. Девчонку пряжка колет и царапает, но она ерзает упрямо.       Сука, она просто бешеная.       Пчёлкин не против сдохнуть в момент, когда Катю возьмёт.       Кровать Витя не заправлял, — откровенно хреновая из него хозяйка — но сейчас то только на руку. Катю опускает на одеяла, а они такие холодные, что девчонка мычит в губы Пчёле, крепко ногтями впивается в плечи. Не оставляет никаких вариантов, к себе требует.       И Витя слушается — не потому, что эдакий джентльмен. Потому, что сам хочет вокруг себя почувствовать красотку.       Будь у него на полках Камасутра, он бы книгу на случайной странице открыл, Кате ткнул в картинку, и та бы согласилась, Пчёлкин в этом уверен так же, как в завтрашнем дне. Фантазия нагуляна, а вместе с тем разгульна, Пчёле срать на хреновую звукоизоляцию.       Соседям, в конце концов, не привыкать к ударам корпуса кровати по смежной стене.       Коленями упирается в матрац. Катя, кажется, задохнётся скоро, но не от руки на горле, что стискивает до звёздочек перед глазами. Глаза намокают, тушь начинает оседать. Пчёла прекращает поцелуй. Свободной рукой подбивает её бедра выше, чтоб стянуть нахер не сдавшиеся ни ему, ни ей трусы.       — Открой рот.       Она слушается. Глазами моргает. Ещё один Витин фетиш воплощается в реальность, когда зрительный контакт устанавливается. Полный, блять, восторг!.. Он средний и безымянный палец проталкивает ей между губ. Катя отчаянно сосёт. У Вити на языке вертится шутка, такая грязная, что уши трубочкой должны свернуться, и горло ей отпускает, лишь на время. Помогает с пряжкой, к которой Ермолаева тянется, и дёргает брюки вниз.       Член уже не так сильно болит.       Она вхслипывает. Что-то молит. Пчёла пальцы смачивает в её слюне и, потерев немного клитор, входит. Растягивает, неспешно, потому, что видит, Катя никуда не убежит, но девушка выгибается в груди колесом, прикрывает рот ладонью, чем стон не глушит ничуть, и желание тянуть пропадает, будто его и не было никогда.       Он трахает её пальцами, сгибая их в фалангах, расставляя шире. Влажные звуки настолько выразительны, что, если их и услышит кто из соседей, то у них сомнений не останется, чем в девяносто третьей квартире занимаются. Гофф скулит, шипит, за запястье его хватает, подталкивая, но прекращает, когда Витя снова сдавливает шею. Он едва слышит грязные словечки, какие Катя шепчет, как в замешательстве.       Просит взять, как шлюху. Пчёла себя на мысли ловит, что и так этим занимается. Но Катя в какой-то миг бесстыдно прищуривается.       Витя уже тогда чувствует запах жареного, а на периферии слышит собственный голос, утверждающий, что сейчас что-то будет.       Бинго, блять.       Ермолаева ещё шире разводит ноги. Левая ступня уже упирается каблуком в стену и на ней оставляет след летней пыльной грязи с подошвы. Но дела до туфель, что царапают Пчёле ягодицы, ей нет никакого. Только дышит тяжело загнанной собакой, дрожит. Опускает руку между их тел, случайно соприкасается с пальцами Вити, что сырые от естественной смазки.       А потом ладонью по складкам проводит и этой же ладонью обхватывает твердеющий член. Начинает водить верх-вниз.       И это так горячо вкупе с потёкшей косметикой, с пальцами, что входят в неё, что горло давят, что самая смелая Витина фантазия теперь кажется пустячной.       — Ты доигралась, — хрипит, а голоса не узнает. Катя даже не усмехается. Только глаза закатывает, когда Пчёла прикусывает сосок, сначала один, потом второй, и повторяет, как грёбанное заклинание: «Возьми меня, возьми, возьми…»       И Витя хочет — и в миссионерской позе, и в наезднице, и, блять, в любой другой, которая только на ум придёт. Но пусть девочка сначала поработает.       Поддатливая до невозможности, она напоминает мягкий пластилин. Как Пчёла захочет — так её и повернёт. Катя плачет, — от удовольствия, иных вариантов Витя сейчас не рассматривает — и тушь люто течёт. Ладошка с ухоженным маникюром двигается вверх-вниз, кожу трёт, пальцы кругом проходятся по головке, с которой Ермолаевой на живот капает предэякулят. Стоны в молекулы воздуха вплетаются, не иначе, потому что не смолкают. А возбуждение бешеное, тёмное, такое, что даже Витю немного пугает, нарастает. Он в руку ей толкается, помогая, рыча гортанно и кусая грудь.       