Божественное провидение

      Очередной кусочек мягкого фруктового пирога отправился в рот, и Шагир с тихим стоном откинулся на стул. Переусердствовать с нежной осенней выпечкой никогда не бывало лишним, но сейчас он чувствовал в себе не просто сладкое желание наполнить мягкое выпирающее брюшко плотнее и насладиться немного кислым, ярким вкусом ягод. Нет, гнездившееся внутри желание брало корни не из одного лишь праздного наслаждения едой и состоянием приятной полноты.       Он чувствовал себя пустым далеко не в области желудка. Казалось, что опустела сама душа, из которой выкачали все счастливые эмоции, оставив пустую оболочку, которую следовало заполнить. Из средств заполнения была только еда, чьё материальное уже неплохо натягивало собой внутренности, даря приятное тепло, волнами расходящееся от ноющего живота. Эфемерное же пока ещё не пропитало его разум полностью, но Шагир чувствовал, что ему постепенно становится чуточку спокойнее. Еда заземляла, отбивала слишком сложные мысли. Нельзя накрутить себя, когда единственное, что их занимает - ноющая горячая тяжесть, от которой хочется лечь и заснуть.       Но сколько ещё осталось попробовать...       На этом пиру, завершающем празднование удачного ритуала Сбора урожая, Шагир набрал себе просто немеренное количество блюд. И его намерение съесть всё до последней крошки было твердо, как гранитные ступени на ритуальной сцене. Нет, он не был тем типом людей, что доедают из чувства вины перед едой, чтобы ничего не пропало даром, промакивая тарелку хлебным мякишем. К таким людям он не испытывал ничего, кроме смутного сочувствия и жалости. Нет, если быть честным, он просто любил поесть. Очень хорошо и плотно, чтобы на стенки желудка давило от обилия съеденного, а вкусы мешались на языке, вспыхивая в голове молниями удовольствия. Он действительно любил хорошую еду. Хотя больше, пожалуй, Шагиру все же нравилось ощущение того, что её слишком много. И именно это его расстраивало после того, как он позорно опоздал на ритуал и почти ничего не увидел, не почувствовал тот экстаз, что охватывает присутствующих, и который ощущает каждый, когда Гёнеш проявляет свою благосклонность к своему народу.       Отступая от самого Шагира, стоило уточнить несколько деталей.       Боги и божки этого мира редко выходили на контакт с людьми, обычно присасываясь к их эмоциям и энергии по мере надобности. Но одному загибающемуся народу, мигрирующему по пустыне, посчастливилось встретить не менее загибающееся божество, что истратило свои силы в попытках сохранить вымершее за сотни лет место своего прошлого поклонения. Пустыня и война лежали вне компетенции духа природы и жизни, что не было способно даровать своим подданным боевую силу. Видимо, им суждено было встретиться: ослабшему и почти исчезнувшему Гёнешу и прародителям этого поселения.       Но ничто не дается бесплатно. Богу жизни требовались соответствующие жертвы, способные удержать его в человеческом мире, чтобы он помог выжить новому народу. Знакомый и пугающий сюжет? Отнюдь. В отличие от большинства алчных и жестоких духов пустыни, упивающихся реками крови, что делала красный песок ещё алее, Гёнеш знал прелесть искренней веры, веры людей довольных и сытых, веры тех, кто тебя не боится. Он знал прелесть искренней любви.       Эта любовь пролилась на землю его собственной кровью, благодаря которой из песков и камня поднялся цветущий оазис, медленно отвоёвывающий территории у смертельной пустоты и дарующий живительную прохладу. И тогда божеству пришла идея - если нельзя обойтись без жертв, то он хотя бы не повторит своих прошлых ошибок. Капища из костей не нужны тому, кто растит на них прекрасные сады.       И он решил - если нельзя избежать боли, пусть она будет в удовольствие. Если нельзя избежать смерти, так пусть жизнь перед ней будет слаще мёда. Если за его любовь придется платить, то пусть смерть придет не от жестокости, а от того, что любви станет слишком много, чтобы её выдержать.       И так появились иделины.       