Божественное провидение

      Когда удивительный незнакомец отставил в сторону очередную опустевшую тарелку, Калеб смог лишь беззвучно выдохнуть, восхищённый и оттого парализованный. Он стоял уже почти вплотную, но всё ещё оставался невидим для человека, который делал очередную передышку. Культист едва мог поверить, что простой юноша может съесть столько, не будучи ритуальным вместилищем сока иделинов.       А тот, будто чувствуя мысли культиста, вновь склонился над краем стола, пытаясь дотянуться до ещё одной тарелки. Вот только чужая рука была слишком коротка, а вес в животе слишком велик, чтобы его обладатель мог легко подняться. Тарелка так и оставалась бы вне досягаемости, если бы её за край не потянули выглянувшие из-под длинного рукава пальцы. Калеб не заметил, как оказался рядом на скамье. Просто для него помочь тому, кто пытается съесть больше, чтобы наполнить себя ещё туже, было столь естественно, что мозг даже не успел отправить поступившую телу команду на обдумывание. И только когда блюдо с пирожными, проползя по столу следом за рукой, остановилось, культист отдёрнул от посуды руку, как если бы тарелка была раскалена, и спешно двинулся, порываясь встать.       Это движение привлекло немного рассеевшееся от пресыщенности внимание Шагира - он не замечал стоящего рядом адепта культа в упор всё это время. Пока тот не заявил о себе этим экстравагантным образом.       Поехавшая по столу тарелка заставила вздрогнуть и резко повернуться. И Шагир... Утонул. Казалось, что на него смотрят два глубоких светлых провала, стальное на белом, будто огромное зеркало, отражение в котором падало куда-то в глубину, чтобы никогда не найтись. Левый глаз чуть светлее, почти снежный - на него упали отсветы фонаря, окрасив его бликами. Это было подобно тому, будто бы на Шагира смотрело само небо, а может быть, кто-то из его эфемерных обитателей. И он упал в это небо с головой, потерявшись настолько, что слабый шум голосов и боль в перерастянутом желудке отошли на второй план. Но незнакомец нарушил всё это очарование момента тем, что моргнул, чуть расширяя глаза в выражении шока. И банально попытался дать дёру.       Ещё б его кто отпускал. За не очень долгую жизнь Шагир хорошо выучил одну вещь. Дают - бери. Гёнеш отправил ему явно что-то неплохое в честь праздника, одного взгляда этих серых глаз было достаточно, чтобы понять. Поэтому юноша не стал упускать птицу удачи и буквально вцепился посланцу судьбы в руку, спрятанную до того под плащом.       И в первую секунду ничего не понял, но очень удивился.       Во вторую в смурной от сытости голове чуть прояснилось. Во-первых, оголивший руку плащ открыл не кожу, а второе одеяние - чёрное, как на похоронах, с тонкой серебристой вышивкой на рукаве. Спиралька и кружок с точкой внутри были смутно знакомы для глаз того, кто исследовал их всё детство. Во-вторых, "подарок судьбы" оказался и правда от Гёнеша.       Вот на этом моменте пришлось остановиться, и у Шагира разжались пальцы от осознания. Он. Держал. За руку. Служителя культа Гёнеша. Которого тут еще и не должно было быть, но это дело десятое - он только что потрогал культиста!       Взгляд Калеба метнулся следом за взглядом человека, и в момент его лицо, до того выражавшее лишь удивление, переполнилось ужасом. Он лихорадочно встряхнул руками, и длинные рукава вновь сокрыли его до самых кончиков пальцев, но даже так уже ничто не могло стереть тонкое мерцание серебряной нити на чернильно-чёрной ткани. Калеб прекрасно видел этот узор, лёгший в самую глубину чужих зрачков, откуда его уже нельзя было изъять. Сейчас он не мог ничего разобрать, кроме двух чёрных колодцев, в глубине которых, как сизый дым в ночном небе, таяли священные символы. И потому он даже и не подумал бежать, когда его запястье выскользнуло из распавшихся пальцев.       - Ты не должен был этого видеть. - В этот момент Калебу хотелось звучать ровно и властно, как их глава, но горло предательски сжалось, издав лишь жалкий хрип, так что культист придушенно закашлялся. Совершенно беззвучно, но на это уходило много сил, отчего он вновь опустился на скамью. Даже скорее опал, вцепившись побелевшими пальцами в доски.       Ситуация была совершенно ужасна, и в несчастной голове взивлся целый рой мыслей, ухватиться за которые было совершенно невозможно. Он должен был заставить этого человека молчать, но ведь соврать тому уже не получится, он явно узнал форменную одежду, которую носили только служители культа. А по тому, как он стремительно отпустил его руку, стоило открыться расшитому рукаву, Калеб уже мог представить, какой ужас поселил в сердце этого человека одним лишь своим присутствием. И знал, что лучшим спасением от страха люди всегда считали передачу его другому, так что до того, как новость о незримом присутствии культистов на всех праздниках облетела бы все дворы, по его представлению, оставались считанные дни.       - О, Гёнеш, что же я сотворил. - Беззвучно прошептал он в отчаянии.       Мысли же самой причины этих страданий метались где-то между экстазом и полным неверием в происходящее. Нет, Шагир в каждый ритуал старался подобраться к сцене, где происходило приношение жертвы, как можно ближе. Это стало таким обычным действием для него, что пару раз длинные полы ритуальных плащей и мантий, расшитые знаками солнца и земли, почти касались его лица, когда кто-то из служителей божества проходил по краю, но не спускался вниз, пока там были люди.       