Если она начнёт скалиться и дразниться, Витя сучку просто задушит.       — Сзади.       Он не спрашивает, не уточняет и — тем более — не предлагает. Пчёла это говорит, как данность. Катя судорожно кивает и телом подаётся, насаживается глубже на пальцы. Витя напоследок делает несколько резких движений, из девушки выбивая почти что крик, и потом резко нагибает.       А она помогает, прочь сбивает уже нагревшиеся от их игрищ одеяла, подушки и голой, сырой от посасывающих укусов грудью прижимается к матрацу, застеленному выбившейся простынёй.       Гофф перед Пчёлкиным оказывается в такой открытой позе, что что-то более откровенное и интимное сложно вообразить. Чувствует, что каменеет ниже пояса, и прижимается к ней сзади. Член, мокрый от ласк ладони девушки, легко скользит меж ягодиц.       Пальцы потирают клитор от нетерпения. Витя тогда руки ей перехватывает, одной ладонью держит, будто себя удовлетворять — это самый страшный грех. На ягодицу Катрин прилетает звонкий удар. Ермолаева хочет вскрикнуть, но слёзы горло перекрывают, и вырывается только выдох.       А Пчёле, видать, надо больше, — по-взрослому, с криками — чтоб девушка свою разрядку заслужила. И тогда Пчёлкин бьёт ещё раз, и ещё, и ещё!..       Не дождавшись, входит. Глубоко, будто плавно, но сразу на всю длину. Катя забывает, как вообще тут оказалась, и только сильнее прогибается в пояснице в самом покорнейшем жесте. Голову поворачивает, чтоб в кровать не простонать, и плачет громко, но с удовольствием крупным:       — Ещё!..       Витя слушается, потому что Катрин оправдывает все его ожидания. Берёт её в самом первобытном смысле этого слова. Руки держит, хотя она и пытается поцарапаться, будто против, но оттопыренная кверху задница явно говорит об обратном — не против. Только напрашивается.       Витя наклоняется, глубже входит и, кажется, до точки G достает. Ермолаева рычит, скулит, сопит, всё сразу, и высоко ахает, когда он наматывает длинный хвост вокруг кулака; в крови циркулирует коктейль Молотова, каким грудину должно разнести. А Пчёлкин и не против. Руки ей отпускает, чтоб на четвереньки встала, дёргает за волосы, помогая насаживаться, как надо, и смотрит, как красавицу из казино трахает. Член входит и выходит, блестит от смазки, когда выскальзывает, Катя сразу начинает бедрами вилять.       Ебейше горячая…        — Что, любимая поза? — хмыкает он, будто ему процесс откровенно наскучил. Гофф трясётся, губы кусает и смотрит на него через плечо. Выразительно кидает, невесть из каких сил собирая подобие гордости:       — Я больше по классике.       — Мерзавка.       И разворачивает её обратно на спину. Потому, что хочет увидеть растёкшуюся тушь, подводку… чем там ещё девки глаза красят? На секунду Катя себя чувствует пустой — в особенности, между ног. А потом Пчёла на неё ложится, вынуждая ноги развести сильно в стороны, ему на спину закинуть. Каблуки снова царапают бёдра. Воздух из лёгких выбивает под тяжестью чужого тела.       Ермолаева готова не дышать, если это — Витино условие для получения разрядки.       Привыкать заново к движениям, выбивающим дух из тела, не приходится. Катя понимает, что поступает опрометчиво, когда обнимает Пчёлу за плечи, под ним подтягивается, помогая себя взять, помогая приблизить оргазм, но себя успевает утешить.       Завтра уже забудет, как текла на кровати у абсолютно незнакомого человека, который её к себе в постель затащил, по сути, только тем, что долго-долго смотрел.       Движения быстрые, резкие, громкие; животами соприкасаются когда, то слышится хлопок, а сразу после — хлюпающий звук там, где мужское и женское начало собираются воедино.       Катя усмехается, — так, наверно, секс называют только монашки — а когда Пчёла вдруг целовать её начинает до ужаса глубоко, то задыхается и ловит себя на мысли, что готова перекреститься — вот как происходящее прекрасно.       Она мычит в губы и понимает, что… всё. Оба.

