Вино такое терпкое, а пламя жаркое.

      — Ты отлично держишься, мой хороший, — детектив оглаживает остывающую спину, пробегается пальцами по ребрам, как будто и вправду играя на Чуе, как на арфе. Парень стонет сквозь рыдания, содрогаясь от даруемой ласки, не в силах ответить.       Мужчина отходит дальше, дергает кистью, пуская волну по гладкому телу плетью, вспарывая мягкий ворс ковра, и совершает резкий точный выпад от плеча. Кнут змеей обвивает тонкую талию, мягко — почти объятие — фол приземляется ровно на укушенную ягодицу. Оглушительный крик, кажется, вспугнул литературных птиц за окном. По истерзанной половинке стекла алая капля.       Следующий взмах опытных рук положил фол аккурат на вторую половинку. Дазай скривился, рука дрогнула и идеальной симметрии не вышло: на второй ягодице лишь наливался синим рубец. Мужчина сделал глубокий вдох, дал себе мысленную пощечину и сильнее встряхнул натруженной кистью. Придется исправлять.       Взмах, свист и на искусанной ягодице бьющегося в рыданиях стройного тела уже проявляется след чуть ниже первого, смазывая тонкую, алую дорожку. Следующий выпад и чуть выше второго рубца уже багровеет свежий укус плети, а капля крови идеально симметрично стекает по бледному, дрожащему бедру почти до впадинки под коленом.       Чуя уже слабо понимает, где он, ноги почти не держат, горло дерет от непрекращающихся криков и надрывных рыданий, в запястьях пульсирует от того, что он слишком сильно повисает на них после самых болезненных ударов, все лицо залито соленым, а внизу живота тянет так, что всё онемело. Ему кажется, что так плохо он не чувствовал себя, даже когда был на грани гибели после первой Порчи. И абсолютно точно ему слишком давно не было так хорошо.       Дазай тяжело дышит от собственного возбуждения, пьет эмоции Чуи с таким наслаждением, будто они — самое лучшее вино в его жизни, но залпом, как самый крепкий шот в придорожном баре. Глубокий вдох. Кажется, даже пламя в камине дрогнуло от резкого движения руки мужчины. Кнут летит на пол. Ковер скрадывает стук рукоятки Матрас прогибается под ботинками Осаму. Выдох. Длинные пальцы молниеносно отстегивают карабины. Чуя заваливается вперед. Перебинтованные руки обвивают спину. Вдох. Два тела мягко опускаются на постель. Выдох.       Дазай утыкается в любимую макушку и буквально живет этим огнем, втягивает его так глубоко, что прядки будто прилипают к носу. Он разрешает себе ровно десять глотков этого пьянящего пламени. Чуя лежит на нем, его потряхивает, дыхание то и дело прерывается всхлипами. Девять. На каждый глубокий вдох одного приходится с десяток мелких другого. Чуя невидящими глазами смотрит на затухающий камин. Семь. Ржавые всполохи отражаются в его глазах. Он медленно закрывает их. Тьма не приносит покоя. Четыре. Веки приходится разлепить. Пусто. Два. В комнате так пусто. Один. Телу кажется, что кто-то его обнимает, но он своими глазами видит, что он наедине с умирающим пламенем.       Его стискивают крепче.       Начинают беспорядочно гладить плечи, руки и спину, он слышит звуки прибоя. Наверное, его гладят воды. Это океан просто затягивает его в свою пучину пушистыми лапами. Легкая смерть. Шелест волн становится громче. Кажется, океан хочет что-то ему сказать перед тем, как поглотить. Чуе интересно, о чем может думать океан. Он прислушивается. Океан хвалит его, так мягко гладит волнами, такой теплый.       — Наверное, сейчас август.       — Здесь всегда август, хороший мой.       Кто бы мог подумать, что у океана такой знакомый голос. Волна подхватывает и приподнимает его, и телу становится холоднее. Видимо, его уже унесло далеко от берега. Теплые волны ласково касаются его ног, прокатываются от лодыжек к бедрам. Океан зовет его по имени, океан шепчет ему нежности, океан зализывает его раны. Немного щиплет, но неудивительно, это же соленые воды. Чуе так хочется увидеть океан. Он пытается повернуть голову, пытается разобрать черты, но в глазах тоже соленый туман. Нет! Он не может утонуть так и не разглядев его.       