Но это было чем-то абсолютно иным по уровню ощущений. Человек бы не соврал, честно сказав, что прикосновение к давним причинам мечтаний ощущалось прикосновением к самому богу. Это было прекрасно настолько, что хотелось заплакать. Это чудесное создание не было творением фантазии, культист был осязаем и полностью реален.       И... Расстроен?       Да, обильная еда определённо плохо влияла на разум, отчего Шагир не сразу осознал, что его странный гость едва ли не плачет, спрятав лицо в ладонях. Это было настолько сюрреалистичным зрелищем, что юноша не нашел ничего лучше, чем попробовать осторожно прикоснуться к обтянутому тёмным плащом плечу. Даже сквозь два слоя ткани оно ощущалось острым, как лапки молодого воронёнка, и Шагира пронзило смутное сочувствие, которое он позволил себе выразить, едва не путаясь в словах от волнения: - Я... Я могу тебе чем-то помочь?       Калеб моментально замер недвижимым изваянием, стоило чужой руке лечь ему на плечо, и пошевелился лишь тогда, когда во вмиг опустевшей голове несколько раз повторился озвученный человеком вопрос.       - Ч-что? - Пересохшие губы с трудом удалось разлепить, так что вопрос вновь прозвучал тихо, и культист даже подумал, что его могли не услышать. - О чём ты? Как ты можешь мне помочь?       Поворачиваясь вслед за своим голосом, уже смелее вопрошал Калеб, чувствуя, как его начинает пробивать истеричная дрожь. - Разве ты можешь достать из своей головы воспоминание, а из груди - порождённый им страх? Разве ты теперь сможешь выходить из дома, как это делал раньше, не думая о том, что за каждым твоим шагом могут следить? Разве ты сможешь молчать о своём стра...       Горькая усмешка замерла на скривившихся тонких губах, когда культист, наконец обернувшись, одёрнул от лица руки и встретился со взглядом этого человека. Калеб несколько раз выходил за пределы их территории с официальным визитом в деревню, не связанным с ритуалом. Служители культа, как бы ни были отдалены от большинства мирских сует жителей деревни, всё равно нуждались в самом банальном и были вынуждены появляться на людях, чтобы купить часть провизии, инструментов и материалов. И не запомнить лица тех, кто провожал их по улице взглядами, было нельзя. А в этих глазах напротив не было ни тени страха.       Наоборот, подобные молодой листве на священном дереве, в которой запутался ломкий солнечный луч, распавшийся на множество разномастных крапинок, они теперь будто светились из самой глубины, в которую Калеб совсем недавно со страхом всматривался. Только в этот момент культист наконец смог глубоко вздохнуть и поразиться тому, сколь искренне сочувствующим и удивительно участливым казался держащий его юноша. - Как ты остаёшься столь спокоен, когда рядом с тобой я?       - А почему я должен быть напуган? - Шагир склонил голову набок, рассматривая странного паренька подобно птице. Он не вызывал у него страха, скорее лёгкий интерес с легкой толикой азарта. Как далеко возможно зайти с подарком судьбы? Можно ли его расспросить, или же он откажется? Попросить остаться, или уйдет? Что было вероятно, потому что служителя культа явно нервировало его обнаружение. С учетом того, что они обычно не появлялись на пиру, было понятно, почему. Но Шагиру мысль о том, что за его обжорством наблюдает кто-то из культистов... Это не то, что не пугало его, от этой идеи у него начинало сильнее стучать восхищенное сердце, жаждущее воплощения данной мечты. - Если ты ждал испуга, то ты выбрал явно не того человека.       И Шагир решился на маленькую хитрость, больше похожую на грубость. Но она могла помочь удержать незваного гостя не против воли.       Он поднял с придвинутого блюда одно из пирожных и откусил от него кремовую, чуть подтаявшую верхушку, не забывая смотреть в серые звёзды глаз напротив. Так, чтобы культист точно не упустил ни одной детали: как мелкие зубы снимают кусок крема, как человек облизывает губы и сглатывает, как пищевой комок скатывается в и без того тугой живот.       - Ну как же... - Совершенно растерянно пробормотал Калеб. Мысль о том, что все поселенцы, без исключения, боятся лишний раз показаться культистам, а уж тем более открыть при них рот, чтобы что-то в него положить, никогда прежде не подвергалась сомнению и только подтверждалась. А потому Калеб совершенно обомлел, когда юноша напротив него потянулся к пирожному.       "Этого не может быть, он сейчас опомнится..." - Пронеслось в голове. Но вместо того, чтобы опомниться, этот странный человек сделал укус. Калеб честно хотел бы сбежать, отвернуться или хотя бы зажмуриться, но даже его руки не смогли подняться к лицу, чтобы вновь закрыть глаза. Лишь бы не видеть, как тает на чужих губах крем.       За что Гёнеш послал ему это испытание? Зачем? Почему он должен теперь терпеть этот сладкий зуд внутри, от которого всё тело будто прошило разрядом молнии? А испытание будто читало его мысли через глаза, в которые он так нахально смотрел. Но Калеб с трудом мог сконцентрироваться на лиственных кольцах радужки, вместо того, против воли, следя за тем, как движется горло, проталкивая еду по пищеводу в уже начавший сопротивляться желудок. Вновь поднять взгляд было невероятно тяжело.       - Почему ты это делаешь? - В полном неверии прошептал он.       