Поворот из теней

— Ты, кажется, мёрзнешь. Вилланель смотрит на неё сердито. — Я в норме. — Хорошо, — вздыхает Ева. — Но просто имей в виду, что здесь, рядом со мной, сказочно тепло и уютно. Поначалу девушка отказывается даже шелохнуться, поэтому Ева слегка кивает ей, отворачивается к камину и издаёт звук преувеличенного удовольствия. Кажется, это работает. Через несколько секунд она слышит недовольный шёпот, звук скрипящих половиц, и старается не казаться слишком довольной, когда Вилланель тяжело опускается рядом и сразу же протягивает ладони к огню. — Лучше? — Мне нужно высушить носки. — Разумеется. Девушка стаскивает их вместе с ботинками, вешает над камином и поудобнее устраивается на своём месте. Почти неосознанным движением расстояние между стульями тут же сокращается. — Заткнись, — ворчит Вилланель, когда их взгляды встречаются, и этот совершенно глупый триумф в глазах напротив, наконец, заставляет уголки её губ приподняться. Немного похоже на перемену. Если эта мелочь означает, что они медленно находят свой путь обратно друг к другу, Еве её достаточно.

//

— Ты в порядке? Ева вздрагивает от того, насколько близко и ласково раздаётся голос. — Я в порядке. — Ты пытаешься смыть с тарелки узор. Она смотрит на блюдо в своей руке, затем снова на Вилланель, а та лишь вопросительно приподнимает брови и всем своим видом выражает такую тронутую беспокойством нежность, что Еве вдруг становится невыносимо видеть её. Если уж ты, с позволения сказать, претворение смерти, как вообще можно сметь обращаться к любому проблеску света? Поспешно отведя взгляд, женщина ставит тарелку в сушилку, хватает следующую и оттирает так же усердно, как и раньше. В первые мгновения кажется, что Вилланель уйдет и оставит её наедине со всем ассорти капризов, но вместо этого девушка молча берёт полотенце и начинает вытирать помытый донельзя фарфор. Ева чувствует, как переполняется её сердце, пока они стоят рядом друг с другом у раковины, работая в идеальной, молчаливой согласованности, едва соприкасаясь рукавами. — Что ты делаешь? — выдыхает она через пару минут. Вилланель пожимает плечами и продолжает. — А на что это похоже? Я помогаю. Ева не мешает своим глазам заскользить по линиям и изгибам лица, побуждаемая непреодолимым желанием вобрать её целиком. В том же самом мире, где эта девушка словно всегда была непомернее самой жизни, сейчас без труда отмечается, насколько она поразительно человечна. На ней уютный вязаный свитер, лицо свежее от лёгкого макияжа, волосы вскосмачены, а на губах играет довольная улыбка, пока она тихо напевает что-то себе под нос. Вилланель никогда ещё не была прекраснее, чем сейчас. От всего этого у Евы перехватывает дыхание. — Чего? Женщина тяжело сглатывает и качает головой, расплываясь в своей первой настоящей улыбке за день. — Ничего… Я просто никогда раньше не представляла, как ты занимаешься такой работой по дому. Вилланель весело хихикает. — Как ты думаешь, кто убирал мою квартиру в Париже? Напомню, что там всё было чисто и организованно до того улётного денька, когда ты решила её разгромить. Ева улыбается ещё ярче. — Я не знаю, горничная… Даже Константин. Челюсть Вилланель отвисает в притворной обиде. — Константин не остался бы и фильм со мной посмотреть, не говоря уже о том, чтобы помочь прибраться в квартире! А для горничной я недостаточно избалована. — Ты-то? — Ева фыркает. — Ты самое страшно распущенное создание, которое я встречала. — Я знаю, что мне нравится, и у меня есть вкус. Но я уже говорила тебе раньше: я хочу вполне обычных вещей, мне нравится делать многие обычные вещи. Только быть скучными хочется вместе с кем-то нескучным. Вилланель намеренно смотрит ей в глаза. Ева чувствует, как безжалостно качается кровь глубоко в груди, когда длинные пальцы девушки с осторожностью тянутся за следующей тарелкой, обвиваются вокруг её собственных и задерживаются. — Ты расстроена, — мягко констатирует Вилланель. — Разве не должна быть? — бормочет женщина в ответ, спеша снова занять руки делом. — Это всего лишь карты, Ева. Нет такой вещи как судьба.