Нет!       Он дергает руками вверх, хочет вынырнуть, развернуться в воде и всмотреться в глубину. Но его руки ловят, гладят, его зовут голосом океана. Руки океана держат его лицо, но Чуя помнит, что у океана нет рук. Океан прижимается к его губам своими, но Чуя уверен, что у океана нет губ. Соленые.              — Твои губы соленые.       — Это твоя кровь. Вкусно? По мне, так очень, — у прибоя голос Дазая. — Посмотри на меня, Чуя.       Он с трудом смаргивает соленый морок. В первую секунду кажется, что он все же утонул и попал в предсмертную галлюцинацию: перед ним лицо Дазая с накрашенными губами. Чуя мограет еще несколько раз, в ушах отдается напетое прибоем «… это твоя кровь…», и забывает, как дышать, только смотрит, не моргая, на эти алые тонкие губы, а потом тянется на встречу. Сил нет, он не дотянется. Но ему легко даруют милость поцелуя. Он чувствует отголоски металла на чужих губах, на языке, на деснах. Поцелуй такой влажный и глубокий, что ему кажется, что он тонет. Его рот так широко открыт, что начинает болеть челюсть, чужой язык, кажется, облизывает его сердце, пока он хрипло стонет прямо в чужие легкие.       — Шшш… не жадничай. Я весь твой, — шепчет ему Дазай таким знакомым голосом. Кто бы мог подумать, что у Дазая голос океана.       Чуе возвращают кислород, он жадно глотает его, будто и впрямь только что тонул.       — Ты такой уставший сейчас, заплаканный, разбитый и невероятно красивый — Дазай отпускает его лицо, проводит ленивой рукой от тонкого натертого запястья до красных полос на ягодицах, гладит самыми кончиками пальцев прохладное бедро, задевает икры и возвращается обратно к подрагивающей спине, стянутой чокером шее, веснушчатым плечам, привстает на кровати, чуть не спугнув Чуину сладкую негу, — тебе надо попить.       Одна рука продолжает поглаживать шею и плечо, а вторая уже держит перед лицом стакан с водой. Чуя прижимается к ней губами, проводит мокрым языком между пальцами, но его мягко оттягивают за волосы.       — Нет. Сначала пить. Давай, — сосредоточиться на смысле сказанного кажется невыполнимой задачей, но для него сейчас нет ничего невозможного. Пить, ему надо попить, тогда Хозяин будет доволен. Он так резко кидается к стакану, что ударяется о его кромку зубами. — Тише. Не торопись, — Дазай старается поить его аккуратно, но они все равно проливают пару капель.       По щеке и шее теперь стекает прохладная влага, но ему все равно. Как только он делает последний глоток, снова тянется к поившей его руке, целует прохладными, искусанными губами, печально стонет, когда ее отнимают.       — Пожалуйста, мой хороший, но хватит, — Осаму укладывает его ровнее и прижимает рыжей головой к подушкам, — не ерзай, у меня ужин.       Дазай снова спускается к хрупким лодыжкам. Часть крови он уже слизал, но сколько еще осталось: ямки под коленями и бедра еще расписаны красным.       Это личная амброзия Дазая, никогда и ничто не жгло ему горло так, как добровольно пролитая кровь его Бога Огня. Осаму знает, что невероятно медленно и жестоко убьет любого, кто посмеет пролить эту кровь понапрасну. Хорошо, что его мальчика не так-то просто задеть.       Он проводит языком длинную, мокрую дорожку от лодыжки до ягодицы, смывая и впитывая весь алый, плавно отстраняется и шумно сглатывает, Чуя вторит ему таким пошлым стоном, что у Дазая сводит все от сердца до члена. Он снова склоняется над рассеченными ягодицами, водит чуть приоткрытыми губами по свежей ране, раздвигает ее края языком под аккомпанемент, наверное, самых развратных звуков, что когда-либо вырывались из обожаемого им рта, сильнее присасывается к ранке, удерживая бедра Чуи обеими руками: не то чтобы он всерьез вырывался, но лежать спокойно точно не мог. Дазай понимал это, ему не нужен банальный повод для наказаний и испорченного вечера, ему в радость подстраховать своего мальчика. Во рту сейчас растекался невероятный вкус, и он никому и ничему не дал бы себя сейчас прервать.       