Первый снег Обаная

             Бушевала метель, и ветер неистово свистел. Дороги покрыл толстый слой снега, и каждый в этот студёный день, откладывал дела на завтра, располагаясь у домашнего очага. Но только не они. Их цель была уже совсем рядом, и крыши лачуг виднелись на горизонте.              — Хватит упорствовать! — Крикнула Юкико, подхватывая Обаная под локоть. — Сколько раз ты уже падал в снег?        — Не нужна мне твоя помощь!        — «Я справлюсь сам». Да, я уже слышала это, аккурат перед тем, как ты в очередной раз свалился в сугроб.        Обанай выругался, но противится не стал. С тех пор как Юкико узнала про его слабое зрение, она при любом удобном случае, пытается навязать свою помощь. Сначала это умиляло, но вскоре начало раздражать. Ведь он не слепой старик! И пусть глаза его подводят, он далеко не беспомощен ведь с ним Кабурамару, доверенный питомец и почти что поводырь. Впрочем, сейчас змей свился кольцом на его шее, и едва ли был готов показать голову даже за кусок лакомства. Ему было холодно, как и его хозяину, а потому и обязанности свои он отложил до лучших времён.        — Ну вот мы пришли. — Заверила Юкико. — Но я никого не вижу.        — Я тоже.        — Извини, я…        — «…Не это имела в виду.» Да, я понял. Давай уже зайдём куда-нибудь и погреемся.               Деревня оказалась пуста. Ни одной живой души, как впрочем и мёртвой, охотникам разыскать не удалось. Люди растаяли точно снег, оставляя своё добро в домах. Нет, уйти они не могли, значит информация агентов была верна, и где-то поблизости затаился демон.        Охотники были готовы. Они забрались в один из домов, заперли дверь и сели полубоком к единственному окну, укладывая мечи перед собой. Юкико удалось отыскать одну свечу. Она зажгла её после наступления темноты, и крохотное пламя беспокойно заплясало, окружённое парой ладоней.        Кабурамару выполз из-под хаори хозяина, широкой дугой окружая свечу. Юкико привычно погладила его, и удовольствие змея, передалось Обанаю. Ему почудилось, будто бы девичьи пальцы гладят его кожу, и ощущение это истомой отдалось в груди.        Они часто молчали, но молчание это никогда не было в тягость. Впрочем, иногда товарищи говорили взахлёб, особенно когда тема касалась непосредственно Обаная. Юкико ценила такие моменты, ведь по натуре юноша был молчалив и тем больше стоили его слова.        — Ненавижу зиму. — Признался Обанай. — Природа теряет цвета, как бы уравнивает всех и всё. Это неправильно.        — И тем радостнее приход весны.        — Ненавижу весну. Это время года вытекло из грязной воды художника.        — За весной идёт лето.        — Лето. — Задумчиво произнёс Обанай, и щёки его поднялись вверх. — Лето это жизнь, это рождение, это расцвет и подъем. Именно летом родилась Природа, осенью она заболела, зимой мучилась, а весной умерла, чтобы заново родится из пепла. И так происходит каждый год. Глупо, не правда ли?        Кабурамару высунул язычок, но что означал этот жест Юкико до сих пор не поняла. Она вообще мало понимала эту мудрую змею, но была уверена, что в ней заключена если не мудрость, то по крайней мере недюжинный для животного ум.        — Летом я вижу краски, — продолжил Обанай, — яркие и насыщенные. Зимой же все краски меркнут.        «Вот какова причина его слов, — подумалось Юкико, и печальная улыбка растянулась на её губах. — Интересно, а знает ли он про цвет своих глаз? Какое несчастье иметь такие глаза, и не видеть ими цвета жизни.»              из всех зеркал глаза        тебе расскажут правду        услышишь песню        из глубины колодца        или посеешь бурю…        — Не хорошо пялится на людей, Юкико, мама должна была научить тебя этому.        «Извини» — только и вымолвила она, и взгляд свой отвела, но ещё не единожды за ночь, исподлобья поглядывала на эти манящие глаза. Пламя придавало им особое очарование, и ни один изъян на юношеском лице, не мог испортить их красоту. Они были двумя бездонными мирами, планетами в космосе. Левый лазурного цвета, как голубые воды океана, такой же нежный и казалось бы чуткий. Правый, всегда широко открытый, блестел как мёд на солнце. Словно инь и янь, они становились противоречиями сливающимся в единой совершенство.        «Не хорошо пялится на людей» — повторно, словно эхом, прозвучало в ушах Юкико. И она снова отвела взгляд.        — Мне нравятся твои глаза. — Призналась Юкико, словно вор сознающийся в краже. — Говорят, характер человека можно узнать по цвету глаз. Раз так, то твой характер я никогда не узнаю.        — А разве ты меня совсем не знаешь?        — Ровно настолько, насколько ты позволяешь себя узнать.        Его пальцы опустились на её запястья, холодными прикосновениями волнуя тёплую кожу. Он слегка потянул на себя, и Юкико пришлось податься вперёд.        — Приглядись получше. — Сказал он, и слова эти звучали как вызов. — Что ты видишь?        — Я вижу…        — Ничего ты не видишь, дурья башка, потому что глаза это глаза, а не бездонные миры. — Он отпустил её запястья, и засмеялся, что было крайне редким явлением обижаться на которое, Юкико себе не позволила. — Поэты восхваляют глаза, но глаза есть плоть человеческая, и как всё людское они пусты. Да, Юкико, пусты глаза, но не их взгляд. Взглядом можно угрожать, пугать, проявлять сочувствие и даже признаваться в любви.        — Даже это? И каким же взглядом признаются в любви?        — Он у тебя появится, когда ты будешь смотреть на любимого человека.        — И что я должна увидеть глядя на него?        — А мне почём знать? Видеть мне не дано.        — Но дано любить, — словно утешая прошептала Юкико, но слова её отдавались сомнением.        Обанай остался молчалив, словно и не услышал вовсе. Пламя свечи блеснуло в его глазах напоследок, и быстро затухло утопленное в капельках воска. Воцарилась темнота. За стенами неистово свистел ветер, и каждый кто не нашёл приюта в эту ночь, будь то дворовый пёс или старый нищий, околели от мороза. Охотникам приходилось не лучше; сквозняк гулял по полу, проникал под одежду, ледяными клыками кусал за кости.        Когда глаза привыкли к темноте, Юкико сумела разглядеть своего сенпая. Он сидел сиднем, словно статуя в храме и ладони свои держал возложив на колени. Кабурамару заползал под его хаори, в поисках местечка потеплее.        «Темнота и холод. — Подумалось Юкико, и мысль эта проявилась горькой улыбкой. — Вот каково приходится Обанаю. Он совсем один, шагает во мраке, в холодном и безлюдном мраке.»        — Что ты делаешь? — Вдруг встрепенулся Обанай.        — Доверься мне.        — И зачем ты взяла мои ладони?        — Чтобы согреть. Позволь мне быть твоей свечой, хотя бы этой ночью.        Обанай стушевался, но сомнения его длилось всего миг. Он быстро пришёл в себя, и ладони его юркнули под хаори Юкико, ложась на девичью талию.        — Если ты и правда хочешь согреться, то правильнее будет сунуть руки под хаори. — Прокомментировал он, а после ласково добавил: — Ну же, дурья ты башка, сунь свои ладони под моё хаори.        И она исполнила его просьбу, ощущая как вокруг её пальцев плетётся Кабурамару.        Их головы наклонялись всё ниже, тела были всё ближе и наконец, они приблизились к подобию объятий. Глаза в глаза, лоб ко лбу, им было суждено провести эту ночь. Юкико явно расслабилась, и голова её скользнула на плечо наставника. Не прошло и минуты, она мирно засопела, а он всё вдыхал аромат её тела, пьянящий крепче любого саке.        — Беспечность тебя погубит, — ругал её Обанай, но объятья его от этого лишь крепли.               Их разбудил протяжный вой. Тут же охотники вскочили на ноги, и клинки оказались у них в руках. Выл не волк, и даже не собака, очевидно это был демон игриво возвещающий жертв о своём приближении. Он словно говорил этим: «Бегите, бегите, жалкие душонки, но вам ни спрятаться, ни скрыться, ни сбежать».        На крыше раздались шаги, за окном мелькнула тень и дверь будто бы от сквозняка отварилась, скрипя заржавевшими петлями. За порогом загорелись два тлеющих уголька, и угли эти разгорались тем ярче, чем ближе подходили охотники.        — Юкико?        — Готова!        Они ринулись в бой, и луна сделалась алой от пролитой крови.