Mi amor, mi amigo

— Нет, нет, и ещё раз нет! — в сердцах бросает Ричард, выкидывая из шкафа верхнюю одежду, неизвестно откуда взявшийся сноуборд и пару стоптанных старых кед, и, наконец, находя спортивную сумку. Сумку, с которой однажды пришёл в этот дом и остался. Гэвин впервые видит его настолько обозлившимся — обычно Ричард спокоен и хладнокровен, он всегда сохраняет невозмутимое выражение лица и, порой даже, маску безразличия ко всему, лишь бы оперировать только фактами, но не чувствами. Как-то раз Ричард обмолвился, что в приступе ярости даст фору взрывной страсти Гэвина и его то ли испанским, то ли мексиканским корням, но Рид не хотел верить в это до последнего. Думал, что тот всего лишь пошутил в своей специфичной манере, и придерживался мысли, что терпение его Ричи никогда не слетит с петель. — Ричи, прошу, — Гэвин уже истёр заплаканное лицо рукавом толстовки до красноты, но слёзы и не думали переставать течь. — Умойся, — цедит Ричард через зубы, — Смотреть тошно. Гэвин задыхается от колкой и непробиваемой заложенности в носу, но всё же плывёт в ванную, стараясь не смотреть на столь жалкое существо в отражении. Он обдаёт ледяной водой лицо, бьёт себя по щекам, но не чувствует ничего. Мозгам изнутри душно и тесно настолько, что хочется вскрыть черепную коробку и измять их до состояния пюре. Изнутри его разрывает, и он не знает, куда себя деть. Гэвин просто жалок, и он знает об этом. Он слабый, трусливый, никчëмный чëртов ублюдок и, к тому же, несерьëзный. На такого человека вряд ли можно положиться — обязательно укатится в сторону, как гладкое бревно, из-за недостатка опоры. Рид не знает, жив ли до сих пор, или давно умер на задании, застрелен каким-нибудь укурышем, и находится в персональном аду. Ладно хоть не варится в кипящем масле в котле, — этой бы пытки он точно не выдержал, так как запах горелого масла на дух не переносил. Каждое мгновение он прокручивает слова Ричарда, некогда его сильнейшей веры в любовь и надежды на светлое будущее в этом несправедливом мире, и каждый раз они бьют сильнее и сильнее, как кулаком под дых, как тупым лезвием меж рëбер, и боль тупая и ноющая, как и сам Гэвин. Он себя ненавидит и презирает за выражение своих же чувств. Закрывался уже от людей — не помогло. Не помогла и своеобразная программа реабилитации в лице диких и, к счастью Рида, обоюдных романтических чувств. Ничего в этой жизни не помогает. Гэвин боится жить. Боится чувствовать хоть что-то кроме лезвий под кожей. Ричард холоден. Он и раньше был холодным, но, скорее, ко всему окружению, и это правило не распространялось на близких. В глазах у него только лëд, а сердце сковано из металла. Ричард умеет любить. Ричард умеет и терпеть, но его чувства не резиновые, и их нельзя вечно тянуть в разных направлениях, как дети делают с силиконовыми игрушками-тянучками. В какой-то момент терпение имеет свойство лопаться, и тогда реакция может оказаться непредсказуемой. В эпицентре событий опасно, но действие ударной волны никто не отменял. Островка безопасности нет — не маленькие. Ричарду надоедает просто ждать. Ждать и видеть, как Гэвин с каждым днём откладывает свою ответственность, надрываясь при этом слезами. Ричарду спокойнее одному, — так хотя бы легче и, возможно, комфортнее сохранять привычный имидж. Гэвин бросает мимолётный взгляд на стеклянную полку, тут же отводя, но вновь возвращается и всё ещё не может поверить в случившееся. Помолвочное кольцо Ричарда. Своё он снять боится, и предпочтёт просто не смотреть на собственные руки. Не видеть ничего, кроме давящей пустоты. И не в мире без Ричарда, — в адском пекле. «Ох, Рид, скажи «спасибо», что мы не успели сказать друг другу «да». Было бы ещё больнее, не правда ли?»