Мужчина с трудом отрывается и снова нарочито громко сглатывает кровавую слюну, наблюдая, как по телу Чуи волной проходит дрожь так, что отрывает бедра от волглой кровати.              Осаму прижимает сильнее, непозволительно прикрывает глаза, остатками благоразумия удерживая себя от того, чтобы не развести половинки прямо сейчас и не оттрахать Чую как есть, без смазки и растяжки, примешать еще больше крови в их вечер, пропитать багровое покрывало истинным цветом. Его мальчик все равно не посмеет сейчас сказать ему ни слова против, он примет сейчас все, что даст ему его Хозяин, а Дазай всласть напьется его слезами, болью, криками и отчаянием. Нет! Дазай встряхивает головой. Кто угодно, но не его мальчик, не его Бог Огня, не его Чуя.       Дазай снова отвешивает себе незримую пощечину: «Тянет на насилие — иди и пристрели прохожего, идиот, или найди бандита, которого можно всласть пытать на допросе, а о нем только заботься».       Он не глядя приподнимает Чую за мягкие бедра и понимает, что не сдержится, если посмотрит на то, в какой развратной позе сейчас стоит его божество. Ему точно нужно успокоиться, иначе беды не избежать.       — Посмотри на меня, — Дазай отрывает голову любовника от постели, придерживает одной рукой за медные волосы, другой за хрупкую шею, ловит пьяный и такой нуждающийся взгляд, что приходится дать себе еще пару пощечин.       Мысленных.       Будь они реальными, он бы уже лежал со сломанной челюсть. Определенно нельзя больше делать такие долгие перерывы.        — Открой рот, — Осаму смотрит сверху на послушно открытый влажный рот и демонстративно медленно роняет в него красную от крови слюну.              Глаза Чуи расширяются, он почти давится вдохом, но не смеет сомкнуть челюсть, только дышит часто-часто, не отрывая взгляд от чужих приоткрытых губ.       Дазай кладет ему на язык два пальца, то водит ими внутри, окрашивая в любимый алый, размазывая вкус своей амброзии, то разводит в стороны, раскрывая рот шире, то оттягивает в сторону искусанную губу, то давит и трет корень языка, всматриваясь в скапливающиеся от этого слезинки в уголках уже высохших глаз, наблюдает, изучает и кажется со стороны таким холодным и собранным, что сердце Чуи пропускает удар от страха. Он что-то сделал не так? Но Накахара не успевает себя накрутить, Дазай впивается в его губы с такой животной страстью, что ни капли сомнений не остается: он все делает так, как нужно.       Одной рукой он все еще оттягивает его щеку, поэтому принимать активное участие в поцелуе не получается. Но Осаму справляется и сам, переплетая свои пальцы и их языки внутри широко распахнутого рта. Из его уголка по длинным пальцам начинает стекать смешанная с кровью слюна. Дазай прикусывает, а затем посасывает его язык, прежде чем оторваться. Чуя уверен, что умрет, если сейчас разорвать этот поцелуй, он тянется дрожащей рукой к своему Хозяину, хочет схватить, удержать, притянуть обратно.       —Нельзя, — набатом раздается в задурманенной желанием голове, и рука зависает в воздухе, — не делай глупостей, мой хороший. Ляг грудью на кровать, положи руки над головой и не сдвигай ни на дюйм, понял?       — Д-да, — Чуя медленно опустился щекой на подушки и вложил натертое запястье непослушной руки в другую, будто надеясь сам себя удержать, — да, Хозяин.       Он точно все испортил.       Взгляни на них кто-то со стороны, кто-то, кто догадывается о характере их отношений (тот, кому осталось жить пару секунд), решил бы, что они ссорятся даже пока трахаются, что Чую надо свернуть в бараний рог, прежде, чем он даст себе вставить, что вся их постель состоит из непрерывного цикла укрощения и своеволия. О, как бы они ошиблись. Ленивый и несколько флегматичный по жизни Дазай терпеть не мог непослушание и проявление инициативы в их постели. Он не стал бы тратить время на кого-то, кто не способен выполнить пару четких инструкций.       