Вино такое терпкое, а пламя жаркое.

      Чуя пылал вместе с огнем камина. Дазай сгорел в пламени его волос? Скорее уж он сам горел и плавился в огне глаз Дазая. Большой палец сменили указательный и средний, пробежались по губам, прижали язык, вырвав новый, уже более громкий стон. Пробрались глубже, легко нажали на корень языка, заставив содрогнуться. Чуя закашлялся, но зубы не сжал, лишь поднял глаза, на которые навернулись слезы.       Осаму шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Очень соблазнительная картина. Руки Накахары, до этого лежавшие без движения, ожили, потянулись выше. Слишком соблазнительная. Но нет. Дазай понимал, что им обоим этого будет мало, а портить такую долгожданную встречу пустой похотью он не готов.       Пальцы резко вышли из теплой тесноты рта, и ладонь отпечаталась на щеке юноши. Влажный хлопок. Короткий вскрик. После еще более тихий стон. Чей он? Осаму или Накахары?       «Как приятно печет руку.»       «Как приятно печет щеку.»       «Еще.»       Длинные пальцы снова крепко держат рыжее пламя.       — Кажется, я поспешил с выводами, — и опять бархат сменился сталью. Чуя посмотрел в глаза мужчины и вздрогнул от злости, которая плескалась в их глубине. — Кажется, мой пес совсем отбился от рук.       Еще одна пощечина, более сильная, уже от локтя, обожгла щеку. А вскрик, переходящий в стон, обжег слух Дазая. Каждый ласкал друг друга именно так, как им было нужно.       — Мой милый мальчик совсем разучился себя вести, — сладкая дрожь пробежала по телу Чуи. Тысячи мурашек спустились к паху юноши и поднялись обратно к пульсирующей щеке. Он не мог оторвать взгляд от этих жестоких глаз. — Говорить ты тоже разучился? — Левая рука детектива снова держит подбородок. Правая оттягивает голову назад, заставляя смотреть в глаза. Как будто Чуя мог их отвести. Черные сердитые омуты затягивали сознание. Щеку пекло от тяжелой руки, разум накрывал такой долгожданный страх. Парень наконец обмяк, отпустил, принял.       Горло пересохло, но он все же выдавил из себя тихое: «Нет, — но хватка не стала слабее, а глаза смотрели так же пристально и недобро. — Нет, Хозяин».       Дазай понял, что последняя разделяющая их стена рухнула. По крайней мере на сегодняшнюю ночь. Рука отпустила подбородок и мягко похлопала покрасневшую щеку. Замерла на мгновенье.       — Молодец, — легкий, сухой поцелуй согрел ладонь. Взгляд рыжий не опускал, но смотрел из-под ресниц. В глазах коктейль из желания, обожания и покоя. Хах. Взболтать, но не смешивать. Дазая унесет с одного глотка.       Осаму поднялся с кресла, теперь еще сильнее возвышаясь над партнером. Чуя шумно дышал, все еще прикованный взглядом к темным омутам, на дне которых начинает плескаться сытое довольство. Дазай переносит вес на одну ногу, второй давит на пах юноши. Дыхание сбивается на тихий скулеж. Осаму слегка прикрывает глаза от удовольствия. Усиливает давление.       — Я рад, что ты начал вспоминать слова, Чуя, — нажим становится все сильнее, —знаешь ли ты, почему я все еще не доволен?       В глазах Накахары мелькает страх, затем догадка. Сколько бы времени не прошло, но он слишком хорошо все помнит.       — Извините, Хозяин, — слова срываются с губ легко, Дазай видит это, его взгляд теплеет, нажим становится слабее, теперь носок движется из стороны в сторону, заставляя Чую захлебнуться в новом стоне.       Резко вздернув Накахару с пяток, Дазай оставил его стоять на коленях. Волосы все также оттягивает, знает, что стоит отпустить, и чертенок начнет ластиться к паху. О, нет. Они только вошли во вкус.       — Умница. Я очень доволен тобой. Встань. — рука отпускает волосы, рыжий чуть было не заваливается на бедра Осаму, но ему удается удержать себя и даже подняться не без некой грации.       — Чуя, — мужчина смотрит на него сверху вниз. Водит большим пальцем по щеке, а в глазах столько тепла, что можно ими дом топить вместо камина.— Я очень доволен тобой, ты слышишь? — легкий кивок рыжей головы не разорвал зрительный контакт. — Ты знаешь, что дальше будет больно? — еще кивок. — Ты понимаешь, что это потому, что я доволен и хочу порадовать тебя? — еще один кивок, на этот раз более уверенный. — Ты же сделаешь так, чтобы к концу я был еще больше доволен тобой?       — Да, Хозяин. — то ли шепот, то ли хрип ласкает слух мужчины. В голубых озерах столько предвкушения, что Дазай боится, как бы ему самому не сорвало крышу.       — Хороший мальчик, стой смирно, — он отрывается от нежной щеки и первым разрывает зрительный контакт, разворачиваясь на каблуках. Ещё раз придирчиво осматривает вычурную комнату: «Надеюсь, что По и Ранпо нигде не налажали», — пронеслось в темной голове.       Накахара как будто прирос к месту — даже дышит через раз. Старается смотреть перед собой, но взгляд каждый раз предательски уплывает в сторону худой фигуры, осматривает неширокие, но сильные плечи, длинные руки, тонкую талию. Взгляд на секунду останавливается на узких бедрах, плотно обтянутых светлой тканью. Кровь приливает к щекам. Та, что осталась после того, как член Чуи затвердел после первого «молодец», сорвавшегося с уст его Бога.       Дазай заглядывает в один из старинных шкафов, расставленных вдоль стен, удовлетворенно хмыкает и начинает подворачивать рукава рубашки, оголяя бинты. Чуя шумно сглатывает, все еще стараясь смотреть вперед. Глупо полагать, что Осаму не услышал бы этого в звенящей тишине комнаты.       — Закрой глаза, если не хочешь еще раз ослушаться. — мягко говорит мужчина и спасительная тьма захватывает Чую в свои объятья. Теперь есть только шорохи одежды, скрип петель и вздохи Дазая. И стук собственного сердца. Он нарастает, начинает оглушать, парню кажется, что еще немного и он впадет в панику. Но лучше так, чем открыть глаза. В момент, когда следующий удар, казалось, должен разорвать барабанные перепонки, на подрагивающие плечи легли холодные руки. — Открывай, — свет пары свечей и камина, кажется, ослепил бы, если бы его не уткнули лицом в плечо, придерживая одной рукой за рыжий затылок, а второй за оголенную талию. От накатившей благодарности Чуя готов был расплакаться. Объятие было недолгим, но этого хватило, чтобы Накахара успокоился.              Рука переместилась на холку и ощутимо сжала. Длинные пальцы обхватывали тонкую шею так, что дотягивались до кадыка. Затем Осаму мягко отстранил юношу от себя, вызвав прелестный полустон-полувсхлип.       Дазай двинулся к кровати, занимавшей почти половину комнаты.       — Подойди ко мне, хороший мой, — тембр ласкал и успокаивал, выстилая дорогу рыжего шелком. — Протяни руки, — пара кожаных браслетов сомкнулась на тонких запястьях. — Повернись лицом к кровати, — голос был до невозможности нежен, но ослушаться не было и мысли. Память заботливо подкинула сцену, где таким же мягким голосом Дазай говорит: «Не было ни одного заключенного, кто выдержал бы мой допрос», вырезая очередной жертве сердце. Страх поднялся к горлу слишком сладкой волной, голова повисла на тонкой шее, пока такой желанный палач пристегивал его руки карабинами к столбикам кровати.       — Чуя, ты можешь кричать, нас здесь никто не услышит, — напомнил все тот же глубокий и спокойный голос. Парень по привычке бросил бы очередную колкость, но воспоминания об окровавленных длинных пальцах, сжимающих в руке еще теплое сердце, уберегли его от необдуманных слов.       — Спасибо, Хозяин, — эти же пальцы ласково потрепали рыжую голову.       — Но постарайся не уворачиваться, хорошо? — Руки мужчины спустились по бокам, перебирая ребра и вырывая пошлый стон.       Как будто Чуя собирался.       — Хорошо, Хозяин, — Дазай прижался к бледной спине, ледяные пальцы медленно расстегивали пряжку ремня.       — Послушный мальчик, — горячее дыхание опалило худую шею. Язык прошелся по коже над чокером. — Мой смелый Чуя, — руки потянули вниз черные штаны и боксеры.       — Самый красивый.       Легкий поцелуй коснулся ключицы.       — Самый сильный.       Еще один поцелуй в другую ключицу.       — Самый желанный.       Холодные пальцы огладили бледный живот и спустились ниже. Ногтем провели по всей длине и несильно сжали небольшие яички.       — Мой.       Зубы сомкнулись над ключицей, выгрызая первый громкий стон. В глазах Чуи потемнело, горячая волна расходилась от нежной кожи по всему телу. Яички сильнее поджались, что вызвало глухой смешок Осаму, так и не разомкнувшего челюсть.       — А! — стон срывается в крик, голубые глаза широко раскрыты, голова откинута назад.       Чуя старается вдохнуть, не может, но не вырывается. Только тогда мужчина решает прекратить эту сладкую прелюдию к будущей боли, разжимает зубы и теперь посасывает и зализывает быстро синеющий укус.       Накахара часто дышит, стараясь проглотить весь тот кислород, который не мог в предыдущие минуты. Дазай отпускает его, еще раз проводит одним длинным пальцем по всей длине подрагивающего, налитого кровью члена. Мягко щелкает по влажной от смазки головке, глотает всхлип своего партнера, впиваясь в прохладные губы. Дыхание парня не выравнивается. Детектив хмурится и разрывает поцелуй. Быстро отходит юноше за спину к тем самым шкафам.       Чуя не успевает отдышаться, как слышит свист, а за ним еще один. Перед глазами красные всполохи, в стороне кто-то кричит, пока его спину мягко оглаживают прохладные ладони, а на кровать приземляется кнут.       — Тише-тише, мой хороший, — шепот Осаму почти не слышен за этим криком.       Чую невероятно бесит тот, кто посмел орать почти у него над ухом, заглушая жаркий шепот его Бога. До рыжего не сразу доходит, что именно он — источник шума. Он замолкает и резко смаргивает первые слезы, утопая в невесомых поцелуях, которыми Дазай усыпает его горящую спину, в прохладных ладонях, поглаживающих и сжимающих его ягодицы. Мир медленно встает на место.       — Все не так уж и страшно, ты умница. Я надеюсь, что ты вспомнил мои руки. Дыши, — родной голос слышно, как сквозь вату, но тело теперь подчиняется на рефлексах.       Всхлипы затихают, Чуя начинает ровнее дышать с каждой минутой. Дазай продолжает водить языком по влажной спине, изредка прикусывая, родные руки все сильнее сминают ягодицы. Прикосновения не закончились ни на секунду, пока дыхание рыжего не стало размеренным и глубоким, а последний всхлип не превратился в стон.       — Вот так. Молодец. Ты отлично справился, — детектив проводит по красной щеке своего мальчика, пальцем стирает слезу.       Чуя изворачивается и коротко целует ласкающую его руку, глубоко вздыхая.       — Хех, пожалуйста, мой хороший. — произносит с теперь уже совсем не колким смешком Дазай.       Этот поход своего Хозяина к таинственным шкафам Накахара старается не пропустить. Осаму нет дольше, чем в прошлый раз. На самом же деле, детектив просто залюбовался. Рука медленно перебирает кожаные хвосты флоггера, а взгляд скользит вверх и вниз по прикованным, худым, почти прозрачным рукам, разведенным в стороны, по бледной, местами веснушчатой спине, на которой отчетливо проступают два симметричных, немного вспухших краснеющих следа от кнута, по розоватой, подтянутой заднице, по длинным, стройным, сжатым между собой ногам. Точно, его персональный Бог, даже подрезанные крылья на месте. Он бы перенес с ним все страсти, даже согласился бы воскреснуть…       Легкий всхлип выдернул Дазая из фантазий. Мгновенно приблизившись, мужчина еще раз провел языком по одному из рубцов: на языке теперь металлический привкус. Кончиками пальцев свободной руки коснулся члена. С улыбкой заметил, что он не опадал ни на секунду. Он слишком долго и слишком хорошо знает своего партнера, чтобы понимать, что ему эта боль необходима даже больше, чем самому Осаму.       Короткий поцелуй под чокер, и Дазай привычным движением заносит руку. Бьет пока несильно — крутит тяжелые многохвостые плети на запястьях, окрашивая спину и аппетитную попку в равномерно розовый цвет под короткие томные постанывания.       Пару раз подходит, проводит ласкающей рукой, оценивая температуру. Чуя прогибается под каждое прикосновение. Вздрагивает всем телом, когда Дазай отходит, и стонет, стонет, стонет. Так мягко и сладко, что детектив подумывает записать его на диктофон и слушать после особо нервных дел.       Вдоволь насладившись нежными звуками, Дазай отбрасывает эти флоггеры и берет в забинтованную руку один, легче, с меньшим количеством хвостов. Замахивается пару раз на пробу и довольный результатом наносит первый удар по спине.       