По легендам эти почти что сказочные деревья выросли там, где вместо крови упали слезы Гёнеша, плачущего о своей природе и человеческих жизнях. Он и теперь уже его народ были связаны несправедливой цепью: боги не могли жить без того, воплощением чего являлись, а люди не могли получить их дары просто так, ведь без ответного поклонения ничто не удержит духа на бренной земле, и он рано или поздно навсегда уйдёт в вечность.       И плоды сказочных деревьев, названные иделинами, стали милостью божества для будущих жертв, призванные утолить любой голод, переполнить божественной любовью как в прямом, так и в переносном смысле, сделать смерть сладкой и желаемой. Чтобы люди не соблазнились ими без надобности, Гёнеш выбрал нескольких одиноких из народа, которых не держали ни семьи, ни родня. И предложил им взять на себя ношу заботы о саде и будущих человеческих подношениях, а согласившихся приблизил к себе, позволив чувствовать свою силу постоянно.       Единственное, чего не учло божество - так этого того, что теперь все культисты носили в себе его частичку, чувствуя малую толику божественного голода по жизни и его любви. Но, когда подготовленная жертва не выдерживала милости Гёнеша, то и они могли утолить ненадолго свои желания, чтобы через время те вспыхнули с новой силой.       Шагир открыл слипающиеся от сытости глаза и с трудом придвинул к себе тарелку. И вот на этот ритуал он опоздал в этом году.       Скажем так, у ритуала была одна особенность - выбираемая каждый год жертва буквально не выдерживала любовь божества. Иделины, заключающие в себе искренние эмоции Гёнеша, не просто насыщали, даже пара штук утоляла голод, а три дарили ощущение приятной сытости, заполняя желудок похожим на мёд (по крайней мере, так говорили легенды, ибо редко кто не готовый к ритуалу, их пробовал) по своей сладости нектаром. Трёхдневный ритуал же включал в себя куда большее их количество, и вынести его не мог никто, отдавая в итоге свою душу и жизнь божеству. Самая милосердная и приятная смерть. И именно она интересовала Шагира нещадно.       Вгрызшись в кусок мяса, он застонал от невероятного нежного вкуса. Кажется, это готовили соседи, живущие через дорогу от него, у них всегда так вкусно пахло. Да, он всю жизнь любил поесть, но было в его чревоугодии что-то большее, чем просто наслаждение. Что-то сломанное в его голове, отчего иногда он мечтал о том, чтобы следующей жертвой слепой жребий выбрал его.       Хотя, возможно, это можно было считать особым благословением Гёнеша. Он не служитель культа, но Шагиру хотелось думать, что это не в нём самом что-то не так, раз он желает себе пусть и невероятно приятную, но всё-таки смертельную участь. Конечно же, далеко не все жертвы были согласны с решением выбравшей их судьбы, но спорить не решался никто. Все-таки, никто не знал, на что способно обиженное божество, и знать не хотел. Пусть Гёнеш и не был похож на духов пустыни, но и его любовь была не бесконечной. После того, как он поднял из песчаных руин цветущие сады и луга, оскорблять его было бы глупо. Потому те, кто не желал смерти, плакали молча.       А он хотел этого. Одна только мысль о том, что полнота, достигаемая с помощью обычной еды, может иметь совершенно другой уровень, стать абсолютной и поглотить разум ощущением экстаза, заставляла его сердце биться чаще. Но судьба будто решила, что идеальный кандидат на роль будущего подношения божеству чем-то не заслужил этой участи. Конечно, впереди у него было еще восемь лет - ритуал требовал человека ни слишком молодого, ни в среднем возрасте, чтобы пережить подготовку, отчего, едва достигнув совершённых летов, Шагир с нетерпением ждал, когда из списков вытащат его имя. Но прошло четыре года, а его заветная мечта так и не осуществилась. И, словно этого было мало для разочарования, в этом году он не успел на кульминацию ритуала. Просто восхитительно.       Зло выдохнув, он потянулся к кружке с горячим бульоном и полил из неё мясной пирог, чтобы размягчить пропеченую корочку. Хотя бы возможность набить пухлый живот едой у него не отняли, и, несмотря на тесноту, от которой хотелось заёрзать на сиденье, он ещё мог есть и был готов поклясться Гёнешем, что не выйдет из этой палатки, пока либо всё не съест, либо его не попросят уйти из-за окончания пира, до которого было не так далеко - солнце медленно уходило за горизонт.