\\

— Я помню Билла. Тяжесть признания Вилланель сокрушительно наваливается на неё, пока внутренности не завязываются в тугой узел. Воспоминание о той ночи по-прежнему настолько болезненно саднит у неё в горле, что ей приходится отвести взгляд. — Я тоже, — шепчет она, позволяя горю от смерти Билла захлестнуть её целиком, словно цунами. Ева даёт себе почувствовать гнев, вину и опустошение, которые мучили её с того момента. А затем старается дышать глубже. Её лёгкие покалывает, пока она возвращается в равновесие, и сердце болит от потери, но, подняв глаза на Вилланель, она обнаруживает, что девушка наблюдает за ней с осторожным, поразительным пониманием. Больше нет места никаким претензиям по поводу грехов их прошлого. Не теперь, когда они в очередной раз, несмотря ни на что, несмотря ни на кого, выбрали друг друга. Оттого Ева разве что слабо улыбается – это и принятие, и предложение в одном. Вилланель прерывисто выдыхает, прежде чем натянуть ответную улыбку, и прячет взгляд в дороге. Так, Еве почти кажется, что момент минул, когда по темени прилетает обухом. — Прости меня. Мне очень жаль. Всего лишь несколько элементарных слов, и, тем не менее, Ева чувствует, как они тут же охватывают всё её существо и застают врасплох. В их звучании отражается настолько грубая мука, настолько глубокое чувство угрызения запечатлено на лице Вилланель, что душа Евы начинает трепетать от края до края. Она не намеревается плакать, но глаза предательски застилает влагой. — Тогда меня ничто не заботило. И ничто ни к чему не приводило. Я не знала лучшего. — Что изменилось? — Ты знаешь, что изменилось, — выдыхает Вилланель, кивая головой в её сторону. — Теперь многое иначе, Ева. Я уже не тот человек, которым была тогда. — Я знаю, — тепло признаёт она. — И ты тоже. Я изменила тебя. — В первую очередь я сама несу ответственность за решение снова и снова совать голову тигру в пасть. Моя увлечённость расследованием распалилась ещё до знакомства с тобой. Это то, чего я искренне хотела. А потом действительно узнала тебя и, боже, не смогла остановиться, чего бы это ни стоило. Билл… То, что с ним случилось... Произошедшее на моей совести настолько же, насколько и на твоей. — Он был твоим другом, Ева, — бормочет Вилланель, её нижняя губа дрожит. — Это ударило по тебе, а я долго не понимала, насколько сильно. Я просто хотела твоего внимания и… — Спасибо, — Ева шмыгает носом и в ободряющем жесте кладёт руку Вилланель на колено. — Давай заключим сделку. Я прощаю тебя, ты прощаешь меня, и мы двигаемся дальше вместе. Продолжаем с нового листа. Когда их взгляды цепляются друг за друга, Ева видит глубочайшее облегчение, которое только можно себе представить. Нутро тут же болезненно сжимается от понимания, что, скорее всего, никто и никогда за всю жизнь Вилланель не давал ей второго шанса. Конечно, её всегда было легче забраковать и отбросить. В следующее мгновение девушка накрывает руку Евы своей, переплетая их пальцы и преданно сжимая ладонь. Тогда Ева, наконец, осознаёт в полной мере: внутри своего облачения из вурдалачей зловещности, эгоистичности и самовлюблённости, насколько напуганной и одинокой Вилланель, надо думать, была всё это время на самом деле. На какое-то время они замирают в тишине, но Ева больше не может игнорировать одну и ту же назойливую мысль. — Слушай… Мне не следовало тебя сдавать. Так не было лучше ни для меня, ни для тебя. Я разве что хреново поступила, это было бестолково и трусливо, и я сожалею об этом. Вилланель удивлённо моргает в ответ, проглатывая всепоглощающий порыв честности, а затем позволяет своим губам изогнуться в лёгкой улыбке. — Я думала, мы не просим прощения. — Мы прощаем и движемся дальше. Просто ты не была корнем проблемы. Я серьёзно виновата, я тоже ранила тебя и раскаиваюсь перед тобой. Думаю, что ты заслуживаешь услышать. В ответ Вилланель смотрит на неё в растерянности. Брови девушки на мгновение сходятся вместе, пока она переваривает и переваривает слова, как будто не в силах полностью их осознать. Зрелище вызывает новую волну ноющей боли у Евы в груди: скорее всего, это к тому же первый раз, когда кто-то извинился перед ней и действительно был откровенен. Ещё какое-то мгновение Вилланель только вдумчиво кивает в знак принятия, пока по её лицу гуляет вихрь эмоций. В конце концов, она останавливается на том, чтобы одарить Еву обаятельной ухмылкой. — Знаешь, ты могла бы избавить меня от вояжа на этот малообаятельный остров, если бы сказала чуть раньше. Она заставила меня спать в сарае со своим мохнатым и смердящим парнокопытным страшилой. Как оказалось, извиняться друг перед другом не так уж невозможно или ужасно, как Ева когда-то себе представляла.