Однажды, взвинченный, переполненный адреналиновым возбуждением после безумного дела Чуя пробовал спровоцировать напарника на спонтанную грубую игру. Сухой тон и грубые слова отказа навсегда врезались в память: «У меня не встает на полоумных течных сук. Сначала успокойся, а потом лезь ко мне в постель».       Он потом несколько дней унимал свою гордость, прежде чем заговорить с этим надменным выскочкой, еще парочка ушла на то, чтобы понять, что все его попытки соблазнения проваливаются толком не начавшись, и целая неделя на явку с повинной, извинения и долгожданное примирение. Примерно столько же ему потом пришлось левитировать себя в паре миллиметров от стульев и любых других твердых сидений.       Из воспоминаний его вырвала рука, что мягко легла ему на голову. Чуя напрягся, всем телом, стараясь подобрать нужные слова. Иногда, очень редко, но это все же срабатывало.       Дазай не ждал объяснений и не любил оправданий: «уточнение причины не отменяет факта совершения». На любой чужой резон у него было десять возражений, а объяснять идиотам, что они идиоты, «... хоть и бывает увлекательно, но уж слишком докучает». Но иногда (Чуя бы удивился, как на самом деле часто) ему удавалось подобрать нужные слова.       — Молодец, — Дазай чуть надавил, сильнее вжав его в подушку, топя удивленный вздох в раскаленном дыханием шелке, — ты молодец, Чуя, я очень доволен тем, как ты себя ведешь. Все хорошо, расслабься. Ты отлично справляешься.       Осаму легонько провел по изгибу спины, и вновь накрыл губами след на ягодице, а влажными от смеси крови и их общей слюны пальцами дотронулся до сжатой звездочки ануса.       — Прогнись сильнее, дорогой, и расставь ноги шире, — промурлыкал Дазай лишь немного оторвавшись от его горячей, красной половинки.       Чуе показалось, что он может сломать себе позвоночник, пожелай того этот голос.       Пока изящные пальцы мягко разминали его дырочку, лишь иногда проскальзывая внутрь не больше, чем на одну фалангу, все, о чем мог думать Накахара, это, как не сдвинуть с места запястья. Прикоснуться к себе хотелось больше, чем дышать, а дотронуться до Дазая больше, чем прикоснуться к себе. Его разрывало между желаниями, но самым ярким из них было и оставалось желание исполнить волю Хозяина.       Дазай резко сжал зубы на еще не укушенной ягодице, вместе с этим резко втолкнув в парня сразу два пальца. О! Какое темное и порочное возбуждение растекалось в нем от этих отчаянных криков, перетекающих в сладкие стоны. Еще, он хочет слышать еще. Хочет на ноты разобрать эту невозможную метаморфозу. Ему мало ушей, он хочет собственными глазами видеть, как и когда боль подхватывает удовольствие и растворяется в нем.       — Не зажимайся, мой хороший, ты отвык от меня, так что мне придется постараться, чтобы подготовить тебя, — Чуя с трудом слышал тихий голос за гулом в ушах, —будь для меня хорошим мальчиком и помоги мне помочь тебе. Хорошо?       Чуя не смог бы сейчас ответить даже если бы от этого зависела его жизнь. Пальцы Дазая, просто восхитительно длинные, выбивали из него память даже о том, что существует человеческая речь.       — Чуя! — Дазай согнул в нем два пальца и приподнял так, что колени начали отрываться от шелка покрывала. — Я не люблю ждать ответ.       — Да-да-да, хорошо, Хозяин, — Накахара через всхлипы глотал воздух, из последних сил стараясь дать членораздельный ответ, вместо криков и стонов. — Я буду, я помогу!       — Умница, дыши ровнее и расслабляйся, — мягко уговаривал Дазай, будто не он сейчас держал его на своих пальцах почти на весу. — Давай, ты справишься.       