На нежной коже проступают более яркие полосы от хвостов. В стонах прорезается мучительная нотка. Еще несколько раз плети проходятся по спине, с десяток по раскрасневшейся заднице, и вот ноги рыжего уже начинают слабо трястись. Удары становятся чаще и хлестче, на грани возможной силы, красноватые полосы уже не различимы по отдельности. Чуя временами срывается на короткие звонкие вскрики: хвосты коричневой кожи жалят по рубцам от кнута. Или, когда Осаму специально кладет удар чуть ниже, на тонкую кожу бедер. Мужчина ловко перекидывает флоггер в другую руку: амбидекстром хорошо быть не только, когда в твоих руках пистолет. Теперь удары ложатся под другим углом, выбивая из рыжего все новые надрывные стоны.       Дазай останавливается только тогда, когда перестает чувствовать оба запястья. Вытирает вспотевший лоб. Как удачно, что на нем всегда бинты. Пару секунд любуется проделанной работой. Желанное тело мелко подрагивает, огненные пряди прилипли к влажной шее. Тц. Закрывают вид. Резкий шаг вперед. Вскинутая рука. И вот пальцы сжимаются на открывшейся холке. Прямо под чокером. Чуя запрокидывает голову, упирается затылком в грудь детектива, просит что-то голубыми глазами с поволокой, губы подрагивают. Они уже не такие бледные, на нижней губе даже можно различить след от зубов. Вторая рука Осаму оглаживает горячую спину, давит сильнее на один из симметричных рубцов, срывая резкий болезненный вскрик, который сразу же тонет в безумно мокром и жарком поцелуе. Дазай бросает короткий взгляд на пах юноши. Розовая головка прижимается к впалому животу, полоска жестких рыжих волос промокла от смазки.       — Очаровательно, —шепчет мужчина прямо в губы любовника. Проводит языком по верхней и все же разрывает этот бесконечный поцелуй. — Ты очаровательный, Чуя, — парень лишь коротко всхлипнул, сильнее вжавшись в крепкую грудь.       Он всегда такой в этих руках: мягкий, жаркий, податливый, но все еще гордый. Не попросит, не взмолится, только глазами поедает и прижимается так сильно, что кажется, хочет в самое нутро пролезть. Изящная рука ласкает горячую спину, проходится по талии, спускается ниже. Сильно сжимает одну из алых половинок, царапая короткими ногтями и вызывая прелестную дрожь.       — Ты великолепен, — легкий поцелуй в висок. — Совершенство, —губы коснулись щеки. — Живое пламя, — спустились на шею. — Ты такой молодец, — протяжный стон ласкает уши детектива.       Да, он мог быть жесток. Мог разговорить любого, даже самого матерого преступника. Мог за 20 минут заставить каждого жаться в угол в страхе, слезах и мольбах о пощаде.       Он мог быть груб: портовый лексикон он выучил раньше, чем научился нажимать на курок. Мог довести до истерики любую проститутку Йокогамы парой фраз. Но его мальчик этого не заслужил.       Когда-то Дазаю были нужны вопли и кровь, чтобы испытать возбуждение, когда-то он не мог кончить, не разрезав кожу на ком-то, кто корчился под ним. Единственная фантазия, которая была с ним, пока он удовлетворял сам себя — это тело, бьющееся в предсмертных конвульсиях, пока он вонзал в него попеременно то член, то нож.       Но это давно позади. Это все бесцветная замена его Богу Огня. Ничто не сравнится с ощущением от мучений, необходимых обоим. Ничто не затмит это чувство принятия. Принятия его садизма, его тараканов, принятия каждой частицы боли, которую Дазай даровал. Ох, как же ему этого не хватало. Он упивался каждой минутой, проведенной с парнем, который отзывается на каждый удар плети не только телом, но и душой (если бы он в нее верил). Наверное, они глубоко больны, но кого сейчас это волнует?       — Чуя, ты же постоишь еще немного для меня? — холодные пальцы перебрались на живот юноши, выводя концентрические круги вокруг пупка, заставляя влажную от пота кожу покрыться мурашками. Правая ладонь сильнее сжала холку, указательный палец резко надавил на острый кадык.       — Кх… Да, Хозяин, — прохрипел рыжий, с трудом вспоминая буквы.       — Хороший мальчик, — ногти детектива резко царапнули живот, оставляя четыре ровные красные полоски под надорванный вскрик любимого голоса.       