//

— Почему ты не убила меня? — спрашивает она спустя ещё какое-то время. Вилланель немного поёживается, но смотрит с явной интригой. — Ты мне нравилась, — автоматически, легко отвечает девушка, как будто другого ответа и не может быть. — Ты меня не знала. — Ты тоже меня не знала, но одержимо изучала. Ну, почему же? — Меня завораживало. Вилланель беззастенчиво хмыкает. — Признай, Ева, я тебе нравилась. Что ж, с самого начала между ними существовало притяжение, магнетическое и неоспоримое, и Ева стремилась погрузиться в него с головой, проникнуть в сознание Вилланель, чтобы узнать всё, что она могла. — Ладно, ты мне нравилась, — смеётся Ева, прекрасно зная, что это по-прежнему правда, даже после всего произошедшего и прошедшего. — Но ты была международной наёмницей высшего класса, вся из себя погружённая в необыкновенную жизнь, которую я едва могла себе представить. Следить за тобой и твоими делами было захватывающе, это заставило меня… Чувствовать. А я была всего лишь скучной обыкновенной женщиной, с существованием пресным и полным рутины: работа, муж, дом. — Не забывай про курицу, — поддразнивает Вилланель, и Ева смешливо закатывает глаза. — Ты ведь наверняка сталкивались с потрясающими людьми в самых разных уголках планеты. Ты знала, что я к тебе присматриваюсь, и на этом всё? — Для начала, — честно отвечает Вилланель, выражение её лица становится серьёзным. — Но ты никогда не была обыкновенной, Ева. Всё в тебе было неотразимо с самой нашей встречи. Ты умная, талантливая, смешная, выдающаяся и немного странная, ты обладаешь невероятной интуицией, отвагой и бесшабашностью. Ты отстаивала свою позицию каждый раз, когда мы встречались, и обезоруживала меня так, как я никогда не ожидала. А ещё, между прочим, твой боевой напор мгновенно вызывал зависимость, всё это было очень рискованно и соблазнительно. Ева улыбается ей. — У тебя просто слабость к женщинам постарше. — Разве что с потрясающей шевелюрой, — Вилланель улыбается в ответ, но уже в следующее мгновение снова приобретает собранность и ловит взгляд. — Тебе было тоскливо в собственной жизни. Вот, что меня зацепило. — Разве не всем надоедает в какой-то момент? — Пожалуй. Только большинство не начинает гоняться за перворазрядной наёмницей по всей Европе, чтобы вкинуть перчинку. — Я чувствовала себя окружённой и в то же время задыхающейся. Измученной, но беспокойной. Я просто хотела... Большего что ли, понимаешь? — Я понимаю, — говорит Вилланель, на этот раз её взгляд впивается особенно глубоко. — Ты показалась мне одинокой. Ева невесело усмехается над этим преуменьшением. Никто никогда по-настоящему не понимал её раньше. Чувство одиночества и изолированности стало столь обыденным: Ева иногда забывала, что это совсем не то, как она должна была себя чувствовать. — Как ты могла догадаться? Тебя насторожили мои свитера, присоединённые к рубашкам, и неуместная одержимость? Она ожидает увидеть, что глаза Вилланель прищурятся от удовольствия при упоминании момента, но ничего подобного не происходит. — Нет. Просто я тоже была одинока, Ева, — признаёт девушка и смотрит на неё открыто, со смелой и абсолютной беззащитностью. — Всё время. Ева вспоминает, какой маленькой и сражённой выглядела Вилланель на диване Мартина. Она сидела там, ища ответы на свои вопросы с помощью терапии, и единственное, что удалось прояснить под руководством специалиста, прежде чем Ева сдала её к чертям: Вилланель обучили существовать определённым образом. Ева знает, что это правда. Заглянув в тёмные глубины Двенадцати, теперь знает даже больше, чем когда-либо. Возможно, у Вилланель наблюдались некоторые склонности к насилию, укоренившиеся в ней, но в основном она была заброшенной, непонятой юной девочкой, которую ловко обставили, когда она была наиболее уязвима, и сформировали так, чтобы она стала инструментом для эксплуатации. Каждый, кого она считала другом или наставником, использовал её в корыстных целях, никогда по-настоящему не инвестируя в неё как в личность. Всё только ради прибыли. Вилланель, к сожалению, была ходячим определением продукта обстоятельств. Даже Ева несёт некоторую ответственность за сформировавшийся взгляд Вилланель на себя. — Я больше не одинока, — мягко заявляет женщина, одаривая её тёплой, ободряющей улыбкой, когда их глаза встречаются. — А ты? — Не-а. Как же я могу, когда разъезжаю тут в хапнутом фургоне с чокнутой азиаткой, которая любит горчицу и голыми руками выдирать людям глаза? — подзадоривает Вилланель, всегда стремящаяся облегчить тяготы, окутывающие их. — Эй, ты тоже любишь горчицу! — Я действительно люблю, — благоговейно признаёт девушка, почти перейдя на шёпот. Да, их усилия оставить свои чувства друг к другу откровенно не высказанными становятся всё труднее и труднее с каждой минутой. — А я люблю соль, очень даже, — выпаливает женщина и тут же чувствует, что краснеет, когда Вилланель прыскает в ответ. — Конечно, любишь. Все любят соль, она суперская! Как бы Ева не ворчала на это замечание, их пальцы создают безупречное переплетение: по-новому непривычное и приятное.