***

      С того момента, как последние капли вязкого медового сока были собраны в пузатые сосуды несколькими парами одинаково аккуратных рук с отточенными движениями, лишёнными излишней суетливости, прошло уже много часов, и люди, своим торжественным гомоном заглушившие последний придушенный стон священной жертвы, уже успели накрыть длинные столы и разбрестись по лугам вокруг храма, чтобы наконец и самим почувствовать приятную пресыщенность не одним лишь зрелищем, но и хлебом. Хотя, благодаря щедрой любви своего божества, жители деревни принесли на праздничные столы, натужно скрипевшие в самом начале, не один лишь хлеб, а множество всевозможных блюд.       В этот праздник каждая семья и каждое хозяйство, даже несколько давно одиноких стариков воплощали в жизнь свои лучшие рецепты, у кого оттачивавшиеся поколениями, а у кого каждый раз столь непохожие на предыдущий результат, что казалось, будто то было совершенно новое блюдо. Жареное и запечёное, блестящее от растекавшегося по тарелкам ароматного сока мясо на разных концах длинных столов было окружено овощами, крупами и пирогами. Фаршированные птичьи тушки казались ещё одними жертвами почитаемому Гёнешу - настолько туго они были набиты. Кувшины дымились золотистым бульоном, отсвечивали красноватыми разводами от сока ягод, смотрели в небо мутными молочными глазами, полуприкрытыми горячей пенкой, пустеющие бутылки источали винные ароматы, до того запечатанные там не один год, а несколько бочонков принимались радостно шипеть и плеваться хмельной пеной, стоило кому-то подойти к ним с пустой кружкой или старым кубком, которые несколько семей ещё хранили в закромах.       Оглушённое состояние после зрелища жертвы в этот день каждый год быстро сменялось сытым довольством, а после и усталой приятной негой, в которой предстояло утопать ещё несколько дней. За общими столами звук множества жующих челюстей уже начинал прерываться на беседы, чтобы дать отдых животам, но не отпускать людей прочь, дабы те, передохнув и наговорившись, могли снова вернуться к пиру. Подобное творилось и в отдельных беседках, где предпочли уединиться несколько компаний, периодически посылавшие своих самых резвых и будто ещё слегка голодных к общим столам набрать с них того, что не успели взять в предыдущие разы, или успели, но уже приговорили, однако желали бы повторить.       Ленивая песня плела узор с нотами струнного легато, который постепенно накрывал собравшихся, как кружевной платок, от чего празднующие становились ещё больше похоже на круглобрюхих мух, прилёгших отдохнуть на липкие сети паука. Вот только паук тоже был сыт, и позволял безобидным насекомым использовать паутину заместо гамака.       Именно такими - полными сытости и беззаботного довольствия - людей наблюдала живая тень, скользящая между снующими фигурами с самого утра. Невзрачный длиннополый плащ укрывал фигуру, маскируя скорее с притоптанной пыльной травой, чем с пёстрой по случаю праздника толпой, но никто этого не замечал, все были слишком заняты другим.       Провёдший три дня и три ночи на ногах Калеб даже через несколько часов после рассвета не мог сомкнуть глаз в своей келье, куда он отправился после того, как вместе с остальными служителями культа Гёнеша до весны запечатал последний сосуд с соком, когда им будет нужно окропить чёрные поля, чтобы те питали будущие зелёные всходы. Лишь несколько старших служителей ещё оставались в священном хранилище, куда в следующие дни предстояло перенести оставшиеся на деревьях после ритуала иделины, но до их таинства Калеб не был допущен.       Всего пять лет назад он перешёл из младшего сана в средний, что позволяло ему не только присутствовать на ритуале, но и помогать довести выбранную жребием жертву до самого конца, чтобы уже собственные руки окатило волной сладкого сока, горячего от человеческого тела, где он настаивался и концентрировался предыдущие два дня, перемешиваемый руками культистов, массирующих жертвенный живот. Каждый год следовавшая за этим ночь была бессонной почти для всех, кому уже было положено приобщаться к божественной любви через сияющий на солнце нектар, полный самой жизнью.       