Шагир полностью наслаждался как сладким вкусом пирожного, так и тем, с каким трудом оно нашло внутри место. Живот был переполнен задолго до него, но юноша знал свои пределы, и они ещё не были достигнуты. Сладостное потакание своим тайным мыслям, да и природной склонности к перееданию раздвинуло его границы настолько, что с довольно молодым человеком мало кто сравнился бы в умении переполнить себя едой. К сожалению, часть прочитанной информации про традиции и особенности служителей культа Гёнеша за годы немного стерлась в его голове, но Шагир помнил, как горели глаза у адептов во время ритуалов. Если вид объедающегося человека не мог удержать незнакомца от ухода, то больше вариантов приблизиться к своей мечте у Шагира не было.       - Ты явно испытываешь дискомфорт, поэтому я просто пытаюсь сделать что-то, что тебя успокоит. - Слизав с пальцев крем, он посмотрел культисту в глаза. Каждый раз, когда эти распахнутые очи смотрели на него, казалось, что через них глядит сам бог. И уже одно это стоило всех попыток. Заметив, что его речь оставила собеседника в еще большем смятении, Шагир придвинулся ближе и вкрадчиво произнес, уложив чистую от еды руку на выпирающее брюшко: - Ты меня не пугаешь. Ты мне интересен.       Чувствуя, как внутри что-то приятно натянулось, Калеб проследил за этим жестом, отмечая, как полусогнутая рука лишь подчеркнула округлость живота этим движением. - Почему?       Запоздало Калеб подумал о том, что надо было пользоваться случаем и просить человека молчать, соблазняя или угрожая любыми методами, которыми он мог бы обеспечить это молчание. Но вместо этого ему вдруг захотелось продолжать разговор. Ведь если этот удивительный юноша говорит правду, то не случится ничего страшного, если перед тем, как запретить ему рассказывать о случившемся, культист немного с ним поговорит и понаблюдает. - Почему тебя не страшит то, что я вижу, как ты ешь? Другие люди в присутствии нас даже думать о еде боятся. Так что же питает твою смелость?       На этих словах взгляд Калеба вновь невольно соскользнул с приятно полного лица, обрамлённого неровно выгоревшими прядями, на куда более округлый живот. И спохватился: - Позволишь узнать твоё имя?       Человек усмехнулся этим бесхитростным вопросам. Что же питает его смелость? О, её питало желание, разраставшееся в груди жаром, а после оседавшее тяжелым комом в животе. Такое древнее и глубокое, что не было понятно потомкам их предков, выживавших в тяжелых условиях голода и жаркого зноя среди песков. Тогда, когда боги были злее, и их любовь надо было заслужить, не погибнув в пустыне и принеся поистине кровавые жертвы. Нынешний век стёр воспоминания об этих ужасах из народа Гёнеша почти до конца, не без участия его верных адептов. Но в некоторых воспоминания были живы, как в нем.       И он хотел любви. Любви божественной, необъятной и ласковой, выраженной в том числе и в эквиваленте пищи, даруемой им руками культистов каждой весной. Нет, не то, чтобы Шагир чего-то недополучил в своей жизни - наоборот, его можно было назвать одним из самых беззаботных жителей его поселения. Сын богатого торговца-кожевника, привыкший мало сеять и пахать, так как семейное ремесло всегда обеспечивало их звонкой монетой, и он мог бы перенять его в будущем, Шагир не знал сильных печалей. Но это желание, скорее радостное, чем горестное, было с ним столько, сколько он себя помнил. И присутствие рядом культиста, живого воплощения его рвения, заставляло сердце стучать чаще.       Хотя, возможно, оно колотилось так оттого, что не могло вынести прорвы съеденной пищи. Подперев рукой нежную щёку, Шагир задумчиво повернул блюдо со сладким полной стороной к себе и произнес: - Наверное, тебя удивит, если я скажу, что никогда и не боялся. Чувствовать любовь великого Гёнеша всегда казалось мне чем-то особенным, это не может пугать, ибо есть благо, которое мы просто не можем вынести в полной мере. А кто приближен к нему сильнее, чем его служители, не так ли?       Прищурив зелёные омуты глаз, он снова по-птичьи склонил голову, подчёркивая свой вопрос. И, будто спохватившись, поспешно ответил на забытый вопрос: - Можешь звать меня Шагир.       И замолк, глядя вопрошающими глазами на пока что не представившегося собеседника.       - Мои духовные братья знают меня как Калеба. - Культист сдержанно кивнул. Страх наконец начинал угасать из разума. Как большая волна, которая, нахлынув, когда начинает отступать, открывает выброшенные на берег маленькие сокровища, так и первые эмоции постепенно меркли, уступая место полноправному интересу. - Ты действительно удивляешь меня своими словами, до сего дня я не знал ни одного человека из поселения, кто понимал бы, что любовь Гёнеша может быть полноценно раскрыта смертной душе лишь тогда, когда её вместилище становится для неё слишком малым сосудом. Каждый год мы выбираем не жертву, а счастливца, но никто не понимает, какой подарок ему преподносит жребий. Но мы не осуждаем людей за то, что их слепит страх, это заложено в природе каждого из нас.       Калеб слегка сморщился, вспоминая, как всего минуту назад и сам едва мог осмыслять происходящее, слишком занятый мыслями, травящими сознание. - Для таких людей в том числе и нужны мы.       