***

      Утром Витя вздрагивает потому, что Катя ещё у него.       Она слышит, что он проснулся, по скрипу кровати, на которой ночью ещё пару раз — как минимум — друг друга довели, и намеренно начинает ходить медленнее. Каблуки так за сутки и не сняла, теперь ноги, наверно, болят. Туфли стукаются по полу, когда Гофф надевает на себя скинутые вчера трусики.       На ластовице — пятно засохших выделений и смазки, а Ермолаева и не брезгует. Хвост истрепавшийся начинает поправлять в зеркале с такой педантичностью, что Пчёла ловит себя на мысли:       Катрин не уйдет, пока не наведёт полный марафет с макияжем, причёской и прочей бабской лабудой, на которую он, как мужчина, был крайне падок.       Потирает глаза. На ней — чёрное пятно. Хотя платье было светлым. Прищуривается. Сучка стащила его рубашку. Теперь ходит…       — Не жмёт?       Гофф качает головой. Расплетает волосы, оборачивается к кровати. Бельё надо поменять, оно грязное от спермы и следов её косметики. И, вообще, вся постель напоминает поле боя. Пчёлкин на ней — как единственный выживший солдат, которому сил не хватает, чтоб встать. Но по итогу он, хмыкая ещё пару раз, тянется к тумбочке.       В первом отсеке — сигареты.       Катя в отражение смотрит. Без косметики, какую едва смогла умыть, её лицо кажется грустным. Будто серым, прямо как августовское утро. Или дым от сигарет Пчёлкина. Он не встает, не боится, что пепел на лицо упадёт, стряхивает на пол. Всё равно, завтра домработница придёт, в порядок приведёт каждый квадратный метр двушки. И, что самое главное, ни слова не скажет.       Не зря же Витя ей платит.       — Ты куришь?       — Не курю, — отрезает так, будто комсомолка, спортсменка и красавица. Насчёт последнего Витя не спорит, но всё равно усмехается; мол, тоже мне, святоша.       Пчёла кивает, привстает на локтях. Рубашка вполне длинная, но когда Катя руки за голову заводит, чтоб волосы заколоть, ткань приподнимается и демонстрирует Вите разукрашенные его руками ягодицы. Зрелище, конечно, привлекательное, особенно по пробуждению — из-за утреннего стояка на полуголую Гофф реагирует почти так же резко, как вчера в казино. Но что-то всё равно его сдерживает и желание повторно Катрин нагнуть тупит.       Видать, похмелье.       — Мне тогда больше нечем тебя задержать.       Катя это знает. К нему спиной стоит и радуется, как вчера, что голубых глаз на себе не поймает. А вот отражение скалится. Вполне резонно.       Пчёла в потолок пыхтит. Осознает, что, когда встанет, голова закружится от сигареты на пустой желудок. Но как же ему на это откровенно срать!..       Тишина как-то странно действует на Витю; ожидаемой истерики от «оскорбленной гордости» не зазвучало, как и покорного молчаливого ухода не случилось. И Пчёлкин на миг даже думает, что Катрин ищет причину остаться, но быстро этому смеется. На кой чёрт ей это? А ему?..       Он хмыкает снова.       — Надеюсь, через девять месяцев ты сюда не притащишься с ребёнком?       — Об этом надо было думать раньше, — вдруг резко, будто порезать желает, возвращает Катя. Разворачивается на каблуках, что так комично смотрятся вместе с мужской рубашкой на теле девушки.       — Тебе повезло, что я на таблетках.       — Ну, ты осчастливила меня просто! — в открытую ржет над ней Витя; что, может, её ещё поблагодарить надо? Памятник воздвигнуть? Нерукотворный, нерукописный, какой там у Державина был?.. Пчёле до литературы сейчас дела нет, сука, зубоскалясь, что-то другое в нём разбудила. И он кидает вдогонку колкость:       — Муж-то в курсе? А-то, знаешь, по-человечески жалко старика. Он, наверно, так пыхтит, старается…       — Ты бы слова выбирал.       Она резко снимает рубашку. Каблуки в сочетании с трусиками смотрятся куда нелепее, пусть и горячее. Пчёла курит, смотрит, но к голой девице никаких поползновений не делает. А она оттого будто дуреет. Лифчик натягивает смешно, задом-наперёд его надевает, потом прокручивает, руки заламывает, просовывая плечи под бретелями:       — Муж мой — не твоего полёта птица.       — Ага, — соглашается Пчёла, усмехаясь; а он-то думал, что Катька не такая тупая… — Я так низко не летаю.       Ермолаева оскорбленно затихает, а потом, позабавив вытаращенными глазами, швыряет рубашку на кровать. Витя знает, что она оттого не порвётся, но так с его вещами обращаться какой-то однодневной сучке он позволить не мог. Почти было кидается за ней в коридор, где осталось с прошлой ночи её платье, но замирает, осознав, что, если Кате сейчас что-то скажет, она останется. И его же в этом обвинит.       Потому откидывается обратно на подушки. Одна из них пахнет терпко. Витю вдруг начинает мутить.       Он вслед ей кидает:       — Дверь захлопни, когда пойдёшь!       Катя раздраженно пыхтит в ответ. Пчёла вымученную усмешку, которой сам откровенно не замечает, давит, чтоб фурия не вернулась и не кинула ему в ещё сонную рожу другую его рубашку, в которой вчера был. Тогда бы Гофф точно не ушла.       Того Витя допустить не мог. Пусть катится… К чёртовой матери.       Оля в его голове победно хмыкает, и Витя курит снова, посылая в том же направлении и Белову. Но вот в чём разница: Катя сейчас действительно уйдет. А Олька останется.       В каком-то смысле могло быть проще, если б всё вышло с точностью наоборот. Но Пчёла об этом старается не думать. Только хвалит себя, что вчера платье Катрин в тряпки не порвал.       Сигарета истлевает, когда дверь хлопает. Витя ещё какое-то время в кровати лежит, чувствуя себя привычно опустошенным после ночных развлечений. Башка трещит, как ёбанный скворечник.       Он встает, когда пасмурное утро рассеивается тёплым светом, а в спальне становится душно. Открывает окно, растаптывая случайно брусочек остывшего пепла, и ругается грязно — брань улетает на улицу, где на высоте девятого этажа никто её не слышит.       Идёт на кухню. Там вымытая чашка из-под чая. На салфетке — номер.       Пчёла откровенно ржёт. Уверен, что салфетку выбросит.       И выбрасывает. Но предпочитает самому себе не напоминать, что в телефонной книге у него теперь на один контакт больше.