Накидывая на чёрную, торжественно расшитую форму плащ, закрывая лицо капюшоном, Калеб с лёгким смущением вспоминал, как подобным образом выбирался на праздник остальных сельчан в первый год, когда он смог присутствовать на ритуале до самого его завершения. Тогда он чувствовал, как раз и навсегда для него перевернулся целый мир, даже целая ночь разговоров со столь же восторженным Эшли - давним другом, которому повезло на год раньше войти во взрослые лета - не помогла избавиться от переполнявших эмоций, и тогда культист с особенным наслаждением без устали целый день сновал от стола к столу на празднике людского чревоугодия.       Лишь после, придя в себя и остудив голову, но не сердце, всё ещё обожжённое соком божественных фруктов, он с ужасом представил, что могло бы произойти, узнай в нём кто-нибудь из людей одного из преданных служителей их общего божества.       Ни для кого в поселении не было секретом, что любой приём пищи был для культистов сакральным настолько, что они даже не имели общей столовой, чтобы каждый раз не мучить себя видом жующих собратьев. Даже самые младшие, кто ещё не ощутил на руках сладостного сока, забыть о котором было невозможно более никогда, смотрели на едящих людей так, как никто больше в деревне не смотрел.       И остальных это пугало.       Все знали о том, что жертвой становился лишь один человек, выбранный слепой случайностью, но каждый боялся, что культистам, стоит им только соблазниться видом едящих людей, может прийти в голову мысль уподобиться почитаемому божеству и заиметь себе собственную жертву, чтобы та ласкала взоры не только в священные три дня.       И потому все вылазки в деревню, если это не были редкие выходы для закупки необходимым продовольствием, материалом и инструментом, держались от остальной деревни в тайне. Сами культисты, обособившиеся за пределами деревни, так что даже не все знали, где их можно найти, редко держали подобное в секрете друг от друга и, встретив собрата, облачённого в плотно запахнутый плащ поверх одежды даже в жаркий день, лишь кивали да напоминали об осторожности. Ведь если по деревне поползут слухи о том, что за их отдыхом наблюдают, то расслабленная и естественная атмосфера, полная искреннего наслаждения, обернётся холодными колючками скованного недоверия на многие годы.       И от того Калеб был предельно осторожен, вливаясь в поток людей, выносивших на праздник очередное блюдо, встреченное радостным приветствием, каким обычно встречают дорогого сердцу гостя, пропадавшего до этого целый год. За этот день он успел заметить ещё несколько будто бы невидимых плащей, но ни разу не повернул головы, чтобы встретиться с чьим-нибудь знакомым взглядом. Он не хотел кого-то узнать и боялся, что их переглядывания кто-то заметит. Ему было достаточно уже того, что он кого-то увидел, ведь это означало, что увидели и его, так что дополнительно обозначать своё присутствие он не собирался.       В этот день он не чувствовал усталости, хотя силы его тела определённо были истощены, от чего ноги чаще обычного запинались при ходьбе, а руки неловко сминали длинные рукава верхней одежды. Но Калеб не замечал этого, подсаживаясь напротив очередной радостно пирующей компашки. Он боялся поднимать глаза слишком часто, чтобы его жадный взгляд не привлёк лишнего внимания, а потому всё больше слушал да следил за тем, как уменьшаются горы еды на тарелках. Только когда темп поглощения пищи начинал снижаться, он поднимался, чтобы уйти до того, как его фигура станет празднующим интереснее, чем наполнение собственных животов.       А ему хотелось остаться.       