Культист ненадолго замолчал, думая, зачем он рассказывает об этом незнакомцу. В его сердце всегда жила тонкая игла наивной обиды на человеческий страх, от которого культ спасал поселение, уходя от людей и скрываясь столь тщательно, что некоторые вспоминали об их существовании всего на три дня в году. Но он знал, что каплю этого яда ежедневно с первым вздохом после пробуждения принимают все культисты, и оттого не чувствовал желания переливать кому-то свою боль лишь для того, чтобы узнать, что она ничем не отличается от чужой. Однако этот странный человек, представившийся Шагиром, не был приближённым служителем Гёнеша и вряд ли мог понять, почему культист всё ещё остаётся насторожен в речах и старается смотреть куда угодно, лишь бы не на живот паренька.       - Я должен просить тебя о молчании обо всём, что сейчас происходит, с самого того момента, как ты понял, что больше не сидишь здесь один. - Наконец сказал он и запоздало оглянулся, опасаясь, что к беседке мог приблизиться кто-то ещё. Но голоса других людей только постепенно отдалялись в густеющем вечере.       И в этот момент в Шагире взыграло лёгкое чувство жадности. Надкусив щедро посыпанную кусочками ягод верхушку следующего кекса, он на секунду будто бы задумался, на самом деле скорее вводя нового знакомого в томительное ожидание. Судя по тому, как подрагивали у Калеба руки, ответ его изрядно волновал. Ну или потому что, откусив щедрый кусок выпечки, Шагир прикрыл рот рукой, подавив сытую отрыжку, говорящую, что он уже почти дошел до предела.       - Что ж, я могу тебе предложить одну небольшую сделку из двух частей. - В этот момент культист как-то опасно побледнел, и Шагир поспешил его заверить, что не имеет злых намерений: - Не пойми меня превратно, но я впервые вижу служителей Гёнеша так близко, должен же и я поиметь выгоду, как и ты.       И он с улыбкой опустил взгляд на немного выкатившийся из-под рубашки живот, что натянул широкую одежду в средней части до того, что она задралась вверх.       - Ничего сложного, просто встреться со мной ещё раз, например завтра, пока ещё не начались работы. - Хлопнув себя по карманам штанов, парень поискал то, на чем можно было бы записать. И, найдя обрывок пергамента с угольком, бегло накидал несколько строк. - Это место далеко от поселения, так что нас там никто не застанет, приходи днём.       Тон его на секунду стал просящим - встретиться с культистом было пределом мечтаний Шагира раньше, и сегодня он планировал поймать птицу счастья. Не в клетку - Калеб всегда мог не прийти, уже по одному лицу Шагира было ясно, что никто ничего не узнает. Но хотелось надеяться, что его сердце всё же будет полно божественной любви настолько, что он пожалеет ждавшего эту встречу всю жизнь паренька.       - Ну а вторая просьба... - О, Шагир знал способ, которым мог и заслужить доверие культиста, и помочь себе, воплотив одну из давних детских фантазий. - Ведь твоя братия создана заботиться о тех, кто наполняет себя во имя Гёнеша, пусть я и не наполнен соком. Помоги и мне своей службой, пожалуйста.       И придвинулся ближе, едва ли не вжимаясь горячим пузом и растекшимися по скамейке ляжками в тощую фигуру адепта.       Вот это точно был запрещённый приём.       Калеб не был готов к подобному, так что самообладание вновь чуть не оставило его. Но на этот раз вместо того, чтобы бежать, он сам придвинулся теснее. - По древним преданиям пока первые поколения поселенцев ещё не познали, сколь опасными для них могут быть введённые во искушение служители Гёнеша, они сами приходили к нам. Чтобы наши руки не забывали прикосновений к полному чреву, мы каждый день выделяли несколько служителей, которые не были заняты прочими заботами, чтобы они помогали твоим людям. Чтобы даже те, кто никогда не вкусит сладкой любви нашего бога, всё равно чувствовали, что они им оберегаемы. И именно наши руки сообщали эту молчаливую любовь Гёнеша тем, кто наполнял себя не только пищей, но и радостью от того, что с этим они приближаются к нему.       Пока Калеб говорил, его руки вновь вынырнули из-под длинных рукавов. Ему хватило совсем небольшого движения, чтобы коснуться красноватой кожи самыми кончиками пальцев. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы чувствительные подушечки обожгло прикосновением, и культист плавно переместил их выше, дабы невесомо положить ладони на ту часть живота, которая ещё была скрыта рубашкой. Он уже не мог снова поднять взгляд, наоборот, лишь сильнее склонил голову, когда руки скользнули выше, изучая округлость живота, отчего капюшон окончательно отрезал его от необычайного свечения, которое теперь исходило не только из зелёных глаз, но будто и из остального лица Шагира.       Это не шло ни в какое сравнение с тем животом, тугим от переполнявшего его сока, что не выдержал давления и прикосновений чуть меньше суток назад. Но от осознания того, что человек, к которому он сейчас так прикасался, осторожно оглаживая, сам захотел этого, у Калеба почти что кружилась голова.       - Твоё молчание будет сполна оплачено, мой странный знакомый. - Одна рука культиста оторвалась от живота и ткнула пальцем в надкусанный Шагиром кекс, подталкивая выпечку к приоткрытому рту. - Но тогда тебе стоит понимать, что и я не захочу остаться в минусе по итогам нашей сделки.       И лежавшая на животе рука, наконец осмелела, довольно пройдясь по натянутой одежде.       