\\

— Ты мне не сказала. — Ты злишься? — Нет. Боже, нет, — Ева быстро распускает волосы и проводит по ним руками. — Я всего лишь… Ты мне не сказала. — Я хотела. Правда. — Почему ты этого не сделала? — Тогда, на танцполе, я отвлеклась. И, кроме того, я вроде как... Забыла. Несколько секунд Ева просто смотрит. — Довольно значительная вещь, чтобы забыть. Её настоящие эмоции сложно прочитать. Вилланель обращает внимание на свои неосознанно напрягшиеся плечи и пытается расслабиться. — Понимаешь, я думала, что ты была мертва, когда женилась. Теперь она точно выглядит расстроенной, и до Вилланель доходит, как это прозвучало. В общем-то, не сказать, чтобы был действительно хороший способ объясниться, не так ли? Тем не менее, девушка спешит развить мысль. — Я прочитала, что заставить себя двигаться дальше, быть с кем-то другим - лучшее, что я могла сделать, чтобы перестать постоянно думать о тебе, — в этот момент слова льются сами собой. — Я была сбита с толку, мне было больно, и я не знала, что делать. Ева чувствует честность и кивает. — Наверное, я понимаю. Тишина, воцаряющаяся после этого, кажется Вилланель обескураживающе комфортной. Она могла бы пытаться объяснять дальше, но нужды нет. В конце концов, они обе проходили эти сложные периоды, которые, Вилланель уверена, лишь сильнее укрепили их связь. Ева наверняка вполне себе разделяет мысль. Внезапно девушка чувствует, как та тыкает её в руку. — Подожди-ка. Ты хочешь сказать, что я только что поцеловалась и занялась сексом с женатой дамой? Вилланель смеётся. — Похоже, всё верно. Тебе крупно повезло. Я, вот, последние несколько лет чего только не делала, чтобы залезть в штаны к замужней, но получалось так себе. — Ну, теперь я у тебя есть, — хохочет она в ответ. — Незамужняя! — Ты мне больше нравишься незамужней. Это сексуально, — протягивает Вилланель, глядя на Еву сквозь ресницы. — О, да ладно тебе, — усмехается женщина, толкая её в плечо достаточно мягко, чтобы не нарушить траекторию движения кемпера. — Ты всегда находила меня сексуальной. — Точно. Вскоре они подъезжают к Амбарной Ласточке, всё еще болтая, пошучивая и улыбаясь. Вилланель жалеет, что не рассказала что-нибудь раньше. Она всегда находила в Еве утешение, которого долго жаждала, и это казалось единственным способом для них по-настоящему понимать друг друга, чтобы выстраивать отношения. Отрадно иметь человека, с которым можно поделиться сокровенным и быть уверенным, что тебя будут любить не вопреки, а за это.