Чтобы видеть, как сытый румянец раскрасит не только лица, но и округлившиеся животы, наполнявшиеся так туго слишком редко, чтобы это было привычным. Нет, конечно же, за столом обычно никто не расстёгивал рубашку дальше нескольких верхних пуговиц, не распахивал празднично расшитую жилетку, но во время своей второй и предпоследней вылазки Калеб издалека видел, как одна фигура торопливо покидала праздник, стыдливо прикрывая рукой округлившийся живот. Быть может, если бы тогда шло несколько человек, Калеб последовал бы за ними, но рисковать, преследуя одиночку, сосредоточенного лишь на том, чтобы его никто не видел, он не осмелился.       Никто из братии культистов никогда не испытывал подобного на себе, а потому наблюдать каждый раз было сродни открытию. Наблюдать за довольными лицами, слушать беззаботные речи, запоминать тяжелеющую пластику движений, лишь бы узнать, что же чувствуют те, кому это доступно - вот что было целью каждого пугливого визита в мир чужого счастья. Калеб не уставал напоминать себе об этом каждый раз, когда его взгляд задерживался на сытых фигурах дольше нужного, отчего тонкая острая игла стыда касалась его разума, призывая присмирить чувства. Но до конца погасить их не удавалось, от чего руки, помнившие коснувшийся их поток сока, принимались мелко дрожать.       И потому теперь он, почти незаметно даже от себя, постепенно уходил с главной площади. Всё чаще ему приходилось напрягать глаза, чтобы воровато разглядеть какую-нибудь деталь, всё слабее были запахи еды, доносившиеся до него, всё тише был гул сытых желудков, который культист мог только представить по рассказам других собратьев, бывших менее осторожными, но более удачливыми, ведь чтобы услышать подобное пришлось бы подсесть к трапезничающему почти вплотную. Конечно, ему было известно, как бурлит полное сока иделинов чрево, но Калеб не верил, что хоть что-то может сравниться с этим звуком.       По широкой дуге он обошёл несколько беседок, в которых, кто от солнца, кто от излишнего общения, прятались маленькие группки людей, развалившихся на скамьях вокруг столов, стоявших по центру под крышей, подобно святыне. Культиста нестерпимо тянуло ближе к ним, но усилием воли он заставлял ноги нести его прочь отсюда, за деревню и поля.       Он не хотел более задерживаться, потому как начинал чувствовать, сколь отяжелели веки, сплелись пальцы и спутались мысли, а сердце стало сбиваться от эмоций, которые полагалось держать за маской монолитного спокойствия сперва по обычаю ритуала, а затем для сокрытия себя среди людей. Только светло-серые глаза, лихорадочно сверкающие холодными стальными искрами, как два месяца на беззвёздном полотне чёрного неба, могли его выдать, и потому особенно тщательно он прятал взгляд, то опуская его, то путая и гася за полуопущенными ресницами.       Но чем полнее им овладевала усталость, тем больше был риск, что он не сможет столь тщательно следить за собой, а потому может случайно раскрыть себя. Но всё же пойти обратно кратчайшим путём, минуя беседки и расстеленную на тёплой земле ткань с компанией молодых людей, собиравшихся разводить костёр, чтобы осветить сумерки, когда те опустятся, он не мог.       Уже почти совсем уйдя от праздника, Калеб вновь поднял голову, осматриваясь, и остановился, будто запнувшись.       Зрелище, представшее его глазам в одной из крайних крытых беседок, было в такой же мере ожидаемым, в какой и неожиданно приятным для бешено застучавшего сердца. Одиноко сидевший там человек, судя по окружавшим его пустым и ещё полным тарелкам, вместо разговоров корпел над тем объёмом еды, с которым справлялась целая компания, но в беседке не было ни единого следа присутствия других людей. Культист каким-то образом сильно приблизился к этой беседке в сравнении с предыдущими, которые он миновал, и теперь видел, как от дыхания вздымается приятно пухлый живот угрюмого юноши, что как раз сделал несколько глотков из кружки, когда Калеб сделал ещё один беззвучный шаг.