Шагир усмехнулся и покорно откусил щедрый кусок сладости. Уж с чужой-то помощью оставшиеся блюда он одолеет. Тем более, не так уж и много их было. Стол наполняли большей частью пустые тарелки, полные, пожалуй, только обглоданными костями - всё остальное покоилось отяжеляющим весом в приятно округлом животе Шагира. Разве что оставленные на самый конец пира сладости, да вино, к которому тот не собирался притрагиваться, и без того немного пьяный от сытости, дожили до этого момента. Не то, чтобы Шагир жалел, что съел такую гору еды. Разум, плавающий в дымке обжорства, и привычный растягиваться через боль желудок лишь подталкивали его наслаждаться яствами дальше, особенно с помощью того, о ком он мог только мечтать ранее. Согласие культиста казалось сном, маревом пустыни, неизвестно, как пробравшейся в эти зеленеющие края.       Но Калеб был реален, как и его прикосновения вместе с играющими на струнах души речами. Видимо, служитель Гёнеша тоже по-своему измучился ожиданием того, кто бы от него не отшатнулся, и Шагир не собирался выпускать из рук эту черную, словно ночь, птицу счастья.       Хотя бы потому что у Калеба были просто невероятные руки. Шагир ожидал немного жестких от работы подушечек, мозолей и стертой кожи, которыми обладали все: кто пахал ли, сеял ли, рубил древесину или выделывал кожу. Но руки культиста были подобны шёлку. Они лишь немного погладили его живот сквозь одежду, а глаза Шагира уже расширили зрачки от того, насколько это было приятно. Словно мягчайшие пенные волны, ласкающие тело, они расстегнули рубашку и принялись скользить по коже, одним лишь этим словно делая её податливее. А ещё Калеб пах цветами. Тонкий аромат какого-то цветочного масла тянулся от его рук, сходя с них на кожу и впитываясь в поры, отчего начинала идти кругом голова. Да, это и впрямь было так же волшебно, как виделось Шагиру в мечтах.       С трудом впихнув в рот кусок следующей сладости, он счастливо прикрыл глаза, чувствуя, как с трудом раздвигающиеся сильнее стенки желудка перестают болеть и сходиться лёгкими судорогами от сытости под этими волшебными руками. Нет, он точно не понимал тех, кто не встречал свою судьбу новой жертвы с радостью. Одна лишь эта ласка стоила того, чтобы покинуть земную оболочку. И сейчас мысль о том, что он бы тоже мог закончить так, не выдержав сладчайшего сока иделинов, с почитающими его своими прикосновениями руками культистов, была особенно сладка.       Калеб был несколько удивлён тому, с какой уверенностью его рука ласкала растянувшуюся кожу. Никогда прежде он не проводил массаж в одиночестве, никогда даже не занимал ведущую роль, и впервые человек, млевший под его прикосновениями, получал удовольствие не от дурманящего сознание сока иделинов. Однако при этом сам Шагир выглядел едва ли не более счастливым, чем жертва даже в тот момент, когда до разрыва оставалось всего несколько минут и неподготовленное человеческое сознание уже не могло выдерживать подобного, почти полностью потонув в блаженном пресыщении. Когда его зрачки метнулись под верхние веки, культист чуть согнул пальцы и надавил, сообщая осторожное, но напористое прикосновение в самую глубь живота.       - Скажи мне, - осторожно начал он, подтягивая поближе к ним ещё одну пока не опустевшую тарелку, - что ты сейчас чувствуешь? Нам известен страх перед нами, как и его природа, и мы каждый год три дня видим, как любовь Гёнеша меняет не только тело, но и разум человека. Однако никто ещё из моих братьев, с кем я живу свой век, не встречал никого, подобного тебе, кто искал бы нашего общества, не вступая в него.       Калеб не мог не чувствовать, как под его рукой сладостно вздрагивает чужой живот, и на миг культист даже испугался, что мог случайно передать прикосновением несколько капель божественного сока. Но Шагиру это было не нужно, чтобы млеть.       Его живот, изнутри распираемый едой, а снаружи оглаживаемый руками, был невероятно чувствителен. Культист знал об этом и с каждым долгим прикосновением передавал то, насколько он благодарен Шагиру за то, что тот оказался достаточно нагл, чтобы задержать служителя Гёнеша в беседке. Калеб не мог сказать этого вслух, даже в собственные мысли не мог допустить слова о том, что он перечеркнул все негласные правила, выписанные вековой осторожностью, чтобы не просто наблюдать, но испытать то, что никто из культа не чувствовал столь давно, что истории о близких, лишённых страха встречах с людьми стали для них почти легендами.       - У тебя чудесные руки. - Ненадолго оторвавшись от медленного жевания пищи, Шагир осознал потерявшиеся в волнах блаженства слова культиста и улыбнулся. Массаж идеально снимал боль, оставляя так любимое им чувство тяжести и натяжения. К счастью, желудок человека всегда стремился принимать пищу, а не отторгать её, оттого его не мутило даже от чрезмерного пресыщения. Он мог чувствовать немного приевшийся, но всё ещё чудесный вкус бисквита на губах, ощущать, как обоняние ласкает нежный сладкий запах, а живот становится теплее и податливее с каждой долгой минутной, что требовались уставшему от жевания человеку на отдых между глотками. И ему было хорошо.       Язык от слабости и неги начал немного заплетаться, но, понимая, что вряд ли адептам Гёнеша приходилось слышать хвалебные оды от одурманенных до потери собственного "я" жертв, Шагир изо всех сил постарался найти силы поговорить. Ему как раз требовалось усилие, чтобы докончить последние пирожные на тарелке.       - Никогда ещё не встречал ни у кого таких мягких и нежных рук, даже у девушек. Словно меня ласкает, ох, не человек, а эфирное создание. И делает это так хорошо... - Калеб нажал костяшками на какую-то точку внутри, и Шагир прикрыл рот рукой, чтобы скрыть сытую отрыжку, которую умелые пальцы вытолкнули наружу. - О, Гёнеш, это приятно до одури.       - Наши руки пригождаются нам всего раз в год, но мы заботимся о них всё остальное время. - Калеба несколько сбил с толку нежданный комплимент. - Тот, к кому мы прикасаемся - священный сосуд, с которым следует быть бережным и ласковым, как и с фруктами, которые мы собираем с деревьев. Ведь в них чистая и незамутнённая ничем любовь самого Гёнеша. А с любовью можно быть только нежным, так что мы должны держать руки такими, чтобы нести это благословение одним прикосновением.       Культист пробежал пальцами вверх по животу, следя за рукой, пока взгляд вновь не упёрся в приоткрытые губы, в которые тут же ткнулось печенье. Слушать Шагира было приятно, своими речами он управлял ничуть не хуже, чем культисты - руками, но куда больше Калебу нравился звук, с которым небольшие зубы перемалывали еду, чтобы она потом скользнула в пищевод и осталась в желудке, расширяя его ещё немного. Изменения от столь малых поступающих объёмов глазами было почти невозможно увидеть, но пальцы Калеба прекрасно чувствовали, как всё туже и туже становилася кожа, по которой скользили чувствительные подушечки.       - И всё же, ты так и не сказал мне, чувствуешь ли ты что-то, кроме моих рук? - Посерьёзнел он. Как бы сытое спокойствие не красило приятное лицо напротив, как бы блеск прищуренных, как у кота, глаз, не был похож на переливы жирного густого масла, культист не мог не пытаться найти подтверждение тому, что Шагир его обманывает. Калеб очень хотел, чтобы человек на самом деле не врал ему, но не мог не допустить эту мысль.       Тихо хмыкнув, Шагир проглотил очередной ломтик сладости и придвинулся ближе, так, чтобы адепту пришлось с силой упереться пальцами ему в живот, продавливая тугую плоть до боли. - А разве твои привыкшие угадывать любую эмоцию жертвы глаза не видят, что я чувствую? Не видят, с каким удовольствием я принимаю твою ласку и службу моему переполненному чреву? Не видят, как на моих губах появляется улыбка, когда я съедаю ещё немного, чтобы сильнее почувствовать любовь Гёнеша? Не видят, как подаюсь навстречу твоим рукам, дарующим мне поистине божественное наслаждение?       И с каждым словом юноша придвигался всё ближе, пока его смеющиеся, мутные от сытости глаза не оказались совсем близко с двумя испуганными звёздочками, глядящими из-под капюшона, как у настороженного зверька. Усмехнувшись, Шагир с трудом дотянулся до края стола, едва не пошатнув его ставшим твёрдым от еды пузом, которое с трудом смягчил даже слой жира. Дотянулся, чтобы подцепить, не глядя, что-то съедобное, и показательно положить его в рот, глядя прямо на замершего Калеба.       В этот момент Шагир как никогда хотел, чтобы культист почувствовал его желание. Его сладостное томление и мечты, в которых он витал всю жизнь, удесятеряя их едой после ритуалов. Жаль, нельзя было просить о том, чтобы его избрали новой жертвой, чтобы не нарушать волю случая, ибо этот странный человек бы попросил. Зная, что в конце его будет ждать хоть и сладкая, но смерть - умолял бы, если бы так было можно. Но Шагир надеялся, что хотя бы вид того, с какой охотой он ест, развеет все сомнения Калеба.       Он не мог сказать адепту вслух сакральных слов, но он действительно желал безумного с точки зрения обычных людей исхода, ради которого был бы готов есть днями и ночами, преодолевая сопротивление земного тела - Шагир искренне желал лопнуть от переизбытка божественной любви.       И его горящий этой мечтой взгляд выражал всё.       - Есть разница между жертвой и желающим добровольцем. Жертва одурманена соком, она не владеет собой и своими желаниями с того момента, как пустота в желудке заполняется соком первых съеденных иделинов. Мы это знаем и следуем желанию не человека, а его новой природы, которая захватывает его всё сильнее и сильнее. - Рука Калеба очертила круг по верху живота Шагира. Он видел желание в чужом взгляде, но не мог поверить в то, что понимает его. Несмотря на все слова, сказанные этим юношей, несмотря на последнюю из множества тарелку, которая уже совсем скоро тоже должна была опустеть, он не мог допустить мысль, что сок иделинов точно плещется в чужих глазах, превращая их глубокую зелень в нечто неземное. - Но с тем, кто и без сока желает подобного, мы никогда не встречались. И потому я не могу угадывать твои желания, только предполагать. Может, они во многом и схожи с желанием тех, кто по воле жребия поднялся к нам, но тобой всё ещё руководит разум.       На секунду Шагиру даже стало жаль культиста, и он замолчал, пытаясь подобрать слова. Каково это, жить, зная, что никогда не познаешь искренней человеческой любви и понимания вне братии, по сути бывшей для адептов семьей. Гёнеш, как заботливый отче, конечно, поддерживает своих трудолюбивых сыновей, но не зря говорят, что человеку нужен человек. И как тяжело, наверное, жить, не имея возможности воплотить жгущую руки тягу к сосудам для сока священных фруктов, от которой не смог избавить культистов их покровитель... Эта участь постоянного одиночества в человеческом мире, добровольного затворничества показалась Шагиру настолько тяжелой, что на мгновение он испытал порыв обнять Калеба, чтобы передать ему всё тепло, которого тот лишился.       