В этот раз Дазай не задерживается дольше необходимого. Миг и кошка приятно оттягивает руку. Настолько знакомо, что детектив на секунду забывает, что он не дома. Мог бы думать о чем-то, кроме распаленного тела перед ним, мысленно похвалил бы По за такую точность. Встряхивает рукой, распутывая хвосты, замахивается уже от локтя и отчаянный крик вспарывает тишину нарисованной воображением комнаты. На ягодицах рыжего проступают девять отчетливых красных полос. Взмах. Шипение перетекает в крик, а затем в протяжный стон. Еще один. Новый крик. Новый стон. Стройное тело каждый раз вздергивает, как на дыбе. Накахара почти тонет в том море противоречивых реакций, что выдает его тело. Только ровный ритм держит на плаву.       Еще с десяток размеренных, четких взмахов плетью, и боли в голосе парня уже намного больше, чем пошлого удовольствия. Чуя и сам бы не ответил, хочет ли увернуться, а в голове лишь стучит в такт обжигающим всполохам и собственным крикам: «Постарайся… не… уворачиваться… хорошо?»       Дазай купается в этой какофонии звуков, внимательно следит за плечами и выражением лица Накахары. Ждет. Следующий удар метит на чувствительное место, где алые горящие половинки переходят в розоватые бедра. Мир перед глазами Чуи взрывается тысячей искр. Животный крик, больше напоминающий вопль, переходит в сдавленные рыдания. Ноги отрываются от пола, и парень на пару секунд повисает на руках, выгибаясь дугой.       Осаму на мгновение прикрывает глаза, позволяя себе глубокий стон, полный садистского удовольствия. Дает Чуе прочувствовать растекающуюся по венам густую боль и встать на ноги.       Следующий выпад привычно ложится на истерзанные ягодицы. Как и следующий, и следующий, и следующий. Безжалостный ритм крепких ударов не дает Чуе и шанса успокоиться. Он коротко, но пронзительно вскрикивает между все более отчаянными рыданиями. Когда плеть неожиданно укусила за нежные бедра, рыжая голова взметнулась вверх так резко, что казалось, хрупкая шея не выдержит и переломится.       Дазай впитал всю картину целиком: задранное к потолку раскрасневшееся лицо, полные воды океаны глаз, выходящие из берегов, затапливающие собой щеки, шею и даже часто вздымающуюся грудь с редкими рыжими волосками, широко открытый в немом крике рот, подрагивающий мелкой дрожью подбородок, ходящий вверх-вниз острый кадык. Одернул себя: засматриваться еще рано.       Сделал уверенный шаг к прикованному юноше, с силой сжал обе горячие потвердевшие половинки, выпил еще один всхлип с соленым привкусом из прохладных искусанных губ, жадно укусил за второе, нетронутое плечо, сжимая зубы до боли в суставах, пропуская через себя новый, граничащий с криком стон, полный мазохистского удовольствия. Еле-еле заставил себя разжать челюсть, чтобы изящно опуститься на корточки и впиться новым жестоким укусом в горящую задницу рыжего, выгрызая очередной прерывающий рыдания крик.       Мог бы Накахара видеть эту картину со стороны, кончил бы на месте, наверное, даже не притрагиваясь к себе. Но он не мог. Перед затуманенными слезами и удовольствием глазами плясали красные пятна. Он почти не слышал свои крики за биением сердца о ребра. Казалось, что оно вот-вот пробьет грудную клетку. Воображение парня в красках нарисовало ему эту картину. Как горячее, еще трепещущее сердце вырывается из груди, как Бог ловко хватает его изящными пальцами пианиста, не дав упасть на бордовое покрывало, сделав его цвет еще глубже, как пристально осматривает цепким взглядом, как второй рукой гладит дыру в груди Чуи, будто дотрагивается до души (если бы он верил в ее существование), как подносит окровавленные пальцы к тонким, бледным губам, как высовывает горячий, влажный язык, как прикрывает черные глаза, с наслаждением слизывая темные, густые капли. До невозможности развратный стон вырывается из самых глубин развращенного этим великолепным мужчиной сознания, а до предела возбужденный член подергивается, истекая предэякулятом.       Дазай может лишь догадываться, чем вызвана такая бурная реакция, но вряд ли в своих догадках он зайдет настолько далеко. Мужчина нехотя размыкает острые зубы, проводит языком по рельефному укусу и вспухшим рубцам от кошки, затем легко поднимается, захватив к постели длинный кнут. Настало время коды его симфонии, посвященной этому пламени в человеческой оболочке.