Чуя правда старался расслабиться, но стоило лишь немного отпустить напряженные мышцы, как под его собственным весом дырочка начинала невыносимо растягиваться, и он тут же снова зажимался.       — Чу-уя, — свободной рукой Дазай щелкнул его по головке напряженного члена, выбивая очередной крик — ты так жалобно стонешь, что если бы у тебя так не стоял, — и еще щелчок, — то я бы подумал, что тебе не нравится.       Чуя кричал и извивался на импровизированном крюке из восхитительно? нет, из несправедливо длинных пальцев, а когда Дазай несколько раз ущипнул его за нежную кожу на мошонке, то из его высохших было глаз опять потекли слезы, а голова заметалась из стороны в сторону с такой скорость, что волосы действительно можно было принять за потрескивающее пламя костра, и лишь запястья неподвижно лежали на том же месте. Осаму потянулся слизать соль с раскрасневшихся щек, прекрасно понимая, что этим приподнимает Чую еще сильнее, прижал волосы к подушке и тягуче провел языком от промокшего чокера до не менее промокших ресниц.       — Такие вкусные. Твои слезы всегда мне сластят, — он лег на подушку рядом, пристально всматриваясь во всю гамму эмоций на любимом лице, будто разделяя на отдельные ниточки клубок из боли, удовольствия, смущения, желания, страсти, ненависти и любви.       Накахара старался сфокусировать на нем свой взгляд, но не мог: перед глазами стояла пелена слез. И оно явно к лучшему, такими темными, пожирающими глазами на него не смотрел даже Арахабаки из глубин его собственной души. А Дазай не мог налюбоваться на это заплаканное лицо, на сведенные к переносице светлые брови, на сморщенный нос, на припухшие, блестящие глаза, на открытый, влажный рот, что уже не кричал, а лишь глухо стонал на вдохе. Не мог, но должен был.       — Мне кажется, что я заставляю тебя скучать. Так нехорошо с моей стороны, — с этими словами он лениво привстал с подушки, выпустил из пальцев жидкую медь, и ощутимо щелкнул по розовой, налитой головке.       Чуя взвыл. Все его тело сжигало себя заживо: напоротые ягодицы пекло и щипало, колечко ануса сходило с ума от чрезмерной растяжки, горло драло от криков, внутри живота все тянуло диким возбуждением, от резких, непредсказуемых щелчков по изнывающему члену из глаз сыпались ослепляющие искры, а когда он почувствовал укус на позабытом рубце от кнута на спине, это безжалостное пламя поглотило его целиком. Хватило еще одного щелчка, чтобы он, завывая, упал в бездну оглушительного оргазма, окрашивая багровые покрывала перламутром жемчуга.       Дазай мягко накрыл его обмякающий член ласкающей ладонью и нехотя расцепил зубы. Чуя сжимался на его пальцах так, что казалось, хочет оторвать их и оставить в себе. Мерно качаясь на волнах чужого экстаза, мужчина ждал, когда ритмичная пульсация вокруг пальцев успокоиться, а мышцы наконец уступят и сдадутся растяжке. Когда музыка загнанного чрезмерным удовольствием дыхания сбавила темп, он вынул из заднего кармана смазку, и, похвалив себя за предусмотрительность, выдавил ее, уже теплую, на и начал плавно двигать ими внутри.       — Думаю, так пойдет проще, — непонятно себе или Чуе пробормотал Дазай. — Ты такой мягкий сейчас. Я бы мог взять тебя прямо так, а ты бы не смог даже возразить. Не думаю, что я бы сильно тебя порвал, ты уже немного растянут… Что думаешь? Может я слишком нежен с тобой сегодня? — он говорил в пустоту, скорее по привычке. Чуя никогда не был разговорчив во время их секса, так что он не привык слышать ответ на свои пошлые реплики, да и не желал его. Ответ превращает похоть в похабщину. Ему это претило. Но Чуя умел удивлять.       — Да, пожалуйста…       — О, у нас будет диалог? — проворковал Дазай, довольно легко добавляя третий палец, — Ты хочешь меня о чем-то попросить, милый? Смелее, я не обещаю, что исполню просьбу, но обещаю выслушать.       — Да, пожалуйста, сделай так, как сказал… — пробормотал Чуя куда-то в подушку.              