Но юноша сдержал себя, понимая, как неуместен будет такой жест. И вместо этого опустил в руку отодвинувшегося культиста последнее пирожное, тихо прошептав нескромную просьбу, которая, как Шагир надеялся, даст Калебу почувствовать его желание лучше: - Покорми меня?.. Пожалуйста.       Губы Калеба тронула слабая улыбка - то немногое проявление эмоций, которое было ему хорошо знакомо, и которое он мог, не боясь, показывать даже при обычных жителях деревни. Только если во время своих вылазок в деревню культисты слегка улыбались, чтобы окончательно не распугивать жителей каменно-спокойными лицами, то сейчас Калеб чувствовал, что улыбается совершенно иначе. Как у дрожи в руках после целого дня работы в саду не было ничего общего с дрожью от того, что пальцы окунулись в сок иделинов. - Я начинаю всё больше сомневаться в том, не сплю ли я сейчас в своей келье. Не бывает ведь так, чтобы люди сами приходили за тем, чтобы их кормили, когда они сами уже не могут от того, что у них заканчивается внутри место. А ты ведь всё равно просишь, хотя твой живот уже полон почти до предела.       Культист поднёс пирожное ко рту Шагира так, чтобы тому было удобнее откусывать. Неосознанно он подсел чуть ближе, так что теперь округлый живот юноши сминал его одежды, но культист этого не заметил. Слишком жадно он смотрел на то, как ест Шагир, как устало, но беспрерывно работают его челюсти. Он бы, может, и вовсе забыл о том, что вторая его рука гладит чужой живот, если бы это не было для него привычным настолько, что движение не приходилось контролировать.       - Только прошу тебя, не рассказывай об этом никому. - Вновь попросил Калеб, когда Шагир проглотил последний кусок пирожного.       Тот попытался было что-то сказать, но вместо слов у переевшего вырвалась лишь болезненная икота, от которой на секунду сдавило что-то внутри до рези. Человек тяжело вздохнул, пытаясь снять с диафрагмы напряжение, что трудно было сделать по понятным причинам. Но когда и это не помогло, он жалобно повернулся к культисту, будто прося его о помощи. Служитель Гёнеша уж точно знал, как справиться с этой напастью, мешающей сказать хоть слово между спазмами, от которых твердый от еды живот Шагира немного подпрыгивал и дёргался.       Конечно же, он бы ничего не сказал.       Шагир прекрасно понимал, несмотря на почти пьяное ощущение сытости, что болтать о культистах не стоит в принципе. Слишком отрицательным был отклик на его попытку заводить разговоры о них в детстве, когда маленький мальчик еще не понимал, почему взрослые меняют тему, стоит ему заговорить. Нет, конечно же, люди любили Гёнеша за всё, что он для них сделал. Достаточно было преодолеть неделю на лошади в сторону пустыни, чтобы понять, от какой участи они все были спасены. Люди не любили смерть, которая питала жизненной силой их божество. И разорвать их симбиоз было тяжело даже при желании - слишком мало времени прошло для того, чтобы образовались прочные торговые пути в страны за песчаными барханами, чтобы нежелающие могли уйти. Стечение событий заперло их вместе еще на многие столетия, и никто не был готов к ссоре.       Недовольным оставалось лишь тихо злиться на тех, кто косвенно нёс эту сладкую смерть во имя будущей жизни. Невысказанная, эта злоба не испепеляла, но обжигала, отталкивая от адептов Гёнеша обычных людей. И причинить благословлённым божеством, но проклятым своей ролью культистам худшую участь полного отверждения Шагир не хотел. И так лишь три дня, проходящих в тумане от поднимающихся в воздух испарений сока иделинов, они не чувствовали на себе это отвержение.       Ощутив, как под умелыми пальцами Калеба отпускает мучающая икота, человек отнял одну его руку и легко сжал в подобии рукопожатия.       - Мы заключили сделку, и я свою часть выполню. - Рука Калеба, напрягшаяся, словно он был готов снова вскочить и уйти, расслабилась от этих слов. И Шагир, подняв на нового знакомого взгляд, уверил его: - Я никому не расскажу, только приходи, пожалуйста.       - Ты должен не просто молчать, но и действовать так, чтобы о твоей вылазке никто не узнал. Ни у кого не должно быть не только твоих слов, но даже малейших догадок о том, что среди вас появляемся мы. Да и за тебя я тоже беспокоюсь - если кто-то прознает, что ты со мной видишься по своему желанию. Я не знаю людей в деревне так хорошо, как их можешь знать ты, но я не желаю тебе того же, что испытывают к нам. - Калебу немного льстило то, как Шагир поддаётся его ласкающей руке, но от того он ещё сильнее беспокоился за его слова. Культисту всё казалось, будто этот человек не осознаёт всю серьёзность возможных последствий, а потому он волновался не только за своих братьев и за себя, но и за юношу, который, казалось, не чувствовал никакой тревоги вовсе.       - Я приду. - Немного восстановив дыхание, продолжил Калеб, и его рука в ответ сжала ладонь Шагира. - Но позволь дать тебе совет: уходи из дома слегка голодным и в одежде, которая тебе чуть велика. - Культист не желал, чтобы их расставание запомнилось парню одними лишь тревожными предупреждениями.       