Божественное провидение

      Солнце нещадно слепило глаза, заставляя всех служителей храма прятаться в тень, чтобы избежать его горячих лучей. Несмотря на обширные кроны иделинов и близящуюся осень, воздух оставался горячим и тяжёлым, делая даже быстрых и проворных людей в чёрных мантиях медленными и вялыми. В этом году погода выдалась достаточно прохладной, но лето отыгралось на всех, отчего помощь культистов была особенно нужна. Обширные земли поселения, ставшего больше похожим на город, где с новеньких, недавно отстроенных стен из плотного белого песчаника свисали виноградные грозди и вьюнок, которому даже солнце было нипочём... Так вот, одной лишь работой жителей город больше не справлялся - за несколько десятков лет его земли и поля удалились от храма на огромные расстояния, и теперь без рук возросшего количества культистов было просто не справиться. Оттого, вернувшись, чтобы переждать дневную жару, те разбрелись по прохладным каменным коридорам и кельям.       Но один человек из большой группы вошедших отделился от них и направился в сторону сада, на ходу снимая с себя верхнюю часть мантии, под которой осталась простая, полностью чёрная одежда, не украшенная никакими знаками.       Деревья, среди которых сейчас было непривычно пустынно, приветственно шуршали листвой. Летом их поливали вместе с рассветом, до того, как солнце успевало набрать свою полную силу, так что днём сад часто пустовал. Обычным деревьям не было бы дела до присутствия людей, если те не ломали их ветви и не рубили стволы, но иделиновые деревья, по мнению культистов, были совершенно иными в этом отношении. Произрастая из тел людей, которые отдали свою душу Гёнешу, они забирали себе частичку телесной памяти тех, на чьих могилах были высажены, и лишь самые первые из них, выросшие из слёз Гёнеша, были лишены этого, но все равно прекрасны по-своему. От того обращение со всеми ними было особенно бережным, а каждый, кто трудился в саду, непременно говорил с деревьями. И не только от того, что так было положено, а потому, что те сами располагали к этому. Как их корни пили воду, так и сами они впитывали в себя то, что им говорили, и со временем у многих служителей культа появлялись свои любимчики, возле которых душе было особенно спокойно.       У Калеба - а это именно он шёл вглубь сада - за прошедшие десятилетия появилось много близких ему иделиновых деревьев, однако по-настоящему дорого ему было лишь одно. Все его братья знали имя этого дерева, ведь именно старая история о дружбе нынешнего настоятеля, бывшего тогда ещё совсем молодым, и юноши из деревни, стала тем мечом, что впервые за многие годы поразил страх в сердцах жителей поселения перед ритуалом и снова открыл им истинное его значение и красоту.       - Здравствуй, Шагир. - Калеб опустился на ковёр из травы - растения в саду не вяли даже зимой, а сейчас под ногами будто стелились волны сочной зелени и цветов. Тёплое дерево было шершавым, и на руке остались кусочки коры и мха, когда мужчина провёл по нему рукой. - Прости, что слишком мало прихожу к тебе этим летом. Так много забот перед праздником, так много всего, что иногда мне кажется, будто время летит сквозь меня...       Привалившись головой к иделиновому дереву, он мечтательно улыбнулся и посмотрел вверх, туда, где шелестела зеленая, сочная крона.       - Ты бы удивился, если бы увидел подготовку. Это будет самый грандиозный праздник урожая за последние годы на моей памяти. Жалко, что на твой мы не могли устроить такой же. - Глаза Калеба грустно нахмурились подобно затянутому тучами звездному небу, но лучик света пробился сквозь крону, осветив бледное лицо с острыми мужественными чертами, что со временем из угловатых и неловких стали похожи на холодное острие ножа. - Понимаю, тебе было мало дела до этого. - Соглашаясь со словами, которые лишь ему одному шептал ветер, кивнул Калеб. - Но мне бы всё равно хотелось, чтобы твоя жертва была окружена всеми почестями, которых тебя следовало бы удостоить. Без тебя ведь не было бы... всего!       На лице культиста расцвело вдохновение, как раскрывает лепестки под солнцем цветок. Действительно, добровольная жертва Шагира, о которой знали абсолютно все в деревне, не укладывалась тогда в головах, и некоторые пытливые умы настолько были потрясены этим, что постарались узнать, почему же юноша в день своей казни был поднят на помост таким счастливым. Кто-то сам разыскивал в библиотеке древние тексты, а кто-то в тайне от своих друзей и родных ходил в храм, чтобы поговорить со служителями Гёнеша. Некоторые же из них уже успели вкусить иделиновый нектар на празднике, и им не требовались ответы, ведь они смогли сами понять, чем же был ритуал.       Сок, который все считали просто ужасающим ядом, пленяющим тело и разум, оказался чем-то совершенно иным... Он не приковывал к себе своим неземным вкусом, а всего лишь открывал душу человека касаниям Гёнеша. И тогда уже сам вкусивший плод не желал расставаться с ним. Совершенно искренне и самозабвенно люди, не теряя себя, предавались любви к богу. Они могли не принять и отказаться, если бы захотели, ведь настоящая любовь не могла принуждать к себе. Но все шли на это. Все жертвы Гёнешу были добровольными, вот только ни одна не успела этого рассказать, ибо осознание приходило лишь на жертвенной плите, после прозрения, которое окутывало разум вместе с иделиновым соком. Просто Шагир был первым за многие годы, кто захотел полностью раствориться в этом ощущении, ещё даже не вкусив его.       - Спасибо тебе, старый друг. Принесу тебе вечером немного удобрений, чтобы твой будущий урожай превысил всё, что мы собирали до этого. - С нежностью Калеб похлопал ладонью дерево и поднялся. Пора было заниматься подготовкой к празднику, пока у него было немного времени до вечерней прохлады, влекущей за собой другие работы.       Уже сделав первый шаг, Калеб услышал за спиной негромкий шелест и обернулся. Рядом с тем местом, где он только что сидел, в траве лежал первый в этом году созревший иделин.