Он уже начал немного приходить в себя, шквал ощущений, что снес его, схлынул, обнажив мягкое нутро. Что ж, если это не будет часто повторяться, то Дазай не против и поддержать такую игру.       — Как сказал? Чу-уя, у меня такая короткая память. Что я там говорил?       Рыжая стонущая копна лишь глубже закопалась в постель.       — А, я говорил, что сегодня нежен… Ты хочешь, чтобы я был с тобой нежен? Чтобы перевернул тебя на спину, покрыл твое лицо легкими, как крылья бабочки, поцелуями, а потом ме-е-едленно занялся с тобой любовью, нашептывая нежности? Так, сладкий? Ты этого хочешь?       — Нет, — протянула подушка.       — Хм… тогда что же? —Дазай резко вздернул его за волосы, второй рукой схватив за запястья, и прижал к себе, тревожа воспаленную кожу пуговицами рубашки. — Выражайся яснее, — голову Чуи оттянули назад сильнее, чтобы видеть всю глубину его желания. — Вперед.       Он сам не понял, как у него изо рта вылетело это, а теперь горько жалел, расплачиваясь за свою болтливость. И так крепкая хватка усилилась, выдавливая из него слова.       — Не заставляй меня ждать.       — Т-ты сказал, что мог бы…       — Мог бы?       — Мог бы… взятьменяпрямотакбезподготовкипокаянемогувозразить.       — Да? Припоминаю такое. Ох, бедный Чуя, тебя это напугало? Хочешь попросить меня так не делать?       — Нет! Блять! Ты… му… агррх… просто сделай так. Возьми, не сдерживайся, порви на куски, — весь остаток спрятанной в глубине спеси ушел на этот выпад и Чуя просто обмяк, откинув голову на подставленное плечо и прошептал, — пожалуйста, Дазай, Хозяин, порви меня на куски.       — Ох… — теперь уже Дазаю придется собирать себя по кусочкам, — хорошо, сокровище, хорошо.       Последнее, что он ожидал от этой жизни — это то, что она еще сможет его порадовать и удивить. Чуя, почти всегда честный телом, принимающий и разделяющий с ним его заскоки — это, конечно, замечательно. Покорный Чуя, что честен в своих желаниях, ищущий его одобрения и поддержки, мечтающий угодить — это, бесспорно, прекрасно, но Чуя принявший его душой… Кажется, что это слишком, кажется, что это окончательно свело его с ума.       Дазай вцепился зубами в его плечо, сжал так, что заболела челюсть. Чуя даже не дернулся, даже дыхание его с ритма не сбилось, он лишь еще больше обмяк.       У Осаму кружилась голова, перед глазами пылала красным больная садистская похоть, все его существо желало выгрызть из этого плеча кусок нежной, сладкой плоти, желало умыться ароматной кровью, желало рвать, поглощать, раздирать на волокна бьющееся в агонии тело под ним, забраться прямо внутрь этого человека, измазаться и захлебнуться его соками.       Мужчина толкнул обмякшее тело обратно на кровать, а его трясущиеся пальцы безуспешно пытались справиться с невероятно лишними сейчас пуговицами. Да кто вообще придумал делать их такими крошечными и скользкими. Скользкими? Почему его пальцы скользкие? Вокруг же недостаточно крови. Мутными глазами он уставился на свои пальцы. Они все в чем-то липком и прозрачном. Смазка? Он с женщиной? Он поднес пальцы ко рту. Нет. Вкус искусственный. Зачем? Он не стал бы думать о комфорте чьего-то тела. Чьего-то? Чьего?       Взгляд с трудом фокусируется на том, что распласталось по кровати. Бледные ноги, недостаточно исполосованные зад и спина, слишком редкие, синеватые следы укусов, преступно чистая шея и черная полоска на ней, пожар вместо головы. Он втягивает носом воздух. Странно, не пахнет ни паленой плотью, ни сгоревшими волосами. Мозг с трудом вспоминает наличие слова логика, пытается связать все в одну картину, добавляет четкости зрению, и мужчина видит, что это не пожар. Это пламя волос его Бога Огня.       Он до крови прикусывает собственную щеку, чтобы отогнать кровожадный морок. Боль немного приводит в чувства.       Никаких больше перерывов.       Это абсолютно точно плохо кончится.       