Он позволил себе снова улыбнуться и, высвободив руку из рукопожатия, положил её на живот, чтобы хоть несколько секунд обе ладони ощущали тепло растянутых мышц, помогая им расслабиться.       - Не беспокойся ты так. - Шагир успокаивающе поднял руки и усмехнулся. - Я не собираюсь оглашать наше знакомство, но, если сам факт нашего общения всплывёт, у меня никаких сильных проблем не будет. Не то, чтобы я много с кем-то общался, а толкать товар лучшего кожевника в деревне я смогу и без всеобщей любви, поверь.       О том, что бережно оберегающего свою тайную мечту ото всех паренька и без того считали странным из-за отстранённости от обычных разговоров, вызывающих у Шагира скуку смертную, он на всякий случай умолчал. По крайней мере, если не рассказывать об обстоятельствах знакомства, то факт того, что именно Шагир умудрился сойтись с одним из культистов, был бы для всех весьма логичен: можно было скрыть интересы, но не аппетит и ползущую вверх с каждым годом цифру лишнего веса.       Который его обладатель не считал таковым, а потому последующие слова Калеба заставили его сердце затрепетать от радости и предвкушения. Умеют ли служители Гёнеша готовить так же хорошо, как и ухаживать за подношениями? Некоторые слухи приписывали им умение чуть ли не околдовывать чудесными яствами посильнее иделинов, в чем Шагир все же сомневался, поглядывая на тощие запястья Калеба, мелькающие в рукавах при движении. Но, как бы то ни было, уже сам по себе культист словно источал дурманящие миазмы, от которых все мысли в голове возвращались к тому, что он пообещал.       - Очень на это надеюсь, но всё равно советую тебе быть осторожнее. - Кивнул в ответ Калеб. Его руки поднялись вверх по животу. Культисту хотелось сделать что-нибудь ещё, куда более значимое, чем самый простой массаж, хотя и он один только уже вызывал внутри Калеба приятные колебания, которыми он хотел поделиться. Он был благодарен этому человеку за его предложение, ведь тогда культисту не пришлось бы делать то, о чём он не мог даже помыслить - просить кого-то о том, чтобы ему разрешили покормить человека. Это было для него чем-то столь личным и сокровенным, что его лицо едва не заливал стыдливый лихорадочный румянец, но вместо этого только всё та же чуть смущённая улыбка продолжала играть на губах.       Но она медленно угасла, когда ему пришлось вслед за опускающимися по склону живота руками потянуть подол рубашки, закрывая растянутую кожу.       - Мы должны расстаться до того, как тебя станут искать, чтобы никто не увидел меня ни в этой беседке, ни где-либо поблизости. - С сожалением объяснил Калеб. Он с некоторой грустью взглянул на неравномерно натянувшуюся на чужом животе ткань и ещё несколько раз провёл по ней рукой, расправляя, хотя куда больше чужой опрятности его волновали эти урывочные прикосновения. Будто они не договорились встретиться завтра, и это поглаживание было последним в его жизни.       - Тогда тебе лучше уйти первым, потому что я не смогу встать еще некоторое время. - Шагир кивнул на выступающее в руку адепта брюшко, которое явно обещало, что, как минимум, ближайший час ходить ему будет чрезвычайно тяжело. Целый день еды отяжелил юношу до того, что, попробуй он сейчас подняться на ноги - наверное, не смог бы даже привстать от тянущего вниз веса в животе, к которому был прикован жаждущий взгляд Калеба. Тот смотрел настолько жалобно, что на мгновение Шагир словно ощутил владеющий им божественный голод, изменивший свою форму до высокой тонкой фигуры, закрывшей лицо капюшоном посильнее. О, человек понимал это разочарование, хоть и немного иное - четыре года безрезультатного ожидания отдавали болью в его душе.       Наверное, именно поэтому Шагир почувствовал потребность как можно более мягко уверить Калеба в будущей встрече, которую двое странных молодых людей не могли дождаться уже сейчас: - Наше расставание не будет слишком долгим, обещаю.       - Завтра у нас будет больше времени. - В ответ пообещал Калеб, так и не находя в себе силы, чтобы отнять руки от этого прекрасного живота.       Но ему пришлось это сделать. Он даже зажмурился, чтобы глазами дополнительно не цепляться за приятную округлость, а когда стоя вновь открыл глаза, всё так же держа голову опущенной, снова встретился с чужим взглядом. Его грело, почти что обжигало чужое желание, похожее на его и до того противоположное, как отражение, что он не мог в него поверить. Но очень хотел, чтобы завтра у него получилось убедиться.       Напоследок его рука неуловимым жестом огладила лицо Шагира, стряхивая с подбородка несколько крошек, и затем Калеб отвернулся. Пока они сидели в беседке, снаружи успели разлиться сумерки, в которых маленькими звёздами вдалеке зажигались факелы, костры, а где-то особенно далеко, теряясь в полях и деревьях - и окна в домах тех, кто уже успел вернуться. Калеб на секунду даже замер, наслаждаясь мыслью о том, что это почти беззаботное благополучие возможно благодаря тому, как их братия, жертвуя своими чувствами, преданно служат щедрому Гёнешу, который, похоже, решил дополнительно осчастливить двоих своих сыновей.       Беседка быстро затерялась за деревьями, когда Калеб шагнул в темноту, но, уходя, он ещё несколько раз оборачивался, смотря на удаляющуюся расслабленную фигуру. На его лице продолжала играть мечтательная улыбка.