Теперь он в состоянии справиться с пуговицами и на рубашке, и на штанах, стянуть с себя раздражающие тряпки и прижаться кожа к коже к своему Чуе, навалиться на него сверху, зарыться в эти сверкающие пряди, задохнуться их опьяняющим ароматом, пока пах обжигает то ли желанием, то ли жаром выпоротой кожи. Дазай судорожно вспоминает на скольких пальцах закончил растяжку. На трех? Четырех? Этого хватит.       Он не обделен природой — будет неприятно, но не настолько одарен, чтобы причинить вред. То, что нужно.       Накахара лишь блаженно вздыхает, ощущая тепло и вес родного тела, не подозревая, что был на волосок от гибели несколько бесконечных, багровых секунд.       Дазай небрежно размазывает остатки смазки по своему болезненно-твердому члену, наслаждается видом расслабленного, раскрытого и пугающе-доверяющего ему любовника, поражается тому, что не ощущает ни тени страха, отвращения или непринятия. Как он так может? Он сам каждый раз, как в первый, боится, что Чуя его оттолкнет, назовет больным садистом или последним извращенцем, поставит в укор все травмы и синяки и будет, к слову, абсолютно прав, но этого не происходит. С их первого раза на оставленном Дазаем кровавом месиве, которое было когда-то пленным, и по этот момент.       — Хочешь быть разорванным мной на куски? — рычит Осаму, врываясь в упругое нутро под хриплый вскрик. — Зачем тогда так орать?       Он собирает рыжий беспорядок в кулак и выгибает Чую дугой, насаживая глубже. Истерзанные половинки ритмично ударяются о напряженный живот, вырывая все новые стоны.       Подстроиться под безжалостный темп просто невозможно, да Накахара и не пытается, просто висит в крепкой хватке, захлебываясь звуками, названия которым не дал бы ни один полиглот.       Дазай разжимает руку и парень падает на упругую постель, не пытаясь даже руками себя подстраховать. Он сейчас будто бескостный, не кричи он так сладко, можно было бы подумать, что трахаешь куклу. Осаму с ума сходит от такого Чуи, он бы втрахивал его податливое тело в кровать до потери сознания ими обоими, а потом еще пару минут.       Он сильнее сжимает скользкие от пота бедра, натягивает на член до пошлых хлопков яиц о промежность, до перешедших в вой стонов, впивается короткими ногтями в упругие бока, стискивает челюсть так, что еще немного и раскрошит зубы, сжигает легкие раскаленным воздухом, пытается как можно дольше удержать себя на эфемерной грани, но с таким аккомпанементом это совершенно невозможно.        Его сносит в пронзительный, ослепительно-яркий оргазм. Он вбивается в тело под собой короткими, ослабевающими толчками и заваливается вперед, вжимаясь в своего Бога всем телом, рвано дышит, с трудом размыкает челюсть.       — Вели-колепно, — еле выдавливает из себя Дазай.       Чую трясет от веса, пригвоздившего его к кровати тела, от удушающей тесноты, от невозможности сделать глубокий вдох, от ласкающей его член раскаленной руки. Осаму еще не до конца пришел в себя, но уже пробрался ладонью под их тела и размеренно водил ей по всей длине, массируя большим пальцем чувствительную головку под мелодию очаровательного хныканья. Чуя кончает не так ярко, как в первый раз, у него совсем не осталось сил на насыщенные эмоции, с ним остался только ровный, пастельный покой.       Дазай скатывается с него и притягивает себе на грудь, треплет рыжие волосы, второй рукой размазывает семя по ягодице и бедру.       — Ты потрясающий, хороший мой, сокровище, мой нежный мальчик. Ты так прекрасно справился, — тихий и размеренный голос убаюкивает уставшее, истерзанное тело. Осаму лениво обводит руками рельефные следы от зубов, ногтей, плети, ласкается и нежничает с засыпающим на нем утомленном любовником.       Им обязательно надо будет помыться, обработать раны, допить такое терпкое вино, но до рассвета еще много времени. Прямо сейчас они оба заслужили немного невесомого шепота, немного светлой заботы и немного уютного покоя.